Священный отряд: сердце зверя

Кенни Аккермана мало что удивляет в этой жизни. Ни истерики маленькой королевы, ни собственное невольное участие в заговоре с госпожой Фриц ради спасения племянника, ни то, что утка на ужин была невероятно пересушена. Кенни видел столько, сколько не каждый столетний старик, что, впрочем, его ни капли не огорчало. Недавно он удивился, пожалуй, впервые за много-много лет. Этот момент застал его на балконе с самокруткой. Королева уже спала, зарывшись в бесчисленные одеяла и подушки, как в спасительное гнездо, он же теперь наблюдал за ней с улицы, а то повадились женихи лезть в окно к самой завидной невесте. Вечер, дурманящий запах цветов, и вдруг — вспышка. До того ослепительная, что Кенни еще секунд тридцать не мог проморгаться, полагая, что ослеп. Но нет. Зрение вернулось к нему, а источник вспышки обнаружен не был. Ни дыма, никаких следов, будто на секунду в столице взорвалась луна, исчезнув без следа. Загадочно. Это происшествие не давало ему покоя остаток ночи и большую часть утра. Кенни стоит за колонной, курит, и дым его скрутки — единственная живая, серая бабочка в оцепеневшем воздухе, пропитанном сладковатым тленом тысяч срезанных цветов. Дворец похож на гигантский катафалк, утопающий в белых лилиях, алых розах, синих ирисах, будто кто-то опрокинул лавку торгаша-флориста, пытаясь заткнуть этими красками дыру в небесах, из которой сочится вечность. Из главного зала доносится ровный, монотонный звук. Это плачет королева. Хистория. Девочка, получившая себе игрушку в виде короны и теперь разрывающаяся от искреннего, наивного горя. Кукла, у которой внезапно вынули заводной ключ. Он не чувствует ничего, кроме легкого голода и желания, чтобы эта комедия поскорее закончилась. Мир — это кухня, где одни режут, а другие лежат на блюде. Его племянник решил поиграть в повара и попал под собственный нож. Логично и по-своему изящно. Двери распахиваются, и в зал льется толпа. Траурные фраки и парадные мундиры. Лица разведкорпуса бледные, искаженные гримасой утраты. Вот Жан, тщедушный пацан, сжимает кулаки, играя мускулами. Вот Армин, мальчик с глазами дохлой рыбы, шепчет что-то. Они все еще верят в сказку, которую им нарисовал перед смертью великий герой. Жалкие и трогательные, как котята, тыкающиеся мордочками в закрытую дверь. Церемониймейстер, длинный и бледный, поднимает руку. Раздается оркестровая музыка. Кенни бросает окурок. Тот, потухший, падает на отполированный пол. Он давит его каблуком с легким удовлетворением. Сцена обретает новую деталь, словно на полотно, еще не просохшее от мазков, садится мушка-кокетка. К Кенни подплывает, колеблясь черными шелками, госпожа Фриц. Вся она сейчас воплощение сдержанного траура, каждый жест отточен. — Господин Аккерман, — голос у нее низкий, нарочито приглушенный, будто она говорит из-за тяжелой занавеси. — Приношу свои глубочайшие соболезнования. Ваша утрата невосполнима. Он был таким… Светлым юношей. Кенни не двигается. Только его глаза медленно, с едва заметным усилием, чтобы не совершить полное круговое движение, поднимаются к ее лицу. Он изо всех сил не закатывает их к потолку, украшенному фресками с ангелами, чьи наивные задницы кажутся ему сейчас куда искреннее этой блядской игры. Дина Фриц держит сложенный платочек в руках как маленькую, мертвую птичку. Ее губы подрагивают, во взгляде влажная поволока скорби. Искусство держать правильную мину никогда не было сильной стороной Аккермана, но его восхищало это умение в других. Она выглядит так, словно потеряла родного сына, а не политического противника, чье существование было ей, в лучшем случае, неудобным пятном на карте имперских амбиций. Кенни знает. Он знает, что за этой маской из бархата и слез скрывается холодный расчет сталевара, который уже прикидывает, как переплавить чью-то смерть в новый инструмент для ковки власти. Ее «глубочайшие соболезнования» пахнут не цветами, а чернилами и порохом. — Вы очень добры, — произносит глухо. Гроб выносят. Медленно, с театральной, давящей торжественностью, которую обожают