Священный отряд: сердце зверя

Теплый ночной ветер с запахом соли едва не тушит костер. Елена задумчиво курит, рассматривая Леви, как лаборант рассматривает лягушку перед тем, как препарировать. Сам же Аккерман привычно меланхоличен, делает вид, будто не замечает пытливого взгляда и сосредоточенно протирает котелок после ужина куском тряпки. — Капитан, как вы себя чувствуете? — Елена подпирает кулаком подбородок. — Ничего не болит? — Нет. — Леви поднимает глаза. — А должно? Елена пожимает плечами. — Не должно. — Ну вот и перестань задавать вопросы, ответы на которые тебе известны. Елена лукаво щурится. Аккермана заносит в последнее время, и заносит довольно сильно, только винить его в этом было бы глупо. Леви всего лишь пытается к своему привычному образу, пока еще не понимая, что теперь это невозможно. — Грубые слова для человека, градацию цвета кала которого я могу описать в сотне разных витиеватых слов. Аккерман бледнеет, продолжая натирать котелок. Не на ту напал. Елена всегда обладала удивительной способностью заставлять людей чувствовать себя неловко, и тут Аккерман не стал исключением. — Прости. Я хорошо себя чувствую. — Леви прокашливается. Просить прощения совсем не в его стиле, но придется привыкнуть. Он стал чем-то новым, не тем, чем был раньше. Более… Открытым. Зик смешливо фыркает и отбирает котелок, что сияет даже в свете луны. — Это тебе не кадетов кошмарить, а? Понимаешь, почему я питаю такую нежную любовь к этой женщине? Леви недовольно скашивает глаза. — Женщины, к которым ты питаешь нежную любовь, всегда заставляют меня чувствовать себя неловко. Что Пик, что твоя мать, а уж про Леонхарт и говорить нечего. Ханджи тебе тоже, вроде, нравилась. Жаль, что я не знаю, где она сейчас. Наверное, «неловко» — не совсем то чувство, что ощущает Леви к Энни, но сейчас Зику не хочется его поправлять. — Уверен, с Ханджи все в порядке. — Я собираюсь спать. Надеюсь, чувство неловкости не будет покидать вас до утра, капитан. — Елена чуть склоняет голову в почтительном поклоне и удаляется в свою палатку. Свои ночевки отдельно она объяснила просто: Зик во сне потеет и воняет, а она, как настоящая леди, такого не потерпит. Зик не стал комментировать, что Елена способна спать в собачьем дерьме, если того требует дело и глазом не моргнуть, а уж глупое вранье по запах пота… Не слишком изящно для неё, но очень понятно. — Я тоже хочу спать. — Аккерман поднимается. Зик прикрывает глаза. Ладно… Спустя полчаса рубашка Зика стянута вниз и навечно зарыта в недрах смятых спальников их общей палатки. Леви сидит в ним рядом, полузакрыв глаза, и в каком-то медитативном трансе просто водит по его телу руками. Леви заставил Зика пообещать, что тот не будет дергаться, пока Аккерман не разрешит, и вот теперь он вынужден лежать на матрасе в одних штанах, пока Леви в полном обмундировании творит какие-то магические пассы своими холодными ладошками. Слишком явное ощущение чужого присутствия заставляет его вынырнуть на поверхность из мысленной глубины и открыть глаза, чтобы встретиться взглядом с Зиком. — Не смотри. — в голосе мягкая, совсем теплая усмешка. — Не могу. — Зик облизывает губы. — Ты не запретишь. Леви недовольно тянет воздух носом. В замкнутом сумраке палатки у него такие пронзительные глаза. Слишком искренний, слишком открытый взгляд, полный такой неизбывной нежности и любви, что трудно его выносить. Зик как будто хочет впитать его целиком, каждую деталь, каждую мелочь. Как будто маленький островной капитан его наивысшая ценность, какой-то божественный дар, хрупкий и ценный настолько, что его даже не дозволено трогать руками. Только смотреть. — Постарайся, — Леви останавливает ладонь у него над солнечным сплетением, — а то встанет быстрее, чем я доберусь до низа. Зик издает нечто среднее между вздохом и хриплым