Не одна

Пандора — луна, усыпленная лесами и реками, сияющими в биолюминесцентном свете. Небо было густо усыпано звёздами, а вдалеке над горизонтом висел огромный Полифем — газовый гигант, отбрасывающий бледно-голубой свет на джунгли. Каждое дерево, каждый куст казался живым: листья переливались, как жидкий свет, а звуки ночной жизни создавали бесконечную симфонию природы. На этой луне обитало несколько племён На’ви, каждое с уникальной территорией и своими традициями. Одни жили на вершинах гигантских деревьев, переплетённых лианами, другие — в густых лесах, ближе к земле, где реки извивались среди корней. Племена уважали друг друга, но в глубине джунглей таились споры, старые обиды и тайны, которые могли всплыть в любой момент. Среди этих племён выделялся клан Tsaw’ani — лесное племя, чьи деревья-дома тесно переплетались с лианами, создавая настоящий город среди ветвей. Деревья поднимались выше большинства джунглей, их ветви образовывали мосты и платформы, а в центре поселения стояло Древо Вождя, где собиралось старейшинство и принимались важные решения. Вокруг — светящиеся грибы, мелкие водопады и маленькие ручьи, переливавшиеся всеми цветами, которые только можно было встретить на Пандоре. В этом племени жил Таука — вождь, который когда-то прославился, объединив соседние кланы для помощи Джейку Салли в войне с людьми семнадцать лет назад. Его мудрость и умение вести племя были примером для многих. Рядом стояла Сеяра, жена Таука, её взгляд мягок, но строг, когда речь заходила о безопасности семьи и племени. Она умела видеть опасность раньше других и никогда не оставляла дочь без наставлений. У Таука был младший брат Ривак, который всегда чувствовал себя тенью старшего. Он ненавидел его всей душой, и в последние дни эти чувства только усилились. Каждый раз, когда он смотрел на Таука, в груди его душило чувство зависти. Старшего брата уважали и почитали не только в собственном племени, но и далеко за его пределами. Семнадцать лет назад Таука вместе с другими кланами встал на защиту Пандоры во время войны с людьми. Он помогал Джейку Салли и другим лидерам объединить силы, чтобы противостоять угрозе — не ради славы, а ради сохранения своих племён. Многие племена уважали его мудрость и опыт, а соседние кланы часто приходили к нему за советом и помощью, доверяя его решениям больше, чем решениям любого другого вождя. И всё это Ривак видел, каждый раз ощущая, что его собственные заслуги остаются незамеченными. Зависть медленно, но верно превращалась в решимость: если он не сможет быть признанным, пусть хотя бы исчезнут те, кто стоит между ним и властью. Мать давно чувствовала неладное насчёт Ривака, но пыталась отогнать эти мысли — он был частью семьи Таука, а значит и её собственной. Ривак пытался настроить племя против брата, но ничего не вышло: на’ви доверяли вождю и были готовы погибнуть, защищая его. Последней каплей стали его попытки разрушить годами построенные отношения с соседними кланами. Сеяра решила, что настало время поговорить с мужем и предупредить его о своих опасениях. — Ма’таука, меня давно гложут опасения… — начала она, осторожно подбирая слова. — Моя жизнь, что тебя беспокоит? Я сделаю всё, чтобы сохранить спокойствие нашей тсахик, — ответил Таука, голос мягкий, но твёрдый. — Я понимаю, что это может тебя задеть, но ничего не могу поделать. Ты ведь знаешь, я никогда не ошибалась в своих предсказаниях. Ривак что-то замышляет. Он не раз пытался усложнить тебе жизнь. — Не беспокойся, родная. Думаешь, я этого не замечал? Это просто проделки младшего. — Ты ошибаешься, мой вождь. В этот раз грядёт что-то чудовищное. В это время невольно услышала их разговор Наяла, дочь Таука и Сеяры. Она стояла на краю платформы, прислушиваясь к голосам родителей. Её серые глаза внимательно следили за каждым движением, показывая ум и решимость. Длинные чёрные волосы спадали на плечи, слегка колыхаясь от лёгкого ночного ветра. Фигура была статная и уверенная, как у настоящего воителя, готового к любым испытаниям. Наяла была умна, решительна и обладала сильным духом — черты, которые делали её настоящей наследницей Таука. Она понимала: опасность может скрываться где угодно, и иногда самые тихие шёпоты говорят больше, чем громкие слова. Первые трещины в спокойствии племени появились внезапно. На рассвете у подножия Древа Жизни было найдено тело охотника — одного из простых на’ви, не принадлежавшего к роду старейшин или воинов. Его смерть была жестокой и показательной: следы когтей, сломанные кости, а рядом — обломок оружия, похожего на то, каким пользовались стражи вождя. Весть разлетелась по поселению быстрее ветра. Страх поселился в глазах матерей, тревога — в голосах охотников. Никто не мог понять, как подобное могло случиться в сердце клана, под защитой Таука. Ривак появился среди первых. Он не кричал и не обвинял напрямую — наоборот, говорил тихо, почти сочувственно. Он указывал на следы, задавал вопросы, которые