Священный отряд: сердце зверя

Песок на побережье мелкий и белый, как просеянная мука. Странное сравнение, не из его лексикона, но почему-то не выходит из головы. Солнце уже окрасило воду алым — длинной дорожкой убегающих в горизонт бликов, небо такое высокое и почему-то совсем прозрачное. В утренней тишине надрывно орут чайки. Эрен тянет носом соленый воздух, прохладный утренний бриз треплет его рубашку, хлопает ей, словно маленьким парусом. Какое чудесное место. — От тебя нет никакого толка. Эрен резко оборачивается на внезапный, пронзительный звук чужого голоса. За его спиной, чуть поодаль, стоит девочка в бедном ситцевом платье. Он узнает ее мгновенно — губы трогает невольная улыбка. Он же слышит ее теперь. — Это ведь ты… — Никакого. Толка, — не дав ему договорить, припечатывает она, — что будешь делать, когда он пожрет твой разум? Она кивает в сторону тряпья, лежащего у нее ног, и Эрен замечает, что это вовсе не ткань, а огромная, жирная многоножка, свернувшаяся клубком и масляно поблескивающая бурым хитином. У многоножки лицо Эрена, напоминающее поделку маленького ребенка из соленого теста, а вместо лап длинный ряд недоразвитых младенческих рук и ног. — Что будешь делать, когда он пожрет твою девчонку? — она хищно скалится, показывая ряд острых звериных зубов, — Она не справится. У нее нет твоей удачи. Нет твоей храбрости. Нет твоего безумия. Она опускается на колени рядом с уродливой многоножкой и начинает постепенно засыпать ее песком, издавая при этом какой-то низкий, жужжащий звук. Сейчас отчетливо встает перед глазами картинка их прошлой встречи: сероватые песчаные дюны, Древо, сотканное из света и одновременно являющееся источником этого света, безмятежное, вечное спокойствие. — Ты испортил все, но судьба все равно на твоей стороне, — многоножка вытянулась и замерла, уже до середины скрытая песком, — кровь короля одурманит, позволит ему на время уснуть. В ее несложных действиях сейчас так много нежности. Она гладит многоножку по лоснящемуся боку, прежде, чем засыпать ее окончательно. — Ты должен вернуть его обратно. Это страшная тюрьма. Реальность проступает смутными очертаниями предметов, словно выныривая из полумрака. Уходит какое-то время на то, чтобы осознать, почему горизонт комнаты завален, а мебель вокруг стала отвратительно неправильной и высокой. Эрен вздыхает и прикрывает глаза. Это все потому, что он лежит сейчас на пороге ванной в комнате Дины. Дины, которую он пришел убить. И если он сейчас повернется, да, скорее всего направо — то увидит лежащую на темном пятне изящную женскую ногу в тонком ажурном чулке. Потому что это он ее отрубил. А потом ему прострелили башку. Следующая мысль заставляет резко открыть глаза. Твою мать, сколько времени прошло? Он рывком поднимается, оглядывая комнату. Пусто. Никого нет. Но нога обнаруживается ровно там, где и ожидалось: бледная, обескровленная, с успевшей уже потемнеть тонкой корочкой по краям почти идеально ровного сруба. Блять. То, за чем он сюда пришел, то, ради чего это все вообще было, утекло в новенький, блестящий металлом слив. Сука. Он прислушивается, повернувшись ухом к закрытой двери. Тихо. Никаких посторонних звуков. И это скорее даже удивляет, чем радует, потому что до двери тянется цепочка полустертых кровавых следов, в сумраке комнаты кажущихся черными. Эрен еще какое-то время сидит на месте, ожидая грохота стремительно приближающихся шагов. Но ничего не происходит. Стараясь сообразить, что ему теперь делать дальше, он начинает осматривать себя. Новостей тут хороших нет — вся его левая половина побурела от свернувшейся и уже подсыхающей крови. Эрвин, ну почему ты такой умный, а форму разведки до сих пор не сменил? Ебучие эти белые треники, его ж сука из-за них и посадят на кол. Что там Ник говорил про бесславную смерть? Он еще раз бросает взгляд вниз, на эту осиротевшую, кукольную конечность. Даже жалко как-то. Не Дину, а вот эту ее ногу в такой трогательной одинокой туфле. Она-то ни в чем не виновата. Эрен закрывает комнату изнутри и возвращается в ванную, влезая под душ прямо в