Тринадцатая ночь

Четверг

      — Здравствуйте, мистер Малфорд.       — И вам доброго вечера, мисс Грейнджер. О боже, дождь определённо не прошёл бесследно для вашей причёски, — он ухмылялся, глядя на её отчаянные попытки пригладить кудряшки. Попытки, кстати, абсолютно безуспешные.       Она что-то пробормотала себе под нос.       — Хм? Что вы говорите?       — Ничего.       — Вы так и собираетесь стоять там и дальше заливать мою крошечную прихожую или всё-таки войдёте?       — Я могу заливать либо вашу крошечную прихожую, либо вашу гостиную. Выбор за вами. Или вы можете дать мне полотенце. Если только не боитесь, что его запачкает грязнок… запачкают грязью разной.       — Полагаю, полотенце, скорее всего, испачкается, если вы им воспользуетесь. Но, видите ли, существует такая замечательная вещь, как стиральная машина, в которую можно засунуть бёлье, нажать кнопку, а потом — о чудо! — оно снова чистое, — сказал он, уходя в другую комнату. — Это почти магия, мисс Грейнджер.       Он протянул ей полотенце, футболку и спортивные шорты.       — Что это? — с подозрением спросила она.       Он закатил глаза.       — Это называется сухая одежда. Мне действительно требуется объяснять вам концепцию использования сухой одежды? Потому что я могу объяснить. Если вы предпочитаете оставаться в своём промокшем насквозь костюме, вы всё ещё можете быть моей гостьей — ваше право. Но я попросил бы вас в таком случае не садиться на мой диван.       — Спасибо, — сквозь зубы процедила она.       — Не за что. Можете переодеться в ванной, — он указал на дальнюю часть квартиры. — Когда вы вернётесь, я смогу рассказать вам о том, что такое зонтик. Великолепное изобретение. Не такое волшебное, как стиральная машина, но всё же довольно впечатляющее.       — Я знаю, что такое зонтик, — крикнула она из-за двери ванной. — Просто не знала, что будет дождь.       — А, — протянул он. — Тогда, полагаю, нам нужно обсудить то, что называется прогнозом погоды. Весьма полезная в быту разновидность прорицаний.       — Как вы это назвали? — спросила она, приоткрыв дверь ванной.       — Прогноз погоды. ПРОГ-НОЗ.       — Нет, после, когда описывали?       — А… Кажется, я назвал это «разновидностью прорицаний». Вы пытаетесь запомнить точную формулировку, чтобы, выйдя из ванной, записать её в свою записную книжку?       — Хм… да. Буду через минуту.       — Да не торопитесь. Я всё равно никуда не спешу.       Он пошёл на кухню и начал заваривать чай, отчаянно пытаясь не думать о том, что мисс Грейнджер сейчас в полуобнажённом виде стояла в его ванной. Так же отчаянно он пытался понять, почему эта мысль настолько захватила его разум. Конечно, рассуждал он, это лишь оттого, что у него давно не было женщины. Как минимум, два месяца, но кто же знает, как долго длилось его воздержание на самом деле? Он часто задавался вопросом о том, насколько активную сексуальную жизнь он вёл в прошлом. Как и в большинстве случаев, у него было лишь общее представление о том, что такое секс — нечто чрезвычайно приятное, — но никаких конкретных воспоминаний о том, как он с кем-то занимался сексом. Тот факт, что сейчас он представлял, что заново откроет этот мир с мисс Грейнджер, был следствием его долгого воздержания и того, что в данный момент она раздевалась в его ванной. А также, возможно, ещё и того, что она была довольно красивой. Чайник засвистел, прервав его размышления. И он с облегчением продолжил заваривать чай.       — У вас есть пакет, куда я могу положить всё это? — спросила она. Под «всем этим» подразумевалась её насквозь промокшая одежда, свёрнутая в комок и лежавшая поверх смятого полотенца.       