Необычное лето

Алла Борисовна сидела в своём кабинете за огромным столом, заваленным бумагами. Она не подняла головы, когда они вошли, — только спросила: — Чего вам? — Поговорить, — сказал Рома. — Говорите. — О прошлом годе. Ручка, скрипевшая по бумаге, замерла. Алла Борисовна подняла глаза. Взгляд её, обычно тяжёлый, как бетонная плита, сейчас был другим. Не злым. Усталым. — Садитесь, — сказала она. Они сели. — Что именно вы хотите знать? — Всё, — ответил Давид. — Правду. Алла Борисовна сняла очки, положила их на стол. Долго молчала, глядя в одну точку. Потом заговорила: — Её звали Лиза. Тринадцать лет. Приехала к нам в июле. Тихая, спокойная, никому не мешала. Рисовала. Всё время сидела у озера с альбомом. Она сделала паузу. — В ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое она ушла из корпуса. Камеры не работали — гроза была, свет отключили. Утром нашли вещи на берегу. Саму — только к вечеру. — Несчастный случай? — спросил Рома. — Так записано. — А на самом деле? Алла Борисовна посмотрела на него. Долго. Пристально. — На самом деле никто не знает. Она не умела плавать. Зачем пошла к воде ночью — вопрос, на который нет ответа. Записки не оставила. Ни с кем не ссорилась. Просто… ушла. — Почему нам не сказали? — голос Давида дрогнул. — Мы имеем право знать! Здесь дети! — Знаю. — Алла Борисовна опустила глаза. — Решение было не моё. Сверху сказали: никакой паники, никаких слухов, лагерь должен работать. Родители новых смен не должны знать. Иначе — закрытие. — И вы согласились? — У меня нет права не соглашаться. — Впервые в её голосе проступило что-то человеческое. Боль. — Я здесь тридцать лет. Это моя жизнь. Если лагерь закроют, дети просто поедут в другое место. Но те, кто здесь работает, — повара, уборщицы, охранники — останутся без работы. А им кормить семьи. Она помолчала. — Я каждый день думаю о Лизе. Каждую ночь. И каждое утро встаю и делаю свою работу. Потому что живые нуждаются во мне больше, чем мёртвые. В кабинете повисла тишина. — Что нам делать с детьми? — спросил Давид. — Они уже знают. Лев нашёл в интернете. — Значит, поговорите с ними. — Алла Борисовна снова надела очки. — Вы вожатые. Это ваша работа. Не скрывать, не врать, а объяснять. Настолько, насколько они готовы принять. — А если спросят, правда ли это? — Скажите правду. Девочка утонула. Это трагедия. Но лагерь — не место смерти. Лагерь — место жизни. И вы здесь для того, чтобы эту жизнь делать лучше. Она поднялась, давая понять, что разговор окончен. — У вас есть ещё вопросы? — Нет, — сказал Рома. — Спасибо. — Спасибо, — эхом отозвался Давид. Они вышли в коридор. Дверь за ними закрылась с мягким, почти беззвучным щелчком. — Врёт, — сказал Рома. Давид обернулся. — Что? — Она сказала не всё. Про ночь, про грозу, про камеры — возможно, правда. Но про Лизу… Она знает больше. — Откуда ты? — Она сказала «вопрос, на который нет ответа». Но когда говорила это, смотрела не на нас. На стол. На ящик. Левый верхний. — Думаешь, там что-то есть? — Думаю, она боится туда заглядывать так же, как и мы. Давид посмотрел на дверь кабинета. — Мы не можем просто взять и… — Не можем. — Рома покачал головой. — Сейчас не можем. Но мы вернёмся. — Когда? — Когда будем готовы услышать всё до конца. Они стояли в пустом коридоре. За окном светило солнце. Где-то вдалеке слышались детские голоса — волейбольная площадка, Тимофей, орущий «ДАВАЙ-ДАВАЙ-ДАВАЙ». — Ром, — сказал Давид. — М? — Ты поэтому пошёл в педагоги? Чтобы находить ответы на вопросы, которые никто не хочет задавать? Рома посмотрел на него. — Нет. Я пошёл, потому что в школе у меня была учительница. Она заметила, что я молчу не потому, что мне нечего сказать, а потому что меня никто не слушал. И стала слушать. — И что? — И я перестал молчать. — Рома убрал руки в карманы. — Хочу быть таким человеком для кого-то ещё. Давид смотрел на него. Солнце из окна падало на лицо Ромы, делая его почти тёплым, почти уязвимым. — Ты странный, — сказал Давид. — Ты уже говорил. — Я серьёзно. — Я знаю. Давид отвёл взгляд. — Пошли, — сказал он. — Дети ждут. — Пошли. Они пошли по коридору. Плечо к плечу. Почти касаясь друг друга. В этот раз никто не сделал вид, что не заметил.