власть имущие, чтобы скрыть душок тления. Шестеро полицейских в парадных мундирах, начищенных до ослепительного блеска, несут ящик из полированного дерева. Шаг — раз, два. Пауза. Словно они несут не мертвеца, а хрупкий сосуд с иллюзией, которую боятся расплескать. За величественным саркофагом для неизвестного юнца, который так невовремя попал под руку культу, которого изуродовал Кенни лично, плывет, пошатываясь, королева. В ее руках дрожат белые цветы, какие-то неестественно крупные и безжизненные, будто вырезанные из мыла. Ее плечи сотрясаются от рыданий, негромких, но слышных в звенящей тишине. Слезы катятся по щекам, оставляя блестящие дорожки на покрасневшем лице. Это идеальная картина скорби, сошедшая с помпезного полотна: юная ученица, героический покойник, траурная процессия. Толпа замирает, впадает в полный ступор. Рты приоткрыты, взгляды прикованы к гробу и к фигурке плачущей королевы. В воздухе висит осязаемая тишина, нарушаемая лишь шаркающим шагом гвардейцев да сдавленными всхлипами Хистории. Молчание такой же элемент спектакля, как и все остальное. Молчание, полное обожания, жалости и страха. Кенни интересно одно: сколько еще минут придется терпеть эту оперу, прежде чем можно будет уйти и наконец выпить чего-нибудь крепкого, что смоет со рта привкус этой всеобщей, слащавой лжи. — И не стыдно вам? — Кенни наклоняется к уху госпожи Фриц. — А вам? — Дина едко хмыкает и совсем не скорбно задирает голову, едва не столкнувшись носами. — Вы спасли его, господин Аккерман. Должны гордиться, а не стыдиться. — Нечем гордиться. Я, в отличии от вас, не превращаю любое действие в подвиг. — А я не делаю вид, что родственные связи ничего не значат. — Что вчера за балаган был в храме? — Кенни ненавязчиво переводит тему. Ему не хочется говорить с госпожой Фриц о своей семье и о Леви. Не её это королевское дело. — Вы это по вспышке поняли? — Дина щурится. Кенни закусывает губу. Интересно. Молчит, давая ей продолжить. Про храм он слышал от охраны, не более, понятия не имел, что источник загадочной вспышки был именно там. — Мальчишки из разведки украли Эрвина с помощью пастора Ника. Этот старый интриган поставил жизнь Смита под угрозу своей жаждой все контролировать. Есть у культа привычка дергать за ниточки… — Дина бормочет и вдруг затихает. Мимо идет Хистория. Она дожидается, пока процессия удалится на достаточное расстояние. — Представляешь, этот засранец заставил Женскую Особь подсадить Эрвину паразита… Ай. Не суть. Сейчас все в порядке. Хотя мне не нравится, как Йегер на меня пялится. — А что это была за вспышка? — наконец, задает мучивший его вопрос Кенни. — Дурной знак. Меня это тревожит, если быть честной. — она вдруг поворачивается к Кенни, и в ее глазах вспыхивает деловой, почти хозяйственный огонек. — Поужинаем? Кенни вздрагивает, будто его ткнули иголкой в бок. — Ты приглашаешь меня на свидание? — он кривит губы, — Серьезно? — Я приглашаю тебя поужинать, — поправляет она, и ее голос становится плоским и конкретным, — Без свечей и романтического послевкусия. Просто. Поесть. Кенни смотрит на её роскошный траурный шелк, на глаза, в которых эмоции меняются быстрее, чем карты в руках шулера. Похороны еще не кончились, гроб еще не опустили в землю, а она уже предлагает поужинать. Балаган. Сплошной балаган. — А с каким послевкусием? — уточняет он, в голосе проскальзывает любопытство бродячей кошки, которую позвали к миске. — С привкусом предательства, или с ароматом государственной тайны? — С привкусом жареной картошки и доброго вина, — парирует Дина, и уголки ее губ взлетают вверх. — Дворцовые повара еще не разучились готовить для людей, а не для придворных манекенов. Кенни медленно достает из кармана скрутку и разминает табак пальцами. Он вновь видит перед собой не скорбящую даму, а партнера по странной, опасной игре. Игра эта ему куда интереснее, чем притворные слезы и траурные марши. — Ладно, — хрипит он, наконец. — Только вино должно быть действительно добрым. А не тем кисляком, что подают на королевских приемах. — Будет тебе