одежде. Он знал, что такое есть, но еще ни разу не довелось попробовать. Обезьянья диверсия почти уничтожила это крыло дворца и восстанавливали его со значительной перестройкой. В частности — тут была горячая вода. Прямо в комнате. Без десятка слуг с ведрами и без разогретых камней под днищем чана, в котором планируешь полоскаться. Здорово, хер ли. Он так стоит, подставив лицо теплым струям из лейки, медленно выстраивая дальнейший план. Он уже решил, что ногу заберет с собой. Согнет в колене, спеленает потуже простыней и швырнет в окно. Там давно уже темная, непроглядная ночь, словно и не из воздуха состоит, а из текучего дегтя. Надо будет только решить, куда ее спрятать. Эрен намылился целиком каким-то дамским, приятно пахнущим мылом и наблюдает, как красно-коричневая вода светлеет и утекает в слив. Вот бы и с комнатой можно было также, но увы, там забрызгано все, включая стены и потолок. Впрочем, у него есть идея, как это исправить. По мере того, как мокрый Эрен расхаживает по комнате заливая водой полы и разбрызгивая содержимое склянок, воздух наполняется душистым смрадом смешанных воедино эфирных масел. В ход идет все: парфюм, лечебные настои, бутылка салатного масла. Побольше на шторы и на ковер. В самом конце забивает щель под дверью найденным в комоде тряпьем. Просто поразительно, что сюда до сих пор никто не зашел. Видимо, если дуракам везет, то долбоебы почти бессмертны. Тем не менее, времени на философские измышления уже не осталось. Надо было торопиться: два последних свечных огарка он выковырял из канделябра, которым Дина его огрела, но и они уже начали чадить, а судьбу он испытывать не намерен. Сегодня ведь правда хороший день. По самым разными причинам, а если в его оконцовке удастся не оказаться в застенках, так и вовсе будет и вовсе один из лучших дней его жизни. Рама окна сдвигается с хриплым скрежетом, Эрен просовывает в щель туго спеленатый сверток, и тот с глухим звуком падает куда-то в кусты. Ну и отлично. Теперь остается последнее: быстро пройти по комнате, касаясь свечой потемневших масляных пятен, слыша, как с неуверенным тихим стрекотом начинает пожирать интерьеры веселое рыжее пламя. Занятно, что он только сейчас задумывается о других обитателях западного крыла. Оно как самое новое и современное было отведено гостям, а потому здесь обитало по меньшей мере человек шестьдесят, скопившихся вокруг обеих церемоний. Эрену их почему-то совсем не жаль. Да и вряд ли кто-то из них погибнет, если только начнется паника и давка. Он медленно переступает ногами по полу, отступая все ближе к окну. Нужно удостовериться, что пламя пожрет все следы, и тогда останется только его слово против слова Дины. Если только госпожа Фриц, где бы, черт возьми, она ни была, сумеет пережить эту чудовищную кровопотерю. Эрен проскальзывает в окно, повисает на руках, держась за карниз. От предвкушения боли желудок сжимается, во рту появляется какой-то вязкий мыльный привкус. Долбоебы бессмертны, понял? А еще тут и десяти метров нет. Короткий полет оканчивается мягкой газонной травой, недостаточно, впрочем, мягкой, чтоб уберечь его от переломов обеих ног. Так что приходится несколько минут полежать, зажимая себе ладонью рот в ожидании, пока встанут на место выпирающие под штаниной кости. Забавно, думает он уже под конец, когда боль почти отпустила. А ведь регенерация теперь как будто быстрее. Через какое-то время он приподнимается и задирает голову вверх. Там, на высоте третьего этажа, на откосе окна уже мерцают бледные рыжеватые отблески. Что ж, минут десять до общей паники, пожалуй, есть. Он встает и идет искать свой трофей, завернутый в белую простыню. *** Если честно, это уже начинало раздражать — Эрен рысью бежит в полной темноте, касаясь пальцами гладкой выскобленной стены — он в этот храм за последние три дня сходил больше раз чем во все другие за всю свою жизнь. Но что поделать, если никакого подвала у него в доступе не имелось, а прохладные каверны крипты внушали веру в то, что святая нога не протухнет там быстрее, чем Эрен придумает, что с ней делать. Дорога