смешком, и откидывается затылком на изголовье. — Ты сильно удивишься, узнав, что это не запасной баллон упм у меня в кармане. Леви только беззвучно смеется. — Все время забываю, что тебе пятнадцать, — он мягко касается губами живота, ведет вниз, ощущая рваный выдох Зика, старающегося лежать спокойно. То, что делает сейчас Леви мало похоже даже на прелюдию. Просто бесконечно долгое касание на кончиках пальцев. Он водит ими по рукам, ключицам, животу, медленно, аккуратно, не обращая внимания на чужой участившийся пульс. Можно было бы подумать, что вот так, с полузакрытыми глаза чертя невидимые линии по карте чужого тела он просто пытается ее вспомнить. Но это не требуется. Не нужно вспоминать. Пожалуй, так руки пианиста ложатся на клавиши, помнящие сотни тысяч его касаний. Все просто так, как должно быть, не больше и не меньше. У Леви такой взгляд… Дикий, первобытный восторг от прикосновения к абсолюту, истинной, древней красоте искусства, существующей с самого начала времен. Так люди в музеях смотрят на мраморные скульптуры. Так Ханджи смотрела на пойманных ими титанов. И так же она смотрела на Пик. У Леви же есть возможность созерцать не только глазами. Ощущать текстуру, тепло, рельеф. Леви продолжает его гладить, окончательно перебравшись Зику на бедра, и забрав в ладони его лицо. Господи, слишком много любви, слишком-слишком-слишком. Он смотрит на подрагивающие ресницы, на приоткрытые в рваном дыхании губы, на всю эту ласковую доверчивость, с которой Зик едва заметно трется щекой о его ладонь. — Поцелуй меня. — едва слышно шепчет Зик. И Леви целует. Не спеша, но с напором, не терпящим возражений. Руки скользят ниже и впиваются в плечи, ища дополнительную точку опоры. Зик довольно мычит, а Аккермана бьет крупная дрожь. Но это неважно, важно на секунду оторваться, выдохнуть короткое «ну же, давай», и получить наконец ладони Зика у себя на бедрах, с силой притягивающие к себе. Зик тянет его к себе медленно, без резкости, будто проверяя можно ли, позволено ли до конца. Леви не отстраняется, наоборот, подается ближе, и в этом движении столько доверия, что у Зика перехватывает дыхание сильнее, чем от поцелуев. Он целует его мягче, глубже, с той осторожной настойчивостью, которая говорит не о желании взять, а о желании удержать. Леви отвечает сразу, без паузы, губы теплые, упрямые, знакомые до боли. Его пальцы все еще дрожат, но теперь эта дрожь не мешает, она становится частью касания. Зик тянется к ремешкам. Аккуратно, будто разбирает сложный механизм, который нельзя повредить. Щелчок за щелчком, кожа, металл, пряжки. Он не торопится. Каждый ремень, убранный с тела Леви, как еще один слой старой брони. Леви лишь иногда коротко втягивает воздух, когда пальцы задерживаются дольше положенного. Форма поддается не сразу. Ткань плотная, привычная, и Зик улыбается, когда наконец стягивает ее с плеч. Леви помогает сам, освобождаясь без слов, и под формой открывается слишком светлая кожа, почти нереальная в тусклом свете. Чистая. Гладкая. Ни одного шрама. Зик замирает. Он проводит ладонью по ключице, вниз — осторожно, едва касаясь, будто боится, что это видение исчезнет. Потом наклоняется и целует. Не жадно, а благоговейно. Щека, плечо. Там, где когда-то была боль, а теперь только тепло. — Ты… — он замолкает, не находя слов, и просто выдыхает Леви в кожу. Леви закрывает глаза. Его пальцы сжимаются на чужих плечах, не чтобы удержать, а чтобы убедиться: это правда, это сейчас, это с ним. Он чуть наклоняет голову, позволяя, направляя, принимая это тихое восхищение так же неловко, как и всегда принимает заботу. Зик гладит его дальше ладонями, костяшками пальцев, губами. Запоминает. Впитывает. Белоснежная кожа под его прикосновениями теплеет, и Леви едва заметно тянется навстречу, как будто тело само вспоминает, что значит