Необычное лето

Столовая встретила их запахом манной каши и всеобщим хаосом. Двадцать четыре ребёнка пытались одновременно найти свои места, не находили, пересаживались, толкались, спорили, кто с кем сядет, и всё это под невозмутимым взглядом Аллы Борисовны, стоящей у раздачи. Она ничего не говорила. Она просто смотрела. Этого было достаточно, чтобы уровень шума не перерос в децибелы, опасные для жизни. — Третья комната за первый стол, — скомандовал Рома, сверившись с блокнотом. — Четвёртая — за второй. Первая и вторая — за третий и четвёртый. Старшие — ближе к окну. — А почему старшим окно? — возмутился Лев. — Потому что вы старшие. Подавайте пример. Лев хмыкнул, но спорить не стал. Сели. Давид обводил взглядом зал и вдруг заметил кое-что странное. Олеся сидела за своим столом. Зайца она оставила в комнате, но вид у неё был по-прежнему отсутствующий. Она смотрела в тарелку так, будто там крылся ответ на главный вопрос жизни, вселенной и всего такого. Сеня рядом уже вовсю обсуждала с Кариной, как бы им достать яблоки для полноты образа Рюка. — Ангелина, — тихо сказала Олеся. Та обернулась. — А? — Ты на стуле стояла. — Да. — И говорила басом. — Да. — Ты же обычно… тихая. Ангелина помолчала. Потом чуть заметно улыбнулась. — Просто никто не просил меня быть громкой. Олеся посмотрела на неё долгим взглядом. Кивнула. И впервые за утро взяла ложку. Давид переглянулся с Ромой. Рома сделал пометку в блокноте. Тимофей, сидящий через проход с Варей и уплетающий кашу за обе щёки, ничего не заметил — он был занят спором о том, кто круче, Наруто или Саске. — Спойлер: никто, — говорила Варя. — Там весь прикол в том, что они оба идиоты. — Грубо, но справедливо, — кивнул Тимофей. После завтрака Алла Борисовна подозвала их к себе. — Первый день прошёл, — сказала она. — Никто не пострадал. Похвально. — Она помолчала. — Сегодня знакомство с территорией. Проведёте экскурсию, покажете корпуса, кружки, медпункт. Без самодеятельности. — А что считается самодеятельностью? — осторожно спросил Давид. — Всё, что я не одобряла лично. — Понял. Она посмотрела на него поверх очков. Взгляд был долгий, изучающий. — Кудыкин. — Да? — У вас сестра в отряде. — Знаю. — Это плюс и минус одновременно. Плюс — она может помочь найти подход к другим детям. Минус — она будет проверять вас на прочность каждый день. — Я справлюсь. — Посмотрим. Она развернулась и ушла. Григорий Степанович, маячивший за её спиной, торопливо черканул что-то на планшете и поплёлся следом. — Она всегда такая? — спросил Тимофей. — Всегда, — вздохнул кто-то из проходящих мимо детей. Это оказался Егор. Он нёс поднос с грязной посудой и выглядел так, будто работа в столовой — естественная часть любого утра. — Ты чего здесь? — удивился Давид. — Дежурство. — Егор поставил поднос на мойку. — У нас график. Сегодня я и Толик. — Толик где? — В корпусе. Сказал, часы кому-то чинит. — Кому? — Воспитателю. — Егор помолчал. — Григорию Степановичу. Давид моргнул. Тимофей присвистнул. — А он умеет? — Сказал, что разберётся. — Егор пожал плечами. — Я пойду. — Иди. Егор ушёл. Тимофей посмотрел ему вслед. — Странный пацан. Слишком серьёзный для двенадцати лет. — Или слишком много видел, — тихо сказал Рома. Тимофей обернулся. — Чего это ты вдруг? — Ничего. — Рома закрыл блокнот. — Идёмте готовить экскурсию. — А что готовить? — Давид всё ещё смотрел на дверь, за которой скрылся Егор. — Территория сама себя покажет. — Территория — да. А дети — нет. Давид перевёл взгляд на Рому. — Ты о чём? Рома выдержал паузу. — О том, что малинник всё ещё там. И дети всё ещё про него спрашивают. — Он убрал блокнот в карман. — И если мы не покажем им лагерь сами, они пойдут исследовать его без нас. Ветка. Хрустнула где-то там, за окном. Или показалось. — Значит, — сказал Давид, — показываем всё. Кроме малинника. — Кроме малинника, — кивнул Рома. — А если спросят? — подал голос Тимофей. — Скажем, что там склад. — Чего? — Варенья. Тимофей хмыкнул. — Сойдёт. Дети не любят склады. Там скучно. — А если проверят? — Не проверят. Им лень. Давид посмотрел на Тимофея. Тимофей смотрел на него с абсолютно честным выражением лица, за которым крылась полная, безоговорочная уверенность в своей правоте. — Ладно, — сказал Давид. — Идём. Они пошли собирать детей на экскурсию. А за окном, у самой тропинки, ведущей в лес, ветер снова качнул малиновые кусты. Или не ветер.