казались невинными, но раз за разом возвращали мысли на одну и ту же фигуру. Он говорил о том, что вождь в последнее время слишком занят внешними делами. Что племя стало уязвимым. Что, возможно, ради мира с соседями были принесены жертвы, о которых простые на’ви не должны знать. Слова Ривака были как яд — медленный, почти незаметный. Кто-то слушал с сомнением, кто-то — с тревогой, но зерно было посеяно. На собрании старейшин Ривак выступил открыто. Он говорил о смерти охотника, о страхе, охватившем племя, и о том, что вождь обязан объяснить произошедшее. Его голос был ровным, но в глазах горел огонь — не скорби, а ожидания. Таука ответил спокойно. Он отрицал причастность, говорил о провокации, о том, что враг может скрываться среди них. Большинство старейшин встали на его сторону — слишком долго они знали своего вождя, чтобы поверить в подобное. Но не все. Некоторые молчали. Некоторые отвели взгляд. Этого было достаточно. Вечером, когда огни поселения начали гаснуть, братья остались наедине. Между ними больше не было притворства. Ривак подошёл близко, слишком близко. — Ты теряешь их, — сказал он тихо. — Они боятся. А страх — лучшая почва для новой власти. — Ты играешь с жизнями на’ви, — ответил Таука. — И это тебе не простят. Ривак усмехнулся. — Историю пишут победители, брат. И очень скоро ты перестанешь быть одним из них. На следующую ночь Ривак уже не прятался. В тени платформ, вдали от центральных костров, он собирал тех, кто сомневался, кто боялся, кто давно чувствовал себя забытым. Он обещал порядок. Безопасность. Нового вождя, который будет думать прежде всего о своём племени. А потом начались нападения. Сначала — исподтишка. Сожжённые хижины, исчезнувшие воины, крики в ночи. Племя погрузилось в хаос. И когда кровь пролилась вновь, стало ясно: это уже не слухи и не обвинения. Это — война. Наяла стояла тихо на краю платформы, прислушиваясь к голосам отца и старейшин. Сердце билось быстрее, чем обычно, а ладони слегка потели от нетерпения — внутри всё кричало: «Надо идти в бой!» Она чувствовала, что каждый миг может оказаться решающим, что каждый неверный шаг приведёт к потерям. Таука сидел на низкой ветке, опершись на посох. Старейшины обсуждали, как действовать: каждый предлагал свой вариант, спорили между собой, иногда перебивая друг друга. — Мы должны укрепить оборону у западного края территории, — сказал один. — Там слишком мало стражей, и враг может прорваться в любую минуту. — А если они ударят по центру? — вмешался другой. — Нужно перегруппировать воинов и поставить их вокруг Древа Жизни. Это сердце племени, его нельзя оставлять без защиты. — И оставить деревню уязвимой? — буркнул третий. — Я предлагаю отправить разведчиков и организовать засады по тропам и мостам. Мы должны ловить врага до того, как он войдёт в деревню. Наяла сжала кулаки. Её грудь поднималась и опускалась быстрее, чем обычно, сердце горело. Она знала все ловушки, все тропы, каждый проход к деревне. Её лук всегда был при ней, копьё — готово к броску. Она могла сражаться и защитить свой народ. Но отец запретил… и правила племени стояли выше всего. — Отец, — не выдержала она, выдохнув между деревьями, — я могу помочь. Я умею стрелять из лука, владею копьём и рукопашным боем. Я защищу наш народ! Таука тяжело вздохнул и опустил взгляд на дочь. Его глаза были полны заботы и боли одновременно. — Наяла… ты искусный воин, и я горжусь тобой. Ты сильна духом и телом, но ты ещё не прошла Икрамайо и ритуал пробуждения духовного животного во сне. Без этих обрядов я не могу подпустить тебя к битве. — Но отец… — голос её дрожал. — Я могу помочь, я могу! Я знаю все пути, все тропы, могу… — Я знаю, — прервал её Таука мягко, — и именно поэтому твоя роль сегодня так важна. Ты будешь наблюдать за племенем. Следи за теми, кто не может сражаться: женщинами, детьми, ранеными. Защищай их и будь внимательна. Твои руки и лук пригодятся не меньше, чем меч или копьё. Наяла чуть опустила взгляд, но гнев и решимость всё равно сияли в её глазах. — Я не просто буду сидеть и ждать, отец… — сказала она тихо. — Я буду рядом, готова в любой момент помочь. Наяла кивнула. Внутри всё ещё бурлило, но она понимала: отец прав. Сегодня она не сможет броситься в бой, каким бы сильным ни было желание защитить родных. Она прижала к груди лук, обвела взглядом деревню, подстраховала соседние платформы глазами и вниманием. Каждый шаг врага она уже предвидела — и пусть пока никто этого не знает, она уже была готова. Её взгляд упал на мать. Сеяра уже собирала лечебные травы и бинты, помогала раненным, успокаивала испуганных и поддерживала тех, кто потерял сознание. Наяла поняла: сегодня её роль не менее важна, чем бой на передовой. Она должна быть рядом с матерью, помогать нашей тсахик заботиться о тех, кто не может сражаться сам. Сжимающий сердце страх и напряжение смягчался решимостью. Она уже была воином — просто ещё не на поле боя. И сегодня она докажет это по‑своему.