доброе, — обещает Дина, и ее взгляд скользит по залу, подсчитывая союзников и врагов. — Настолько доброе, что после него ты, господин Аккерман, можешь разоткровенничаться. — Это мы еще посмотрим, кто кого перепьет, — бормочет Кенни, прикуривая. Дым заволакивает его лицо сизой завесой. — Когда стемнеет, — говорит Дина, уже отворачиваясь. — Приходи к моей комнате. Она уходит, оставляя его в облаке табачного дыма и внезапно возникшего ожидания. Похороны кончаются. Начинается нечто гораздо более занятное. Весь день он маялся, подслушивал, привычно молчал. О вспышке говорили все, но шепотом: теорий было множество, гипотез ещё больше. Ничего внятного. На поминках её величество надралась так, что пришлось отгонять назойливых офицеров, желающих сопроводить королеву в покои. Пока Хистория не заблевала парадное платье, Кенни перехватил её в главном зале и наглым образом закинул к себе на плечо, после чего понес в комнату под визг и мат. Хистория обвиняла его во всех грехах: наверняка в том, что существуют титаны, виноваты Аккерманы. И в том, что она навечно останется девой, тоже. А ещё Аккерманы виноваты в её ужасном настроении, и в скорби, и вообще первым человеком, совершившим дурное на бренной земле тоже был какой-то пра-пра-Аккерман. Кенни на провокации не повелся и нежно усадил её на кровать, а затем вручил в маленькие ручки ночную утку, в которую Хистория продолжила извергать свое недоумение, но уже без слов. Уложив её величество спать он, наконец, позволил себе немного расслабиться и подумать о грядущем ужине. Идти выпивать с госпожой Фриц без обмундирования было бы глупо. Слишком непредсказуемая змея, он не уверен, что сомкнул бы глаз в её обществе даже если бы она была связана по рукам и ногам. С другой стороны, Дина явно хочет о чем-то с ним поговорить. Скорее всего происшествие в церкви было больше необъяснимых световых явлений, и госпожа Фриц планирует перестраховаться, заручившись поддержкой Аккермана. Впрочем, он собирается на рандеву не просто с соперницей, но с дамой, а потому Кенни переодевается в чистое и принимает душ. На случай, если Дина вдруг решит попробовать его соблазнить. Нет, он, конечно, откажет ей в близости, но и вонять не хочется. Кенни в последний раз проверяет королеву и выскальзывает из её покоев, закрыв её величество на три массивных замка. Нехер. Комната госпожи Фриц недалеко, хоть она и не такая роскошная, но вполне себе сгодится для приватных разговоров и полушепота дворцовых интриг. Дина встречает его обеспокоенной, в её глазах блестит… Страх? Кенни раньше никогда не видел, чтоб она боялась. — Картошка и вино, как заказывал. — Дина запирает комнату на ключ и присаживается в небольшое кресло у камина. Кенни садится в такое же совсем рядом, их разделяет лишь небольшой столик с бутылкой и двумя тарелками жареного картофеля. — Если тебе есть, что мне сказать, то советую начать исповедь, пока мой рот занят едой. Иначе опять будешь недовольна, что я перебиваю. — Аккерман беспардонно льет себе в бокал вино и накалывает картофель на вилку. Дина молчит. Сжимает подлокотники пальцами, жует губы. Да, Кенни совершенно точно никогда её такой не видел. — Как вы считаете, господин Аккерман, зачем я все это делаю? — выпаливает она. Вопрос застает Кенни врасплох. Он думает несколько секунд. — Ради власти, это же очевидно. На континенте вы жили в хлеву, потом в титане двадцать лет… Так себе судьба. — картофель отправляется в рот. Вкусно, правда вкусно. — Глупости. Власть мне не нужна. Я всего лишь хочу спасти мир. Кенни хмыкает. Как высокопарно. — И как картофель и вино в этом поможет? У меня нет тяги к геройству и агиткам культа. Дина жмурится. — Я не про агитки! Ты просто не понимаешь, что происходит. И я теперь тоже. — она поджимает под себя ноги, будто замерзла, хотя жар камина слишком силен, — Тебе рассказывали о семенах богини? — Вроде. Но я не сильно запоминал. К чему вопрос? — Кенни отхлебывает вино. Пожрать же позвала, что ему теперь, голодать? — Но ты ведь знаешь, как происходит передача прародителя, так? Один человек