до крипты не заняла и пяти минут — теперь, когда он знал, что полы тоннеля ровны до неприличия, он даже без света мог позволить себе бежать. Впрочем, идея потащиться туда без факела была просто потрясающей в своем безумии. Наощупь искать среди сотен запаянных дыр пустую каверну и пихать туда сверток с навязчивым чувством, что сейчас что-нибудь зашуршит и полезет оттуда навстречу — опыт чрезвычайно бодрящий. Так что он постарался убраться оттуда как можно скорее, благо весь этот грот по архитектуре был не сложнее огромной пустой бочки, и Эрен по стенке выполз к тому лазу, из которого и пришел. На обратном пути к теплу и свету стало как-то заметно легче. Из ног ушла свинцовая тяжесть, голова слегка кружится, разум дрейфует в расслабленной эйфории от облегчения. В общей суматохе будет не слишком сложно добраться до комнаты и привести себя в порядок. А дальше, ну… Это будут проблемы завтрашнего Эрена Йегера. В конце коридора начинает маячить тусклый отсвет — в нефе церкви было все-таки чуть светлее, чем в катакомбах, и он прибавляет шаг. Едва проснувшись за портьеру, прикрывающую вход, он замечает то, чего здесь быть не должно. По мраморному полу церкви от распахнутых дверей растеклось рыжеватое зарево, словно где-то снаружи прямо за замком садилось солнце. Он медленно поднимает взгляд от пола все выше и выше, к антрацитово-черным стенам и резными башенкам, над которыми расцвела огненная гирлянда. — Нравится? Эрен вопит так, что сам на секунду глохнет, а потом начинает вертеть башкой в поисках источника голоса. Он прищуривается, вглядываясь в темноту, потом шумно выдыхает. — Пастор Ник, какого ж черта вы не ушли? Сердце колотится как бешеное, Эрен пытается дышать и по-возможности не испытывать желания дать святому отцу хорошего такого пинка за то, что его едва не хватил удар. — Чудесное свойство молодежи — мерять всех своей меркой, — Эрен замечает, что пастор со скучающим видом сидит на престоле и лениво жует булку, — как по-твоему, юноша, много ли мест, где опальному священнику предложат кров за пределами церкви? И сумеет ли он добраться туда на своих двоих, если не ел несколько дней? Сейчас, в этой полутьме, скрывающей лицо святого отца, Эрену кажется, что тот несколько лукавит. Судя по голосу, не настолько уж пастор и слаб. Эрен только сейчас осознает, насколько зверски был голоден все это время, и невольно начинает гипнотизировать святую булку в чужих руках. Пастор же истолковывает этот взгляд на свой манер. — А, не бери в голову, — он машет рукой в сторону обитого парчой подлокотника, — это просто красивый стул, фасадная мишура для мирян. Никакого престола нет, ибо нет с нами того, кто достоин на нем сидеть, а настоящий алтарь ты видел своими глазами. Пастор замолкает, чуть повернув голову, рыжий блик тонко очерчивает контур его худого лица, а Эрен начинает буквально физически ощущать чужое нестерпимое любопытство. — Могу я узнать, что за дары ты принес сегодня в нашу церковь? — голос пастора нежен, как патока, Эрен едва не дергается. — Вы что, следили за мной? — Ну если под слежкой подразумевается неподвижное сидение за своей скромной трапезой, то да, — пастор кивает, в голосе слышится усмешка, — ты так торопился, что вероятно, не заметил бы и титана, даже если бы тот лежал посреди залы. Блять, он что, все это время тут торчал? Да и тут такая темень… — Просто одна вещь, которую я должен сохранить. Пастор чиркает спичкой и поджигает длинную лучину, направив ее свет на Эрена. — Судя по тому, как ты выглядишь, госпожа Фриц не была в восторге от лечебных кровопусканий. Эрен опускает глаза на свою рубашку. В желтом свете лучины по светлой ткани змеится неровная бурая полоса — там, где кровь Дины успела подсохнуть и потому не отстиралась до конца. Он спешно запахивает куртку. — Не лезьте не в свое дело, пастор. Ник пожимает плечами и задувает маленький чадящий огонек. В повисшей тишине отчетливо слышны нарастающие крики с площади перед замком и нестройный суетливый шум. — Человеческие ткани имеют свойство довольно быстро разлагаться, даже в таком прохладном