быть не оружием, не символом, а просто живым. — Смотришь так, будто я сокровище, — тихо говорит Леви, не открывая глаз. Зик усмехается и целует его снова — уже увереннее. — Потому что так и есть. Много позже, когда они будут лежать голые в обнимку, практически слипшись в одно существо, Леви делает вид, что спит. Зик знает. По дыханию чувствует. Они много часов просто целовались, без секса, без привычной животной жажды. Обнаженная суть. Это днем можно было держать лицо, казаться себе воплощением силы. Но ночью… Они десятки раз играли в эту игру. Холод и лед при свете, ночью — все согревающие тепло этого мира. Вот и сейчас вся сталь растворилась, застыла в состоянии расплава, и все, что хочется, это гладить, полюбовно целовать его в нос и стараться не высказать все свои сопливые глупости разом, чтоб осталось еще на завтра. И послезавтра. Каждый день. — Там, наверное, уже рассвело, — тихий шепот Зика и теплый выдох в макушку, — пошли на берег. — Ты ведь не переживешь, если я увижу его без тебя, да? — Леви с наслаждением потягивается, а потом снова до хруста сжимает Зика в объятиях. Тот только сдавленно сипит. — Все именно так. Рассвет окрасил небо и воду в розовый, ощущение, будто на реальность поставили фильтр. Песок на острове белый, больше напоминающий муку. Леви ведь так и не видел эту красоту при свете, и сейчас смотрит, как ребенок, с широко распахнутыми глазами и чуть приоткрытым ртом. Елена ещё спит. Теплый ветер треплет и без того лохматые волосы Аккермана, тот дышит глубоко-глубоко, словно пытаясь напитаться морской солью. Им пришлось одеться. Какая глупость. Сейчас кажется, что штаны в принципе нужно запретить носить, особенно белые. — Эй… — Зик мягко тянет за руку, и Леви неожиданно прыгает вперед, виснет на шее, целует глубоко и жадно. — Ты чего? Аккерман жмется лбом ко лбу, шмыгает носом. — Ты обещал. Что плавать научишь. — снова тянется, едва касаясь губами губ. — Я долго ждал урок. — и улыбается, заразительно и широко. Улыбка делает лицо Леви гораздо моложе, чем он есть на самом деле. — Хорошо. Раздевайся. Снова. Леви фыркает. Зик замирает. Воздух внезапно перестает поступать в легкие. Он видит, как Леви стягивает с себя простую рубаху, как бледная, почти фосфоресцирующая в розовом свете кожа обнажается сантиметр за сантиметром — и на этой новой карте его тела осталась лишь чистота. Все те рубцы, что Зик знал наизусть, что искал в палатке губами и руками, — шероховатые рельефы битв, впадины старых ран, весь тот грубый архив страданий, — исчезли. Тело перед ним стерильно-совершенно. Статуя, только что вышедшая из-под резца, или, что вернее, пергамент, с которого тщательно соскоблили прежний трагический текст. Оно сияет девственной незапятнанностью, и в этом сиянии есть что-то пугающее, почти непристойное. Леви шагает в воду. Море, окрашенное зарей, принимает его ласково. Он оглядывается через плечо, и его взгляд, обычно острый и колючий, сейчас расплывчатый от предвкушения. Вода лижет его щиколотки, затем колени, омывая белизну бедер. Каждая линия, каждый изгиб — спина, сужающаяся к талии, тень ключицы, — дышат абсолютной, невыносимой завершенностью. Красота, от которой сжимается горло, красота пост-травмы, красота после конца истории. Эта новая кожа, эта новая плоть, лишенная шрамов, — и есть самый главный, невидимый шрам. Отпечаток той бездны, через которую они прошли, чтобы оказаться здесь, на этом белом, как мука, берегу, где время отслаивается, как старая краска, обнажая вечное, нетронутое, болезненно-прекрасное нутро реальности. Зик сбрасывает рубаху одним небрежным движением, и ткань, белая и легкая, парусом стелется по песку. Штаны следуют за ней, и вот он уже бежит стремительным, упругим бегом животного, выпущенного на волю, бегом, от которого песок взлетает из-под пят горячими, шелковистыми