Его спортивные шорты доходили ей почти до колен. А футболка — до середины бедра. Но даже в такой мешковатой одежде изгибы её тела отчётливо просматривались. Он заставил себя перевести взгляд на её лицо, которое от смущения приобрело глубокий малиновый оттенок. Он тут же отвернулся и начал рыться в шкафу в поисках пакета.       — Я бы, гм… предложил положить ваш костюм в сушилку, но, гм, вероятно, ему подходит только химчистка. Не хотелось бы его испортить. А вот и пакет.       — Да, верно. Спасибо.       Её волосы всё ещё торчали во все стороны. И он пытался не улыбаться, размешивая молоко в чае.       — Почему бы вам не присесть в гостиной? Похоже, теперь вы не представляете угрозы для моего дивана.       — Прекрасно, — она бросила на него беглый взгляд, но из кухни не вышла. Возможно, всё ещё сердилась из-за того, что он недавно так откровенно на неё пялился.       — Я принесу чай и булочки.       — Булочки?       — Да. И даже не из упаковки.       — Мистер Малфорд, вы действительно испекли булочки?       — Нет. Я купил их в кондитерской, которая находится дальше по улице. Но они всё-таки не из упаковки.       Она слегка улыбнулась и отправилась в гостиную. Он с чашками и булочками последовал за ней. Она начала рыться в своей сумке.       — Как повезло, что вместо привычного кожаного портфеля вы взяли сумку, — сказал он, устраиваясь на диване.       — И да, и нет, — пробормотала она, разглядывая мокрое месиво, в которое превратилась ее записная книжка.       Он ахнул.       — Ваша записная книжка! Бесценная записная книжка! Все ваши невероятно важные наблюдения о том, закидывал ли я левую ногу на правую или наоборот! Всё пропало! Как же жестока мать-природа!       — К вашему сведению… — с металлической ноткой в голосе произнесла она, — я тщательно переписываю все без исключения заметки после всех своих встреч. А потому мои наблюдения в целости и сохранности.       — Ох, ну слава богу. А то я начал было переживать.       — Не сомневаюсь. Сможете одолжить мне ручку и бумагу?       — Конечно же, нет.       — Не обязательно вести себя как придурок.       — Ни за что.       — Мистер Малфорд…       — Если я дам вам ручку и бумагу, то что вы станете делать?       Она взглянула на него, как на маленького и довольно глупого ребёнка.       — Я буду записывать, — медленно произнесла она, отчётливо выговаривая каждое слово.       — Да, именно этого я и боялся.       — Не могли бы вы просто…       — Мисс Грейнджер, — сказал он, потянувшись за булочкой. — Если вы начнёте снова всё записывать, то наша встреча сразу же станет визитом социального работника.       — Я не понимаю, о чём вы…       — Тогда как если вы не станете записывать… — сказал он, макая булочку в чай и намеренно избегая зрительного контакта, — тогда получится, что вы просто заглянули меня навестить.       Он ожидал язвительного ответа в духе «Мистер Малфорд, я вообще-то на работе», но вместо этого она тоже потянулась за булочкой, а затем произнесла так тихо, что её почти не было слышно:       — Ну ладно.       — Отлично. Итак, как прошёл день?       — Как прошёл мой день? — казалось, вопрос несколько её обескуражил, но она быстро вернула самообладание: — О, прекрасно. За исключением той части дня, когда я попала под проливной дождь.       — Да, очень досадно, что так вышло.       — А как прошёл ваш день, мистер Малфорд?       — О, нет, нет, так не пойдёт. Вы не должны обращаться ко мне вот так и на вы, раз просто зашли в гости.       — Тогда как мне обращаться? «Объект»?       Он громко рассмеялся.       — Туше.       Она улыбнулась. Немного нервно, но искренне.       — Настаиваю на использовании моего полного имени: Дрейк Октавиус Малфорд.       — Октавиус? Они что, правда дали тебе имя Дрейк О. Малфорд? — она потёрла виски.       — Думаешь, это что-то означает?       — Трудно представить, насколько, — пробормотала она.       — Что ты имеешь в виду?       — Ничего, ничего такого. Значит, ты предпочитаешь, чтобы я называла тебя Дрейком?       — Если только ты не хочешь сразу перейти к милым прозвищам?       — Значит, Дрейк.       — А я могу обращаться к тебе как-то помимо «мисс Грейнджер»?       — Нет.       — Могу ли я в таком случае придумать тебе любое имя по своему усмотрению?       — Ни в коем случае.       — Ну, давай попробуем, — сказал он, полностью проигнорировав её ответ. — На визитке, которую ты оставила, было написано «Г. Грейнджер», так что мне, по крайней мере, есть от чего оттолкнуться. Возможно, ты Гретта? Грейс? Глория? Гейл?       Она молча и бесстрастно смотрела на него, ничем не выдавая, близок он к истине или нет. Но это нисколько не помешало ему продолжить:       — Гертруда? Габриэлла? Гестия? Гумбертина? О, думаю, я нашёл отличный вариант. Гумбертина.       — Это даже не имя, — запротестовала она.       — Лучше уж так, чем совсем не иметь имени.       — Почему бы не называть меня просто мисс Грейнджер?       — Потому что теперь тебя зовут Гумбертина.       Она была сама серьёзность. А он был полон решимости разрушить эту маску.       — Возможно, я мог бы ласково называть тебя Гумби.       Уголки её губ слегка дрогнули. Прогресс.       — Ещё булочку, Гумби?       Она поджала губы, чтобы не улыбнуться.       — Как ты думаешь, Гумби, дождь уже прекратится?       — О, ладно, ладно, — сказала она, расплываясь в улыбке. — Меня зовут Гермиона.       — Гермиона?       — Да. И я действительно не откажусь от ещё одной булочки, — она закинула ногу на ногу. Зелёная ткань спортивных шорт оголила часть бедра.       — Очень красивое имя, — он передал ей тарелку с выпечкой.       — Я… хм… спасибо, — запинаясь, произнесла она и переложила булочку себе на тарелку. — Итак, как успехи на работе?       — О нет, давай сегодня без этого. Сегодня мы не будем говорить о моей работе.       — Послушайте, мистер Мал… Дрейк… пусть я и не записываю, но мне всё равно требуется задать эти вопросы.       Он вздохнул.       — Прекрасно. С чёртовой работой всё прекрасно. С чёртовым начальником и коллегами всё прекрасно, с чёртовой стажёркой всё прекрасно, с чёртовой квартирой тоже прекрасно, чёртов…       — А что, кстати, с этой чёртовой стажёркой?       — Что?       — Чёртова стажёрка. С парой убийственных ножек?       Он вздохнул и бросил недоеденную булочку обратно на тарелку.       — О. Я не знаю. В пятницу она уехала. Полагаю, с ней тоже всё в полном порядке.       — Понятно. Жалеешь, что не поговорил с ней?       — Не делай этого.       — Не делать чего?       — Не надо разыгрывать роль чёртовой социальной работницы.       — Я не…       — Да, именно это ты и делаешь.       — Прекрасно. Да. Должна ли я напомнить, что я на…       — Да, да, я знаю. Ты тут на работе, — он звучно поставил чашку на кофейный столик.       — Мне жаль.       — Нет, не жаль.       — Немного.       Он фыркнул и ничего не ответил.       — Булочки очень вкусные, — тихо добавила она.       Он включил телевизор.       — Они апельсиновые?       — А вкус у них апельсиновый? — спросил он.       — Да.       — Тогда да, они действительно апельсиновые.       — Ради всего святого! Да что с тобой?       — Что со мной? Серьёзно, это самый глупый вопрос, который я когда-либо слышал. Конечно, я не могу с точностью сказать, слышал ли я что-нибудь глупее, учитывая, что сейчас помню только два последних месяца, — он сердито переключал каналы, едва успевая понять, что идёт по телевизору. Ура! Футбол. — Не верится, что они умудрились продуть этот матч, — сказал он, кивая в сторону телевизора. — Это, блядь, худший кипер в лиге.       — Дрейк, я… что ты сказал?       — Неужели я оскорбил твой нежный слух? Думал, что к этому моменту у тебя уже выработался иммунитет.       — Я не об этом. Как ты его назвал? Этого футболиста?       — Я сказал: «Это. Блядь. Худший. Голкипер. В. Лиге», — медленно повторил он.       — А.       Обзор футбольного матча закончился, и вместо него появился какой-то идиот в костюме, болтающий об экономике. Он выключил телевизор, и их окружила тишина. Ему стало не по себе, молчание отчего-то тяготило.       — Да, я жалею, что не поговорил со стажёркой, — наконец сказал он. — Довольна? Жа-ле-ю. Такой ответ ты хотела услышать? Я даже её грёбаного имени не спросил.       — Почему не спросил?       — Потому что мне нечего было ей сказать. — «И потому что я трус», — добавил он про себя.       — Дрейк, тебе всё же стоит начать узнавать окружающих поближе.       — Но в начале мне всё же стоит узнать себя, не так ли? — он хотел, чтобы это прозвучало саркастично и колко, но слишком поздно понял, что прозвучало это просто жалко.       — Полагаю, что ты прав.       Он издал короткий горький смешок.       — Ты признаёшь, что я прав? И именно тогда, когда у тебя нет возможности записать это в записную книжку?       — Даже придурки иногда бывают правы, — сказала она. — Один — ноль в пользу Драко. — И тут же опрокинула чашку. К счастью, та была почти пустой. — О боже! — воскликнула она, поскорее промакивая салфетками небольшую растекающуюся лужицу чая.       — Да всё нормально. А по поводу остального, мне скорее нравится это прозвище. Драко. Возможно, приятели в университете именно так меня и называли?       — Да, возможно, — поспешно сказала она. — Извини за то, что испортила столик.       — Не переживай, — он выбросил ком салфеток, пропитанных чаем, в мусорное ведро на кухне. Когда он вернулся, она была уже на ногах.       — Вот дерьмо. Я так и знал.       — Ты о чём?       — Примешь мой уход из комнаты как сигнал, чтобы сбежать.       — К твоему сведению, Дрейк…       — Драко.       — Я не буду так тебя называть.       — Ты уже это сделала.       — Значит, больше не буду, — она упёрла руки в бока. Край футболки задрался, оголяя тонкую полоску кожи.       — Посмотрим, — он одарил её озорной ухмылкой.       — Так вот… к твоему сведению, Дрейк, я просто подошла посмотреть, как поживает томик Шекспира в книжном шкафу. Но теперь, когда я встала, то вижу, что его там нет. Что означает, что книжный шкаф у тебя снова пустой.       — Может быть, Грейнджер, я просто пытаюсь выманить у тебя ещё один подарок.       — Я думала, ты будешь называть меня Гермионой.       — Я думал, ты будешь называть меня Драко.       — Я не стану больше ничего тебе дарить, — сказала она, игнорируя его последнюю фразу. — Зачем, если от одного моего подарка ты уже избавился?       Он удивлённо посмотрел на неё.       — Я не избавлялся от книги. Она в спальне. И каждый вечер я её читаю.       — Ты… Что ты делаешь?       — Я бы предложил тебе убедиться лично, но у меня такое чувство, что ты сочтёшь ужасно непрофессиональным пройти со мной в спальню.       Она закатила глаза, но кончики её ушей приобрели ярко-алый оттенок.       — С другой стороны, — с ухмылкой добавил он, — всё зависит от того, какая именно профессия у человека.       — О боже, сегодня о твоё остроумие можно порезаться.       — В очередной раз жаль, что у тебя нет с собой записной книжки. Кто-то же должен конспектировать эти перлы.       — Итак, ты каждый вечер читал? В таком случае, ты уже должен был осилить половину страницы с аннотацией.       — К твоему сведению, Грейнджер, — сказал он, идеально имитируя её интонацию, — я прочитал уже три пьесы.       