месте, как наша крипта, — пастор меланхолично продолжает, уставившись в черную рамку открытой двери, за которой полыхает уже второй за сегодня закат, — к слову сказать, соль — отличный и доступный консервант. Стены церкви сотрясает мощный взрыв. Пол густо вибрирует, витражи жалобно дребезжат в своих рамах. Эрен видит, как над кирпичной грядой дворцовой стены взвился огромный огненный шар и растворился в темноте, оставив парить в воздухе догорающие обломки перекрытий. — Думаю, тебе пора. Эти слова догоняют Эрена уже на полпути к выходу. Первое слово, которое он отчетливо слышит — «котел». Его кричат все, кто хоть сколько-то не потерял рассудок. Вокруг царит паника, кашель, крики, звон бьющегося стекла, вся толпа окутана дымной поволокой. Ноздри забивает едкая гарь, жар ощущается даже с десятка метров. Взрыв, который они видели с пастором, обрушил перекрытия второго и третьего этажей, и крыша провалилась вниз, рухнув в дыру, как карточный домик. Всюду люди, люди, люди, Эрен в серой едкой завесе не различает лиц, не понимает, тут ли уже разведка. Форма на глаза попадается только изредка, большей частью костюмы и белые ночные сорочки — обезумевшие от страха слишком вещественные привидения. Он выдергивает из толпы за шиворот какого-то бегущего сломя голову служку. — Что произошло?! — Бегите отсюда, господин разведчик! Тут все на воздух сейчас взлетит! — мальчишка выдирается как пойманный за шкирку котенок, суча всеми конечностями. — Эрен! Он бросает мальчишку, и в следующую секунду в него практически врезается Микаса. — Где ты был?! — Потом, — он аккуратно, но твердо сжимает ее за плечи, — что здесь случилось? — Газ, — говорит она, — газ для котельной. Взорвался и обвалил несколько этажей. Никто толком не знает, как это вышло, но это сейчас не главное, — она бросает тревожный, взгляд на объятое пламенем здание, из разбитых окон выпрыгивают люди: не только с первого этажа, со второго и третьего тоже, — там котел, Эрен, если он перегреется, будет второй взрыв. А там все еще люди. Госпожи Фриц нигде нет, и Хистории, и я не знаю, туда никто не осмеливается войти, мы ничем не можем помочь… У нее в глазах стоят слезы. Так странно выглядит. Если потом он ей об этом напомнит, однозначно будет отпираться и сваливать все на дым. Еще он знает, что она бы точно полезла, но только на ней нет УПМ, вероятно, Майк запретил им вмешиваться. И вот стоит теперь и ревет от бессилия, как девчонка, потому что слишком правильная, чтобы нарушить командирский приказ. Честно говоря, лучше даже и быть не могло. — Все будет хорошо, — Эрен мягко улыбается и опускает руки, — нужно увести людей подальше отсюда, обломки тоже могут быть опасны. Он начинает медленно утекать от нее, смешиваясь с толпой. — Эрен! Стой, Эрен! Им вдруг овладевает какое-то чувство бесконечной свободы, ровного и спокойного движения прямо к намеченной цели. Пожалуй, он плохой человек. Пожалуй, стоило бы помолиться и покаяться за то, что он даже рад, что командор сейчас не встает с постели, а значит в безопасности и далеко отсюда. Сколько людей он убил в эту ночь? Десять, двадцать, полсотни? Думал ли Эрвин, что он пойдет до конца, даже ради такого глупого, мизерного шанса позволить ему почувствовать себя лучше? Будет славно, если ему не придется задаваться этим вопросом. Эрен вылетает из толпы на сравнительно пустой участок вытоптанной и припорошенной пеплом травы. Если ему немного повезет, то он успеет скрыться в здании до того, как кто-то заметит уродство его титана. Укус, привычная острая боль, яркая, выжигающая мир вспышка. Мир резко становится маленьким и игрушечным, здание уже не высится над головой черной громадиной с зубами развороченных досок. А еще — это осознание приходит с заметным опозданием, когда он успевает сделать уже несколько быстрых шагов к дымящемуся провалу посреди крыла — его Атакующий абсолютно нормален, мир не распадается на фасетчатые осколки десятка-другого глаз, из плеча не топорщится вторая голова. Все в полном порядке. Дураки везучи, долбоебы бессмертны, а он, Эрен Йегер, король среди тех и других.