***

— Итак, — Рома развернул лист, который им вручил Григорий Степанович перед выходом, — кружки. Они стояли на крыльце столовой, пока дети доедали завтрак. Солнце уже поднялось, обещая жаркий день, но от леса всё ещё тянуло утренней прохладой. — Театралка, рисование, волейбол, математика, робототехника, танцы, — перечислил Давид, заглядывая через плечо. — Шесть штук. Нормально. — А теперь плохая новость, — Рома перевернул лист. Там было дописано от руки, мелким, но твёрдым почерком Аллы Борисовны: Практиканты закреплены за театральным кружком. Остальное ведут штатные педагоги. Вопросы не задавать. — Мы только театралка? — уточнил Тимофей. — Только театралка. — А кто ведёт остальное? — Вопросы не задавать, — напомнил Рома. Тимофей присвистнул. — То есть мы теперь главные по драме. В прямом смысле. Давид выхватил лист, перечитал, перевернул, будто надеясь найти с обратной стороны приписку «шутка, на самом деле вы главные по робототехнике». Но нет. Только театралка. — Я не умею ставить спектакли, — сказал он. — Я тоже, — отозвался Рома. — А я умею, — вдруг сказал Тимофей. Давид и Рома одновременно повернули головы. — Чего? — Ну, — Тимофей пожал плечами, — в школе в театралку ходил. Два года. Пока не выгнали. — За что? — За то, что переделал «Горе от ума» в киберпанк. Пауза. — Чацкий был андроидом, — добавил Тимофей. — София — хакершей. Фамусов — корпоративным магнатом. Это была гениальная постановка, просто учительница не оценила. Давид закрыл глаза. — Значит, мы обречены. — Или спасены, — возразил Тимофей. — Зависит от того, хотите вы скучный спектакль про школьную жизнь или нечто такое, от чего у Аллы Борисовны случится культурный шок. — Мы хотим, чтобы никто не пострадал, — сказал Рома. — Ну, это скучно. — Мы — вожатые. Нам положено быть скучными. Тимофей открыл рот для возражения, но в этот момент дверь столовой распахнулась, и наружу хлынули дети. — Куда идём? — тут же подскочила Сеня. — Экскурсия? А малинник покажете? А говорят, там за корпусами старый фонтан есть! А в нём будто бы кто-то утонул! А правда? — Нет, — сказал Давид. — А что нет? Что не покажете или что не утонул? — Всё нет. Сеня разочарованно выдохнула, но отставать не собиралась. Она вообще, кажется, не собиралась отставать ни от кого и никогда. — А театралка где? Я записалась уже! И Карина, и Ангелина, и Олеся! Мы хотим ставить «Тетрадь смерти»! — Нельзя ставить «Тетрадь смерти», — машинально ответил Давид. — Почему?! — Потому что это… — он запнулся. — Это непедагогично. — А что педагогично? «Репку»? Давид посмотрел на Рому. Рома посмотрел в блокнот. Тимофей за спиной Давида активно делал знаки Сене — «потом, потом, я всё улажу». — Мы обсудим репертуар позже, — твёрдо сказал Рома. — Сейчас — стройтесь на экскурсию. Сеня нехотя отошла, но взгляд её горел предвкушением. — Спасибо, — выдохнул Давид. — Не за что. — Рома сделал пометку. — Отложили неизбежное на час. Может, за час случится чудо. — Какое? — Не знаю. Землетрясение. Нашествие саранчи. Чтобы мы не ставили «Тетрадь смерти» на лагерной сцене. — А если всё-таки поставим? — задумчиво спросил Тимофей. — Нет, ну реально, это же мощно. Лайт Ягами в пионерском галстуке… — Нет. — Но… — НЕТ. Тимофей вздохнул. — Вы душители творчества. — Мы вожатые. Это одно и то же. Экскурсия заняла час с небольшим. Рома вёл группу чётко, как на параде: корпус за корпусом, кружок за кружком. Дети смотрели, запоминали, задавали вопросы. В математический кружок записался Лев («мне всё равно, а там тихо»). В робототехнику — Толик и, неожиданно, Илья, который до этого вообще никак не проявлял интереса ни к чему, кроме телефона. Волейбол собрал почти всех мальчишек и пару девочек. Рисование — Василису и Анетту. Танцы — Ангелину и, к всеобщему удивлению, Антона. — Ты же в футбол хотел, — напомнил Матвей. — Футбол летом, — важно ответил Антон. — А танцы — это на всю жизнь. Матвей посмотрел на него как на предателя, но спорить не стал. К концу экскурсии у театралки было уже восемь записавшихся. — Это много, — сказал Давид. — Это потенциал, — возразил Тимофей. — Это восемь детей, которые будут требовать от нас постановки. — Мы справимся. — Ты правда так думаешь? Тимофей посмотрел на него. Улыбнулся. И вдруг стал серьёзным. — Слушай, рыжий. Я, может, и придурок, но я не хочу, чтобы эти дети вспоминали лагерь как место, где им было скучно. — Он помолчал. — Я свои смены помню. Там было круто, потому что находились взрослые, которым было не всё равно. Даже если они ставили киберпанк-Грибоедова и их за это выгоняли. Давид смотрел на него. — Ты поэтому пошёл в педагоги? — Я пошёл, потому что мама сказала: «Иди, хоть на людей посмотришь». — Тимофей усмехнулся. — Но теперь думаю: а почему нет? Рома, стоявший рядом, молчал. Но в блокнот ничего не записывал. — Ладно, — сказал Давид. — Значит, театралка. — Театралка, — кивнул Тимофей. — И мы не ставим «Тетрадь смерти». — Ну, это мы ещё посмотрим. Давид закатил глаза, но беззлобно. Солнце поднялось выше. Где-то за корпусами, у малинника, снова хрустнула ветка. Но в этот раз никто не обернулся.

