Не одна

Ночь на Пандоре редко была по-настоящему тёмной. Даже сейчас джунгли светились мягким биолюминесцентным сиянием, словно сама Эйва не позволяла миру утонуть во мраке. Но в эту ночь свет казался блеклым, тревожным — его перебивал дым. Наяла была рядом с матерью. Сеяра склонилась над раненым охотником, её пальцы уверенно двигались, накладывая повязку, шепча слова успокоения. Вокруг слышались стоны, приглушённые всхлипы, быстрые шаги — племя не спало. — Держись, — тихо сказала Сеяра, прижимая ладонь к плечу раненого. — Эйва с тобой. Наяла передавала травы, воду, бинты. Её движения были быстрыми, точными, но внутри всё рвалось наружу. Каждый крик отзывался в груди болью. А потом раздался треск. Где-то на окраине поселения рухнула лиана-переход. За ней — ещё одна. Кто-то закричал, предупреждая об опасности, но было поздно: огонь охватил деревянную платформу, вспыхнув резко, будто его ждали. — Нападение! — прокатилось по ветвям. Это не был лобовой удар. Не было армии, не было клича войны. Нападавшие появлялись и исчезали, как тени: резали крепления, поджигали хижины на краю, исчезали в листве. Удары были точечными, выверенными — слишком выверенными для случайного налёта. — Они знают наши тропы… — выдохнул кто-то рядом. Наяла схватила лук. Сердце колотилось так, что заглушало шум вокруг. — Я пойду, — сказала она, уже делая шаг вперёд. — Нет. Голос Таука прозвучал резко. Он появился рядом неожиданно, высокий, напряжённый, с копьём в руке. Его взгляд на мгновение задержался на дочери — и в этом взгляде было слишком много. — Ты останешься здесь. — Отец, они нападают на наш дом! — Наяла сжала древко лука. — Я могу сражаться! — Я знаю, — тихо ответил он. — Именно поэтому ты не пойдёшь. Сражение длилось недолго. Нападавшие отступили так же внезапно, как появились. Оставив за собой страх, дым и кровь. На рассвете старейшины собрались у Древа Жизни. Лица были мрачными, голоса — напряжёнными. — Это была проверка, — сказал один из них. — Они прощупывают нас. — Или провокация, — возразил другой. — Кто-то хочет, чтобы мы ответили первыми. — Мы не можем сидеть сложа руки! — вспылил третий. — Люди вернулись, враги множатся, а теперь ещё и это! Наяла стояла в тени, прислушиваясь. Каждое слово впивалось в неё, как заноза. — Мы укрепим границы, — сказал Таука. — Усилим дозоры. Я не позволю страху разорвать племя изнутри. — А если страх уже внутри? — раздался голос. Ривак вышел вперёд. Спокойный. Сдержанный. Его глаза внимательно скользнули по собравшимся. — Мы теряем на’ви, — продолжил он. — Наши дома горят. А враг уходит безнаказанно. Может быть, дело не только во внешней угрозе? В зале повисла тишина. — Говори прямо, брат, — холодно сказал Таука. Ривак чуть склонил голову. — Я лишь задаю вопросы, которые задаёт народ. Старейшины переглянулись. Кто-то нахмурился. Кто-то промолчал. Этого снова оказалось достаточно. Вечером они встретились наедине. — Ты играешь опасно, — сказал Таука. — Нет, — спокойно ответил Ривак. — Это ты играешь, делая вид, что всё под контролем. — Ты сеешь страх. — Я его использую. Ривак сделал шаг ближе. — Племени нужен порядок. А ты больше не можешь его дать. После ночного нападения племя больше не было единым целым. Днём на платформах стало тише, но напряжение ощущалось в каждом взгляде, в каждом шёпоте. На’ви собирались группами — не так, как раньше. Одни держались ближе к Древу Жизни, другие — к окраинам, где чаще звучали слова Ривака. Он не призывал к бунту. Не требовал крови. Он говорил о порядке. — Мы больше не можем закрывать глаза, — произнёс он, обращаясь к охотникам. — Наши враги знают наши тропы. Значит, кто-то допустил это. Вопрос лишь в том — по неосторожности или по самонадеянности? — Ты обвиняешь вождя? — резко спросил один из воинов. Ривак покачал головой. — Я лишь говорю, что племя нуждается в защите. А защита — это не только прошлые победы. Эти слова находили отклик. Не у всех — но у тех, кто потерял дом. У тех, кто видел страх в глазах детей. У тех, кто устал ждать. Старейшины снова собрались, но теперь их круг был неровным. Некоторые места пустовали. — Племя раскалывается, — глухо сказал один из них. — Если так пойдёт дальше, мы ослабнем ещё больше. — Мы уже ослабли, — возразил другой. — И все это чувствуют. Таука молчал. Его взгляд был устремлён вдаль, туда, где сквозь листву виднелись разрушенные переходы. Ривак наблюдал издалека. Он не участвовал в суете, не отдавал приказов вслух. Его место было в тени, там, где слова не нужны. Он видел, как племя собирается группами, как взгляды становятся настороженными, как прежняя уверенность сменяется тревогой. Они ещё не выбрали сторону. Но они сомневались. А сомнение — уже половина победы. Ривак всегда знал: Таука не падёт от удара в спину. Его можно сломать только через тех, кого он защищает. Через племя. Через семью. Его взгляд скользнул к платформам тсахик. Сеяра. Спокойная. Сильная. Опасная по-своему. И рядом с ней — Наяла. Ривак прищурился. Он видел девчонку и раньше — на тренировках, в дозорах, мельком. Но никогда не смотрел внимательно. Теперь же он задержал взгляд. Она не суетилась. Не металась, как другие. Двигалась быстро, точно, будто знала, что делать. И в этом было нечто тревожное. Слишком рано, — подумал он. Она ещё не воин. Но ведёт себя как воин.