***

Тихий час длился вечность. Давид пролежал на кровати, глядя в потолок, и думал о Лизе. О том, как она сидела у озера с альбомом. О том, как никто не заметил, что она уходит в ночь. О том, как тридцать лет работы Аллы Борисовны превратились в немой договор с совестью. Рома писал в блокноте. Не расписание, не списки — просто водил ручкой по бумаге, выводя какие-то узоры. Тимофей, вопреки обыкновению, не спал. Лежал на спине, смотрел в телефон, но не листал ленту — просто смотрел на тёмный экран. Никто не разговаривал. В половине четвёртого Давид встал, умылся и пошёл в холл. Дети уже стекались туда — кто с планшетами, кто с телефонами, кто с настольными играми, которые никто не открывал. Сеня рисовала что-то в скетчбуке, Карина читала мангу, Олеся сидела рядом с горшком (настоящим, принесённым из кабинета биологии) и шептала что-то своей воображаемой мандрагоре. Варя сидела на подоконнике. Она смотрела не в телефон, а на Давида. Давид сделал вид, что не замечает. Прошёл к столу, взял журнал, открыл на середине. Буквы расплывались. — Давид. Голос у Вари был ровный. Слишком ровный. — М? — Что случилось? — Ничего. — Ты врёшь. Он поднял глаза. Сестра смотрела на него в упор — теми самыми голубыми глазами, которые, казалось, видели всё, включая то, что он пытался спрятать на дне черепа. — Я не вру. — Ты врёшь, — повторила Варя. — Ты когда врёшь, у тебя левый глаз дёргается. Сейчас дёргается. Давид потёр левый глаз. — Просто устал. — Ты устал в первый день. Потом привык. А сейчас у тебя лицо такое, будто ты на похоронах был. — Она спрыгнула с подоконника и подошла ближе. — Что-то с лагерем? — Варь… — Что-то с детьми? — Нет. — Что-то с тобой? Давид молчал. Варя стояла напротив, сложив руки на груди. Тринадцать лет, рыжие волосы, упрямый подбородок. Маленький следователь, который не отстанет, пока не доберётся до истины. — Ты обещал, — сказала она тихо. — Что будешь говорить мне правду. — Когда я обещал? — Когда тебе было пятнадцать, а мне десять. Папа ушёл, ты сказал: «Если будет что-то важное, я скажу. Мы справимся вдвоём». Давид закрыл глаза. Он помнил. Тот разговор на кухне, мамины слёзы в спальне, и Варя — маленькая, с огромными глазами, которая ещё не до конца понимала, что происходит, но уже знала: что-то сломалось навсегда. — Я помню, — сказал он. — Тогда говори. Он посмотрел на неё. Потом оглядел холл — дети в телефонах, Тимофей, настраивающий колонку, Рома, сидящий в углу с блокнотом. Никто не смотрел на них. — Пошли, — сказал Давид. Они вышли на крыльцо. Солнце клонилось к закату, тени стали длинными. Где-то вдалеке кричали птицы — или не птицы. — В прошлом году, — начал Давид, — в этом лагере утонула девочка. Тринадцать лет. Её звали Лиза. Варя молчала. Смотрела куда-то