***

Расписание родилось не сразу. Сначала Рома набросал черновик на чистом листе блокнота — стройными колонками, с ровными промежутками. Давид заглянул через плечо и сказал, что это выглядит как расписание тюремного режима. Рома стер «подъём» и написал снова, каллиграфически. Тимофей предложил добавить графу «время для бессмысленного веселья», но ему объяснили, что это называется «свободное время» и оно уже есть. — Свободное время — это не бессмысленное веселье, — возразил Тимофей. — Это просто время, когда ты ничего не делаешь. А бессмысленное веселье — это когда ты делаешь фигню и получаешь от этого кайф. — Разницу уловил, — сказал Давид. — Но в расписании так писать нельзя. — Почему? — Потому что Алла Борисовна увидит. — А, ну да. В итоге сошлись на нейтральном варианте. 08:00 — Подъём («Без вариантов», — написал Рома. Тимофей пририсовал в углу маленький будильник с треснутым циферблатом.) 08:30–09:00 — Завтрак («Дети должны есть», — объяснил Давид. «А вожатые?» — уточнил Тимофей. «Вожатые успевают между детьми и раздачей». Тимофей вздохнул.) 09:10–10:30 — Театральный кружок («Или “Театралка”, как они говорят», — поправил Давид. «Будем учить актёрскому мастерству», — мечтательно протянул Тимофей. «Будем учить не убивать друг друга во время репетиций», — уточнил Рома.) 11:00–13:00 — Прогулка («Куда?» — спросил Тимофей. «Куда глаза глядят», — ответил Давид. «Глаза должны глядеть в обход малинника», — добавил Рома, и все согласно замолчали.) 13:30–14:00 — Обед («Горячее обязательно», — напомнил Рома. «Компот», — приписал Тимофей и нарисовал кружку.) 14:00–15:00 — Тихий час («Будут ли дети спать?» — спросил Давид. «Будут лежать тихо, потому что Алла Борисовна лично обходит корпуса», — ответил Рома. «Гениально», — восхитился Тимофей.) 15:30–17:00 — Свободное время в холле («Квесты, викторины, настолки», — перечислил Давид. «Или просто сидеть и смотреть в стену, если сил нет», — добавил Тимофей. «Это тоже свободное время», — согласился Рома.) 17:10–18:00 — Прогулка («Снова?» — ужаснулся Тимофей. «Дети должны дышать свежим воздухом», — назидательно сказал Давид. «Я тоже ребёнок», — напомнил Тимофей. «Тогда дыши».) 18:10–18:40 — Ужин («И компот», — снова приписал Тимофей.) 19:00–20:00 — Свободное время («Уже второе», — заметил Рома. «Вечером оно другое», — отмахнулся Давид. «Чем?» — «Темнотой».) 20:30–22:00 — Костёр («С песнями?» — «С песнями». — «С гитарой?» — «Гитары нет». — «Без гитары?» — «Будем петь а капелла». — «Дети сбегут». — «Тогда с гитарой, я что-нибудь придумаю», — сказал Давид и сам удивился своей смелости.) 22:30 — Отбой («И никаких “ещё пять минут”», — строго написал Рома. «Конечно», — хором ответили Давид и Тимофей, прекрасно зная, что «ещё пять минут» будут каждый вечер.)