Она выглядела не очень убеждённой.       — Да неужели?       — На самом деле.       — И какая, скажи на милость, тебе больше всего понравилась?       — Двенадцатая ночь.       — Ты шутишь.       — Почему ты мне не веришь?       — Потому что, — ответила она.       — Потому что что?       — Потому что… потому что… ну, я не знаю. Я просто думала, что тебе больше придётся по душе что-нибудь вроде «Тита Андроника»       Он улыбнулся.       — Грейнджер, неужели я настолько ужасен?       Она улыбнулась в ответ.       — Не знаю. А ты как думаешь?       — Я знаю об этом столько же, сколько и ты, — сказал он.       Они обменялись короткими взглядами. Она нервно рассмеялась.       — Нет, правда, — сказала она. — Двенадцатая ночь?       — Так и есть.       — Но почему?       — Что стало с ней?       — Что, прости?       — Когда Орсино обращается к Виоле.       — Прости, я уже не помню.       — Орсино просит Виолу рассказать о своей сестре, — он взглянул прямо ей в глаза. — Конечно, у Виолы не было сестры. Она рассказывала о себе. Но ей пришлось забыть всё то, кем она была, чтобы стать другим человеком. Итак, когда Орсино спрашивает Виолу: «Что стало с ней?», Виола отвечает:             Её судьба, мой герцог,             Подобна неисписанной странице.             Она молчала о своей любви,             Но тайна эта, словно червь в бутоне,             Румянец на её щеках точила.             Безмолвно тая от печали чёрной,             Как статуя Терпения застыв,             Она своим страданьям улыбалась.             Так это ль не любовь?..       Если он не ошибся, её взгляд чуть затуманился. Она быстро сморгнула, а затем потупилась.       — Мне… мне действительно пора, мистер Мал… Дрейк. Уже поздно.       — Да, полагаю, так и есть. Я только принесу твой костюм. — Он пошёл на кухню и забрал пакет с мокрой одеждой. — Ты, конечно, можешь ненадолго одолжить мою футболку и шорты.       — Спасибо, — она продела ремешок сумки в ручки пакета и направилась к двери. — Спасибо за чай, Дрейк.       — Не за что.       — Увидимся через неделю, — она открыла дверь и вышла.       — Грейнджер?       — Да? — она снова повернулась к нему.       Он глубоко вздохнул. Нужно было попробовать.       — Что скажешь, если вместо того, чтобы прийти сюда в следующий четверг, ты сходишь со мной на ужин?       — Нет.       — Ты ответила слишком быстро. Даже не подумала.       — Мне и не нужно об этом думать. Я не могу. Ты… Я… просто… это слишком…       — Потому что это было бы непрофессионально?       — Да, — в интонации слышалось облегчение от того, что он сам нашёл подходящее слово.       — Понимаю.       — Хорошо.       — Но как насчёт того, что в следующий четверг ты приходишь и задаёшь мне любые три вопроса, какие захочешь. Я даю тебе прямые ответы и не веду себя при этом как придурок. Это будет довольно профессионально?       — Звучит заманчиво, — она прищурилась, глядя на него. — В чём подвох?       — А подвох в том, — ответил он, ухмыляясь, — что в следующую субботу уже не будет необходимости вести себя профессионально, и мы поужинаем.       — Нет.       — Пообедаем?       — Нет.       — Купим сладостей?       — Нет.       — Выпьем пару бокалов?       — Нет.       — Один. Один бокал?       — Нет.       — Прогуляемся в парке. Днём. А в четверг ты задашь пять вопросов и никакого идиотского поведения с моей стороны? И если твоя записная книжка опять попадёт под дождь, я сразу же дам тебе ручку и бумагу.       Она тяжело вздохнула.       — Я подумаю.       — Ты согласишься, — сказал он, улыбаясь. Она выглядела так, словно тоже собиралась улыбнуться, но вместо этого решила поспешно удалиться.       Прогресс.