пожирает другого. То, что культ называет семенами, на самом деле куски паразита, который при передаче раскидывает свои лапки, чтобы, если кто-то вознамерится его уничтожить, у него был шанс вновь к кому-то присосаться и существовать дальше. Именно так получились девять титанов. Из кусочков, которые отвалились при передаче прародителя и присосались к другим потомкам короля. Кенни чешет щетину отросшими ногтями. Не таких разговоров он ожидал в этот вечер. — Продолжай. Дина сильнее сжимается в кресле. — Не все они жизнеспособны. Не каждому телу достается сила титана, иногда тело становится просто кормом, чтобы тварь не сдохла. Или, и того хуже, тварь начинает медленно гнить в теле, не приживается и тело начинает умирать вместе с ней. Это все очень сложно. — она тяжело вздыхает. — Культ долгие годы подсаживал такие кусочки монахам в надежде получить десятого титана с невиданной до этого силой. И ни разу не получилось. Недавно я узнала, что блядский Ник подсадил тварь Эрвину, никак не согласовав это с планом. Кенни фыркает. — А говорила, что обойдемся без государственных тайн. — Скоро все это станет достоянием общественности, так что никаких тайн. Культ собирал кусочки прародителя долгие годы, и теперь… Их больше нет. Та вспышка, о которой судачат люди, произошла из-за ошибки. Или чуда, тут как посмотреть. Эрен Йегер, будь проклято семя Гриши, нашел сердце храма и перебил там все банки с тварями. — Дина порывисто хватает бутылку и отпивает из горла. — Именно тогда случилась вспышка. Твари, я полагаю, присосались к нему. Теперь он что-то… Чего раньше не было. Там весь грот разнесен нахрен. — Ты к чему ведешь, госпожа Фриц? — Кенни откладывает вилку. — К тому, что так не должно было быть. Этого варианта не существовало. Я не знаю теперь, чем все кончится. Мне страшно, весь план рухнет, дело моей жизни… — она говорит тише и тише, пока её речь не превращается в невнятное бормотание. Аккерман хмурится и встает, подходит к ней, присев на корточки. Все королевские отпрыски одинаковые. Одинаково ебанутые. — Какого варианта? Эй. — он мягко берет её руки в свои, заставив поднять глаза. — Госпожа Фриц, ты в оракулы записалась? Откуда ты знаешь, что там случилось? Она вдруг всхлипывает. — В культе у всех стен есть глаза и уши. Какой ты дурак… Это же я отдала атакующего титана острову. Он должен был быть моим. Понимаешь? — Дина сильно-сильно сжимает его пальцы. — Это титан моей семьи. И его удивительная способность состоит в том, чтобы предвидеть варианты будущего. Я должна была принять его в пятнадцать лет, но один хороший человек сделал это за меня. Потому что поколениями моя семья несла страшное знание: придет иной и совершит конец света. Погубит всю нашу цивилизацию. Понимаешь? Человек, что перенял его, был не королевской крови. Мы годами записывали его видения, пока он не увидел единственный вариант, в котором мой сын от Гриши Йегера останавливает конец света. Я отправляла эти записи с ним на остров, я давала культу бесценную информацию, надеясь на благоразумие и понимание ответственности. Я ненавидела Гришу. Но любила Зика больше жизни. Ради единственного шанса, что он сможет прожить до старости я сама пошла на казнь. И вот, когда все шло по плану и я была уверена, что мир спасен и ничего страшного больше не случится, блядский Эрен Йегер создает новый вариант будущего, который мне неизвестен. А значит, мы все снова на волоске от апокалипсиса. Понимаешь? Кенни не понимает. Не похоже, что она врет, в словах Дины слишком много страха, а повествование сумбурное и абсурдное, чтобы быть ложью. Допустим, все это так. Допустим, эта женщина потратила тринадцать лет на исследования видений титана, который нынче у мальчишки. И вышла замуж за человека, от которого её тошнило, подвергла себя пыткам, казни и существованию в чудовище ради призрачной надежды, что её сын сможет спокойно жить. Поступил бы Кенни иначе для своей дочери? Никогда. Мир, в котором у неё был бы шанс выжить, стал бы для Кенни единственным возможным миром, сколько бы ни пришлось пережить. — Поешь. Я