***

Расписание повесили на доску в холле. Дети собрались вокруг, читали, перешептывались. Сеня тут же подсчитала, что театралка занимает всего полтора часа в день, и потребовала добавки. Ей объяснили, что полтора часа — это предел человеческих возможностей, особенно когда репетируешь «Тетрадь смерти». — Мы ещё не утвердили «Тетрадь смерти», — напомнил Давид. — Но могли бы, — парировала Сеня и убежала обсуждать костюмы с Кариной. Лев долго смотрел на графу «тихий час», потом перевел взгляд на вожатых. — А если я не хочу лежать? — Ты можешь читать, — сказал Рома. — Или рисовать. Или просто думать о чём-нибудь хорошем. — А можно чинить технику? — Технику — в свободное время. Лев кивнул. Кажется, его устроило. Вика с Дашей синхронно изучили расписание и так же синхронно пожали плечами — их всё устраивало, лишь бы не трогали. Ира стояла рядом с Аней и Кирой, вчитываясь в строчку про костёр. — А костёр — это обязательно? — тихо спросила она. — Не обязательно, — ответил Давид. — Но обычно все ходят. Там рассказывают истории, поют песни… Ты не любишь костры? — Я не люблю темноту, — прошептала Ира. Аня тут же взяла её за руку. — Мы сядем рядом. И я принесу фонарик. Ира кивнула, не поднимая глаз. Но руку не убрала. Давид смотрел на это и думал: интересно, а кто-нибудь вообще спрашивал этих детей, чего они боятся на самом деле? Не малинника, не старых фонтанов и не шепчущихся кустов. А просто — темноты. Одиночества. Того, что их не услышат. — Всё будет хорошо, — сказал он. Ира подняла глаза. — Правда? — Правда. Она не улыбнулась. Но кивнула. Вечером, когда дети разошлись по комнатам, Тимофей лёг на кровать и уставился в потолок. — У нас есть расписание, — сказал он. — Да, — ответил Рома, аккуратно складывая блокнот на тумбочку. — У нас есть план. — Есть. — У нас есть восемь детей в театралке и ни одной идеи, что с ними делать. — Это мы решим завтра. — А если не решим? Рома помолчал. — Значит, послезавтра. Тимофей перевернулся на бок. — Слушай, питерский. — М? — А ты всегда такой спокойный? — Нет. Иногда я волнуюсь. — И когда это бывает? Рома посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Когда ничего нельзя запланировать. Тимофей хмыкнул. — Тогда ближайшие три месяца ты будешь волноваться постоянно. — Я знаю. — Рома отвернулся к стене. — Я уже привык. Давид слушал этот разговор лёжа, глядя в тёмное окно. Там, за стеклом, снова шумел лес. Или не лес. Он подумал о том, что завтра у них первый полноценный день. Что восемь детей ждут от них чего-то важного. Что Ира боится темноты, Егор не любит, когда обижают, а Сеня просто хочет, чтобы её наконец услышали. И что малинник всё ещё там. — Ром, — позвал он. — М? — Ты правда думаешь, что мы справимся? Пауза. — Правда. — Почему? — Потому что у нас есть расписание. Давид фыркнул. — Это не ответ. — Это лучший ответ, который у меня есть. Давид закрыл глаза. — Ладно. Спокойной ночи. — Спокойной. В коридоре стихли последние шаги. Где-то далеко скрипнула половица. — Тимофей, — позвал Давид. — А? — Ты спишь? — Уже нет. — Спасибо. За то, что пошёл в театралку. Тимофей молчал долго. Потом сказал: — Не за что, рыжий. Это я себе должен. И через минуту задышал ровно. Давид повернулся к стене. За окном ветер качнул ветку. Или не ветер.