вихрами. Зик влетает в воду, не сбавляя хода, и первые брызги, холодные и тяжелые, разлетаются алмазными веерами. Вода сопротивляется, обволакивает, цеплялась за колени, но его импульс сейчас сильнее. Он видит перед собой спину Леви — гладкую, лишенную памяти о крыльях разведки, — и это зрелище придает его движению последний, решающий порыв. Все. Зик растворяет свой бег в одном непрерывном жесте: руки обхватили Аккермана под задницей и чуть ниже лопаток, подхватили с легкостью, от которой у того вырвался короткий, перехваченный ветром звук. И в тот же миг, пока вода еще колеблется, пока тело Леви не успело обрести вес в его руках, Зик находит его губы своими. — Не отходи от меня больше. Никогда. Зик отстраняется первым, с той неохотой, с какой выпускают из рук что-то по-настоящему ценное. Он держит Леви все так же крепко, но уже смеется, тихо, почти по-детски, и в этом смехе нет ни напряжения, ни той темной глубины, что обычно стоит за его шутками. — Вот так, — говорит он, качнув их обоих, отчего вода лениво плещется вокруг талии Леви. — Видишь? Она не кусается. По крайней мере, если с ней не драться. Леви фыркает, но пальцы у него все равно цепляются за плечи Зика сильнее, чем нужно. Он прислушивается к ощущениям: к прохладе, которая уже не пугает, а бодрит, к тому, как вода держит, словно огромные ладони снизу. — Ты обещал урок, а не лекцию, — бурчит он, но в голосе нет привычной колкости. Интерес и доверие. — Тогда начнем с самого простого, капитан, — Зик демонстративно серьезнеет. — Дышать. И не паниковать. Самое сложное для тебя, я знаю. Он аккуратно разжимает руки, но не отпускает полностью: одна ладонь остается на пояснице Леви, вторая — под его грудью. — Обопрись на воду. Она крепче, чем кажется. Я здесь. Леви делает глубокий вдох, сосредоточенный, серьезный. Осторожно откидывается назад, позволяя телу лечь на поверхность. Вода сначала колеблется, будто раздумывает, а потом принимает его бережно, почти почтительно. — Вот, — шепчет Зик. — Видишь? Ты плывешь. — Я… лежу, — уточняет Леви, но глаза у него расширяются, и он тихо смеется. Этот звук тонет в плеске волн. Зик не удерживается и слегка качает его из стороны в сторону, нарочно создавая маленькие волны. — Нечестно! — Леви дергается, вода брызгает ему в лицо, и он возмущенно вытирает глаза. — Ты специально. — Конечно специально, — Зик расплывается в широкой улыбке. — Это часть методики. Привыкать к неожиданностям. Леви мстительно плещет в ответ. Брызги летят неровно, попадают Зику в подбородок, в грудь, в лицо. Тот притворно охает, но тут же отвечает сильнее, шире, так что Леви вскрикивает и снова цепляется за него, уже смеясь в голос. — Ладно-ладно, — Зик ловит его, прижимает к себе, чтобы тот не ушел под воду. — Следующий этап. Ноги. Двигай ими. Медленно. Он показывает, как нужно, и Леви повторяет сначала неуверенно, потом все смелее. Вода расступается, пузырится, и они постепенно смещаются ближе к открытому морю, где глубже, где не чувствуется дна. Леви вдруг замирает. — Зик… — тихо. — Я здесь, — сразу отвечает, даже не глядя. — Всегда. Леви кивает и продолжает. И в этот момент Зик замечает движение на берегу. Сначала одна тень скользит по розовому небу, затем вторая. Потом еще. Птицы — десятки птиц — медленно слетаются к пляжу, рассаживаются на камнях, на влажном песке, на корягах, принесенных морем. Они не шумят, лишь перекликаются короткими, чистыми звуками, наблюдают. Леви тоже замечает их и замирает, лежа на воде, поддерживаемый рукой Зика. — Смотри, — шепчет он. — Ага, — отвечает Зик так же тихо. — Кажется, у нас публика. Леви улыбается — спокойно, светло. Он делает еще одно движение ногами, и вода послушно несет его вперед. Урок не про плавание, а про то, как не тонуть. — Ты предлагаешь добраться до континента вплавь? — Да, поплывем