понимаю, что ты, как и все королевские отпрыски, берешь на себя слишком много, но на голодный желудок мир не спасешь. Этот разговор гораздо серьезнее государственной тайны. Дина доверяет ему свою душу, свое сердце в надежде, что он будет милосерден и не раздавит их. — Я все это время была одна, я… — Ты должна поесть. Кенни берет в руки её тарелку и накалывает несколько картофелин, подносит ко рту. Дина замирает, но послушно кусает. В этом нет ни капли эротики, только бессилие и усталость. Что ж. После блюющей Хистории — неплохое завершение вечера. Все принцессы должны чувствовать себя хорошо. — Ты знаешь где сейчас Леви? Дина мотает головой. — Зик забрал его. Он умный мальчик, разберется в головоломке с кровью. Может быть твой племянник уже прыгает и бегает. — Зачем ты рассказала мне? Не боишься, что я просто сдам тебя командованию? Дина фыркает и улыбается. Масло от картошки переливается на её губах. — Не сдашь. Тогда тебе станет совсем скучно. Её прерывает стук в дверь. Дина вырывает пальцы из рук Аккермана. — Выйди на балкон. Пожалуйста. Не нужно, чтобы нас видели. Кенни быстренько прячет бокалы и тарелки под кровать, слушается беспрекословно. Он проклинает себя за то, что ей удалось разжалобить его. Дотянуться до того, что, как он думал, давно отмерло и восстановлению не подлежало. Забавно, конечно, что он прячется от ночного визитера подобно любовнику, который страшится гнева разъяренного мужа. Дина отпирает дверь, Кенни исчезает за занавеской и садится на ледяные каменные плиты, чтоб не отбрасывать характерную тень. — Госпожа Фриц, добрый вечер. Вы одна? Кенни хмурится. Что понадобилось пацану в такой час? — Что за вопросы в такой час к незамужней даме, юноша? — Не возражаете, если я зайду? Вы знаете, какая слышимость в местных коридорах, а я не хочу, чтобы мои слова попали в уши, для них непредназначенные. Кенни оборачивается и смотрит украдкой. Рука машинально ложится на револьвер. Уж кому-кому, а ручному титану разведки он не доверяет. — Где ты научился так витиевато выражаться, Йегер? — Дина проходит к стоящему в комнате столу и разворачивается к Эрену, — Сколько тебя помню, ты всегда был хамоватым засранцем безо всякого изящества в лексиконе. — Положительное влияние командора, я так полагаю, — Эрен позволяет себе вежливую улыбку, — он уделил этому довольно много внимания. — Мда. Как поправится, стоит выдать ему медаль за превращение разведчика в человека. Тяжелая неблагодарная работа, практически миссионерская. Так о чем ты хотел мне сообщить? — Не сообщить, — Эрен делает несколько шагов вперед, — спросить. — И о чем же? — О том, почему вы не вылечили командора, — шаги мальчишки тихо шелестят по мягкому ворсу ковра, — но об этом я хотел спросить вас три дня назад. Блеск тонкого лезвия в рыжем пламени свечей: Эрен бросается вперед, быстрая бесшумная тень, но раньше, чем он успевает сделать последний разделяющий их шаг, Дина наотмашь бьет его в лицо горящим подсвечником. — Старая с-с-с-у-у-ука! — воет на секунду ослепленный Эрен переворачивая стол, рядом с которым уже нет Дины: пламя обожгло глаза. Кенни пока не вмешивается. Смотрит с интересом исследователя. Даже пьяная госпожа Фриц представляет опасность для обученного бойца. Сильна. — Я достану тебя, тебе отсюда некуда деться! Дина тем временем спокойно поднимает кресло, на котором сидела минуту назад, и уж было собирается огреть пацана по затылку, но Эрен оказывается быстрее. Вместо того, чтобы отскочить дальше, он бросается к ней, прямо под ноги, не сумев завалить на пол, зато сумев всадить лезвие в икру по самую рукоять. В следующую секунду нож пропадает из пальцев, а нос Йегера оказывается свернут на сторону метким пинком женской туфли. Еще мгновением позже на спину обрушиваются треклятые ножки стула. Эрен рычит, кровь вместе с паром заливают лицо. Какое же ничтожество. Дина ковыляет в ванну, Кенни поджимает губы. Пожалуй, будет нехорошо, если он вмешается. Мало ли, попадет под горячую руку, у него-то регенерации нет… — Ты закончил? Штаны мне испортил, поганец. Я