в сторону леса. — Она сидела у озера, рисовала. А потом в одну ночь ушла и не вернулась. Никто не знает, зачем. Официально — несчастный случай. — А неофициально? — Неофициально — никто не говорит. Алла Борисовна знает больше, но молчит. Рома думает, у неё есть какие-то документы, но она не отдаст. — Вы спрашивали? — Да. — И что она сказала? — Что это была трагедия. И что наша работа — сделать этот лагерь местом жизни. Варя долго молчала. — Ты поэтому такой? — Какой? — Потерянный. Давид не нашёлся, что ответить. — Ей было тринадцать, — тихо сказала Варя. — Как мне. — Я знаю. — И ты боишься, что я тоже могу… ну… — Нет. — Давид резко повернулся к ней. — Нет, Варь. Я не боюсь, что ты утонешь. Ты плаваешь лучше меня. — Тогда чего? — Я не знаю. — Он провёл рукой по волосам. — Наверное, того, что мы никогда не узнаем правду. И того, что эта правда может быть хуже, чем мы думаем. Варя смотрела на него. — Знаешь, — сказала она, — когда ты утром будил нас подушками, я думала: какой же он дурак. А сейчас думаю: какой же ты… — она запнулась, — …честный. — Это комплимент? — Это констатация. Давид усмехнулся. Коротко, без веселья. — Ты прямо как Рома. — Это комплимент? — Я ещё не решил. Они постояли ещё немного. Солнце садилось, тени ползли по земле. — Я не скажу никому, — сказала Варя. — Про Лизу. Если ты не хочешь. — Спасибо. — Но если дети спросят — я не буду врать. — Я и не прошу. — Хорошо. Она развернулась, чтобы уйти, но на полпути остановилась. — Давид. — М? — Ты бы сказал мне. Если бы со мной что-то случилось. Да? Он посмотрел на неё. Рыжие волосы, голубые глаза, упрямый подбородок. Та же поза, что и пять лет назад на той кухне. — Да, — сказал он. — Сказал бы. Варя кивнула и ушла в холл. Давид остался на крыльце один. Через минуту рядом с ним кто-то встал. Он не оборачивался — знал, кто это. — Всё нормально? — спросил Рома. — Не знаю. Наверное. — Варя ушла не злая. — Она не умеет долго злиться. — Это хорошо. — Ага. Они молчали. Где-то в холле заиграла музыка — Тимофей наконец настроил колонку. Дети зашумели, задвигались. Жизнь продолжалась. — Ром. — М? — Спасибо, что пошёл со мной к Алле Борисовне. — Не за что. — Нет, правда. — Давид повернулся к нему. — Я бы один не спросил. Или спросил, но не так. Ты умеешь задавать вопросы, на которые нельзя не ответить. Рома смотрел на него. — Это комплимент? — Да. — Давид выдержал взгляд. — Это комплимент. Рома кивнул. Чуть заметно, почти неуловимо. — Идём в холл, — сказал он. — Тимофей обещал викторину по аниме. Если мы не придём, Сеня его съест. — Пусть ест. — Тогда нам придётся искать нового вожатого. — Это проблема? — Бумажная волокита. Давид фыркнул. — Идём. Они пошли в холл. Плечо к плечу. В этот раз Давид не сделал вид, что не заметил.