на маленьком капитане. Та лодочка, что есть у Елены, никуда не годится для нас троих. Нужно что-то… Побольше. Зик переводит взгляд на океан. Он внутренне зовет и надеется, что кто-нибудь услышит его просьбу. Но пока есть только птицы. Они плывут недалеко от берега, больше болтаются в воде, чем действительно куда-то направляются. Зик нарочно делает широкий, театральный гребок, поднимая волну, и Леви тут же возмущенно шипит, захлебываясь солеными брызгами. — Прекрати, идиот, глаза жжет! — Капитан, это океан, — Зик фыркает. — Он весь из брызг состоит. Леви мстительно плещет в ответ, но выходит неловко: вода уходит в сторону, и вместо эффектной атаки получается что-то вроде сердитого всплеска. Зик смеется, громко, без стеснения, и подплывает ближе, позволяя Леви ухватиться за его плечо. — Вот, держись. Видишь? Я — твоя лодка. Самая надежная. — Самая болтливая, — бурчит Леви, но не отпускает. Они делают круг, потом еще один. Птицы на берегу переговариваются между собой, некоторые взлетают и снова садятся, будто следят за каждым их движением. Вода здесь спокойная, тяжелая, тягучая, она несет, покачивает и убаюкивает. В воде мелькает тень. Сначала Зик чувствует телом: изменение давления, едва уловимую вибрацию, как если бы под водой медленно сдвинулась земля. Потом поверхность океана впереди них темнеет, словно кто-то аккуратно пролил чернила. — Зик… — Леви настораживается. — Что это? Он не успевает договорить. Вода впереди вздымается, раздвигается, и из глубины медленно, почти торжественно поднимается гигантская спина. Гладкая, темная, живая. Следом огромная голова, дыхало, из которого с мощным, гулким фырком вырывается столб пара. — ААААААААА! — Леви срывается на чистом, неприкрытом крике. Он в панике взлетает вверх по Зику, как по дереву: цепляется руками за шею, ногами за талию, буквально обвивает его, прижимаясь всем телом. Зик моргает. Никогда не видел, как Аккерман орет. Возможно потому, что тот никогда не видел чудовище, оказавшись перед ним без портков… — УБЕРИ ЕГО! — орет Леви в ухо. — УБЕРИ ТИТАНА, ЗИК, СЕЙЧАС ЖЕ! Зик едва не уходит под воду от неожиданности. — Нет. Это рыбоподобный титан. — он захлебывается смехом и водой одновременно. — МНЕ ПОХУЙ, ОН ОГРОМНЫЙ! Кит тем временем спокойно проплывает мимо, совершенно не обращая на них внимания. Его массивное тело скользит в воде с пугающей, почти нереальной грацией. Он поворачивает, и маленький темный глаз смотрит прямо на них. Леви издает звук, больше похожий на задушенный писк, и прижимается еще сильнее. — Я никуда не слезу, — сквозь зубы. — Даже не думай. Почему ты не сказал, что рыбоподобные титаны существуют? Зик серьезно запрокидывает голову. — Ты что, не читал книгу про рыбомужа? Рыбоподобные титаны живут в океане и ищут себе человека, чтоб отложить в него яйца. Зик держит его крепко, одной рукой поддерживая под бедрами, а другой по-прежнему оставаясь на плаву. Смех трясет его плечи, но он старается говорить спокойно. Аккерман влепляет ему болезненную, звонкую оплеуху. — Ебанат ты рыбоподобный, думаешь, я на такую хуйню поведусь? — Я тебе не лгу. Просто он выбрал тебя. Будешь его рыбомужем. Кит фыркает, поднимая еще один фонтан брызг, открывает пасть и издает высокий, громогласный стон, будто подтверждая легенду. Леви сильнее сжимает Зика. Кит медленно уходит в сторону открытого океана, птицы на берегу всполошенно взлетают, воздух наполняется криками. Повисают несколько секунд тишины. — …Я тебя ненавижу, — глухо говорит Леви, не разжимая рук. — Врешь, — мягко отвечает Зик. — Ты просто впечатлен. Леви тяжело дышит ему в шею, потом осторожно, очень неохотно ослабляет хватку и выглядывает из-за плеча. — Так это не титан? — Нет, не титан. Это наш транспорт до континента. Если ты не захочешь стать его рыбомужем, конечно… — Да пошел ты нахуй!