напишу на тебя жалобу, до конца года будешь на гауптвахте сидеть. — голос Дины из ванны. Немного дрожит, но ничего. Держится. Йегер же жмурится, рычит и на четвереньках бросается вслед за ней. На несколько секунд воцаряется почти блаженная тишина, которую разрезает истошный женский крик. Кенни облизывает губы. Уже пора или еще нет? Крик становится сильнее. Звук чавкающий, такой бывает, когда разделываешь тушу коровы. Да, пожалуй, пора. Аккерман поднимается, вальяжно заходит в комнату и на секунду теряет дар речи, остановившись на пороге ванной. Госпожа Фриц истекает кровью, ублюдочный пацан держит в руках топор и её свежеотрубленную ногу. Кровь льется рекой. Черт. Нахер она топор в ванне держит? Идиотка! Кенни молча вытаскивает револьвер и стреляет мальчишке в голову, тело грузно падает на кафель. Пар. Сука, не сдох. Полбашки отлетело, а все равно не сдох. — Эй… Эй, госпожа Фриц, не отключайся! — он падает на колени, штаны тут же пропитываются темной артериальной кровью. — Блядство. Дина не открывает глаз, вырубилась от боли. Её губы кажутся ненормально алыми на бледной коже лица. Черт. Черт! Кенни бросается за полотенцем, едва не поскользнувшись, перетягивает обрубок ноги со всей силы. Йегер дымится в углу, от пара невыносимо жарко и тяжело дышать. Думай, Аккерман. Если пацан пришел её расчленить и подать на стол Эрвина, значит, разведка знает тайну королевской крови. И сделать это самостоятельно он не мог, только с санкционирования командования. Кенни бережно поднимает Дину на руки, дыхание у нее хриплое, едва ощутимое. На отрубленную ногу не смотрит. Это настоящее преступление — уродовать такие красивые, прямые ноги. Аккерман оглядывается вокруг себя. Что взять? Но глаз ни за что не цепляется, как будто в покоях госпожи Фриц нет важных для неё вещей. Насрать. Он выбегает в коридор, ноги оставляют красные следы. Даже слепой сыщик сможет определить его путь, но все это будет потом. У покоев королевы он тормозит, трясущейся рукой достает ключи и мысленно материт сам себя. Нахер на три замка закрыл? Эти олухи и с одним бы не справились! Дина в его руках совсем обмякает. Кенни заканчивает с замками и пинком выносит дверь. Королева храпит. Омбре стоит, как в беднейшем борделе подземного города. Переполненная утка тихонько капает на дорогой ковер. — Ваше величество, поднимайтесь. — выдавил из себя Кенни, но голос его утонул в храпе. Он укладывает Дину на ближайший диван, сбросив на пол шелковую подушку. Безжизненное тело съезжает на бок. Кровь тут же проступает на светлой обивке. Кенни оглядывается. Увидев графин с водой на ночном столике, хватает, не глядя на содержимое, и с размаху плещет в лицо королеве. Всплеск. Запах вина. Хистория фыркнула, заверещала и забилась, но не проснулась, лишь захрапела громче, отчаянно, с присвистом. Кенни, отступая, запнулся ногой об утку. Она перевернулась с тихим, трагическим всплеском. Теплое, вонючее содержимое — вино, желудочный сок, непереваренный ужин — разлилось по его сапогу и по ковру. Королева в этот момент, наконец, открыла глаза. И сразу заорала. Не от испуга, а от пьяной, бессильной ярости и отвращения к мокрой, холодной постели и миру вообще. — ТЫ! КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! Окровавленный Кенни, стоя в луже рвоты, лишь разводит руками. — Ваше величество, я извинюсь перед вами позже. Нам нужно уходить. Королева икает и, наконец, замечает Дину на диване. — Что стряслось? — Я все объясню позже. Сейчас вам нужно неукоснительно следовать моим приказам, если планируете жить. Договорились? Хистория в миг становится серьезной. — Ты сам ее зарубил и пытаешься сыграть невиновного? Кенни вздыхает. А чего ты ждал? Что её величество вдруг воспылает доверием? — Это сделал Эрен Йегер. И вы будете следующей, если не станете меня слушать. Разве я хоть раз сделал что-то, что подвергло вас опасности? Хистория садится в кровати. На её лице мелькает тень страха, следы опьянения окончательно выветриваются. — Куда мы пойдем? — Вы никогда не хотели стать пираткой, маленькая королева? — Кем?