***

Костёр разожгли ровно в половине девятого. Пламя взметнулось вверх, осветив лица сидящих в кругу. Дети притихли — даже Сеня, обычно не умолкающая ни на минуту, смотрела на огонь с каким-то торжественным благоговением. Тимофей сидел у самого костра, подкидывая сухие ветки, и зловеще улыбался. — Ну что, — сказал он, — обещал страшные истории? — Обещал! — заорали сразу несколько голосов. — Тогда слушайте. Он сделал паузу, обводя взглядом круг. Софиты погасли, остался только огонь. Тени прыгали по лицам, превращая знакомые черты в нечто чужое. — Но сначала, — Тимофей вдруг улыбнулся и кивнул на Сеню, — у нас тут есть желающие начать? Сеня вскочила, чуть не опрокинув бревно, на котором сидела. — Я! Я хочу! — Давай. Она откашлялась, поправила кепку (которая, по легенде, всё ещё была кошачьим ухом) и начала тихим, таинственным голосом: — Сидит девочка дома одна. Ночь. Вдруг радио само включается. Ш-ш-ш-ш-ш… Треск. И голос такой страшный, низкий: «Девочка… спрячься… гроб на колёсах ищет тебя…» Дети замерли. Ира вцепилась в руку Ани. Антон перестал жевать ветку. — Девочка испугалась, — продолжала Сеня, входя в раж. — Бегает по квартире, не знает, куда спрятаться. А голос опять: «Девочка… гроб на колёсах тебя нашёл…» — Ой, мамочки, — выдохнул кто-то из младших. — Она залезла в шкаф. Сидит, дышит тихо-тихо. А голос: «Девочка… гроб въехал в твою квартиру…» Сеня сделала паузу. В тишине было слышно, как трещит костёр. — И тут… гроб въезжает в комнату. Сам по себе. На колёсах. Ездит по квартире, ищет её. Девочка сидит в шкафу, вся дрожит. А гроб туда-сюда, туда-сюда… — Сеня, — не выдержал Антон, — кончай уже! — А она, — Сеня понизила голос до шёпота, — нашла в шкафу сумку. Тяжёлую. Размахнулась — и как запустит в гроб! Все затаили дыхание. — Гроб — БАБАХ! — раскололся пополам! — И? — выдохнула Карина. — И оттуда вылезает Кощей Бессмертный. Весь в трухе, скелет с короной набекрень. Смотрит на развалины, чешет затылок и говорит… Сеня изменила голос на старческий, ворчливый: — «Только себе тачку купил, БМВ последней модели, и тут же она сломалась! Всё, сил моих нет. Отныне только Жигули. А не это вот всё…» Пауза. А потом кто-то фыркнул. Потом засмеялся Антон. Потом Карина, а следом Олеся, и уже через минуту хохотал весь круг. — Это была страшилка?! — сквозь смех выкрикнул Лев. — А что? — обиженно надулась Сеня. — Страшно же было! Гроб! На колёсах! — А Кощей? — А Кощея жалко! У него машина разбилась! — Ты издеваешься, — простонал Тимофей, утирая слёзы. — Я готовился, я свои истории хотел рассказать, а ты… — А ты расскажи! — тут же подскочила Сеня. — Давай, удиви нас! Тимофей посмотрел на неё, на хохочущих детей, на костёр. Потом вздохнул и улыбнулся. — Ладно. Моя очередь. Он откашлялся, поправил воображаемый галстук и начал: — Значит, так. Ехал однажды поезд… — Страшно? — уточнила Олеся. — Очень. Там про призраков. — А про нашу девочку с радио? — Про неё уже было, Сеня монополизировала тему гробов. — Я не монополизировала, я открыла сезон! — Тише, — сказал Рома, и почему-то все сразу замолчали. Он сидел чуть поодаль, у самого края круга, и огонь освещал его лицо неровными вспышками. Давид смотрел на Рому и думал о том, что сказала Варя на крыльце: «Ты прямо как Рома». Он всё ещё не решил, комплимент это или нет. — Рассказывай, — сказал Рома Тимофею. — Мы слушаем. Тимофей кивнул, откашлялся и начал: — Ехал однажды поезд. Ночной. Из Москвы в Петербург… Пламя костра взметнулось вверх, тени затанцевали быстрее. Дети придвинулись ближе. Кто-то натянул плед на плечи. Давид слушал вполуха. Он смотрел на Рому, который смотрел в огонь, и думал, что завтра будет новый день. И послезавтра. И ещё много дней. А где-то там, в темноте, молчал малинник. Но сегодня о нём никто не вспоминал.