Священный отряд: сердце зверя

Эрен не думал, что может стать еще хуже, но хуже всё-таки стало. Армин с ним больше не разговаривал, Микаса ходила следом молчаливой тенью, по-собачьи заглядывая в глаза. Мысль о том, что он испортил атакующего, не отпускала ни на минуту. Армин был прав: что, если во время атаки все будут рассчитывать на титана, а он превратится в неведомую херню и хорошо, если хотя бы не убьет никого из своих. С учетом того, что он не помнил ничего из того эпизода, он в этом вовсе не был уверен. Может быть, именно так ощущают себя чистые. Самое отвратительное было в том, что ведь даже передача титана кому-то еще не исправит ситуацию. Достать из него осколок этой паучьей лапки просто так не получится: выманить больше нечем. А искать наугад — если она угнездилась где-то в позвоночнике или пробралась в мозги, ее уже будет никак не достать. Черт. Эрен стоит напротив двери кабинета Эрвина, сверлит взглядом тяжелый дубовый массив. Нет, ему не страшно. Просто нужно собраться с силами, чтобы суметь пережить ту волну стыда, которая обрушится на него, когда Эрвин обо всем узнает. Да, он сделал бы это снова. Без колебаний. Но это никак не отменяет того факта, что, возможно, он лишил остров их единственного оружия против Марли. И это его вина. Эрен касается пальцами двери и мягко толкает ее внутрь. Он как-то подслушал, как медсестры просили Эрвина не закрывать ее, мало ли, что может случиться. Дверь на хорошо смазанных петлях открывается совершенно бесшумно, и Эрен просачивается в щель проема. В кабинете никого нет: удивительно, как это место не имеет способности изменяться со временем. Те же аккуратные столики бумаг на столе, тот же чайный сервиз, те же две перевернутые вверх донышком фарфоровые кружки. Он идет дальше, замечает приоткрытую дверь личных покоев и осторожно заглядывает туда. — Ты записался в медсестры или просто пользуешься моим старым разрешением приходить сюда, когда вздумается? Эрвин сидит в кровати и читает книгу, подложив под спину несколько подушек. Появление Эрена не заставило его даже поднять глаза. — Раньше тебе хватало такта хотя бы стучать. Эрен с трудом сглатывает застрявший в горле комок. Похоже, будет тяжелее, чем он ожидал. — Извините, командор, — он изучает паркет под своими ботинками, — я побоялся, что вы меня прогоните раньше, чем я расскажу то, зачем пришел. — Если это такой же бред, как тот, который ты нес в святилище, — шорох перевернутой страницы, — то лучше даже не начинай. — Нет, — Эрен мотает головой, — это то, что я должен был рассказать еще тогда, — он делает глубокий вдох, — помните ту дрянь, от которой вам плохо было? Эрвин поднимает на него взгляд. По лицу видно, что единственная дрянь, от которой ему было плохо, стоит сейчас на пороге его спальни и избавиться от нее нет никакой возможности. — Не понимаю, о чем ты говоришь. — Ну в общем, — Эрен нервно заламывает руки. Сука, в голове все было так стройно, а теперь он не знает, с чего начать, чтоб звучать менее идиотски, — есть такие штуки, вроде сегмента рачьей лапки или типа того. Вот такие примерно, — он отмеряет в воздухе пальцами примерно дюйм, — как палочка, но живая. Церковники называют их «семена богини» и складируют их в банках у себя в святилище. Я не совсем понял, как это работает, но иногда они подселяют этих тварей кому-нибудь, как пиявку. Она присасывается и потом уходит под кожу, как паразит. Вроде бы, кому-то это помогает, но если тело паразита отторгает, то человеку становится плохо. В вас вот совсем маленький кусочек был, а все равно чуть не доконал, — Эрен вымученно улыбается, заранее зная, что попытка будет выглядеть жалкой. Эрвин же продолжает молча его слушать. — Когда мы с Армином добрались до святилища и кое-как узнали, как можно эту штуку из тела выманить, я именно это и проделал. Собрал побольше этих семян, дождался, пока они в одну длинную палку слипнутся, а пошел выманивать. Я ужасно испугался за вас тогда, если бы не видел, как вы дышите, решил бы, наверное, что вы труп. И ваш кусочек я и из вас вытащил, а потом эта дрянь обожгла мне руку и вырубила. — Ты уверен, что тебе это ночью не приснилось? — М-м, — Эрен только мотает головой, — спросите Арлерта, он видел. В общем-то только он и видел, потому что я ничего не помню из того момента. Но Армин сказал, что я превратился в какую-то кучу мяса. Половина тела была от атакующего, а вторая — просто месиво из мышц и органов, лезущих как тесто наружу. И я убил двух культистов, которые не смогли убежать. Ну, а дальше вы знаете. И возможно, теперь атакующий останется таким навсегда. Эрен уверен, что ему не удалось донести до командора и десятой сути того, что он хотел бы сказать. И про червя этого, которого он узнал, узнал, потому что точно так же в пещере у Райссов было. И про Дину-предательницу, которую к командору бы и близко не подпускать, а она тут ходит, неизвестно, как еще может подгадить. — Эрен. Он вздрагивает. Пауза слишком затянулась. — Это всё? Эрен смотрит на командора долгим, немигающим взглядом. — Нет. Несколько быстрых шагов вперед: теперь кровать командора совсем рядом. Он валится на колени рядом, вцепляясь вытянутыми пальцами в свободную рубашку Эрвина. — Командор, пожалуйста, — голос хрустит, как надломленная ветка, — пожалуйста. не доверяйте Дине. Пастор Ник сказал, что она могла вас вылечить. Не от червя, в смысле семян, а вообще, даже ногу. Я видел… Ну… Какая она. Если госпожа Фриц действительно могла это исправить, то отказ это сделать — разве не предательство? — пальцы на ткани сжимаются крепче, почему-то кажется, что командор его сейчас ударит и отшвырнет, как в конец охамевшую псину, но ему все равно, — Если не верите мне — спросите Армина. Он тоже все это слышал, и не будет меня прикрывать, потому что уверен, что я про титана вам не рассказал. Пожалуйста, Эрвин, — он впервые с того вечера называет его по имени, — будь осторожен. Я больше не знаю, кому мы можем еще доверять. — Встань, — глухо говорит Эрвин. — Стоять на коленях унизительно. Эрен поднимается. Не отпускает рубашки. Его глаза мокрые, но слез нет. Только сухой, жгучий блеск. — Я доверяю фактам, Йегер. А не людям. Не тебе, не Арлерту, не Дине Фриц, — Эрвин медленно освобождает ткань из сведенных судорогой пальцев. Его собственные пальцы касаются на мгновение обожженной когда-то кожи на руке Эрена. Гладкая. Ни единого шрама, ни единого воспоминания о случившемся. Эрвин же изуродован навсегда, кожа неровная, будто обглоданная. Огнем и войной. — Ты становишься нашим оружием. Искаженным, непредсказуемым. И ты же становишься нашей главной уязвимостью. Понимаешь иронию? Эрен молчит. Дышит неровно. — Ты лишаешь нас атакующего титана. Возможно, навсегда. — Эрвин откидывается на подушки, глядя в потолок. В голове строятся комбинации, раскладываются вероятности. — Но ты же даешь нам нечто большее. Знание. О том, что даже в стенах есть предатели. О том, что ты, — он переводит взгляд обратно на Эрена, — готов на все. Даже на то, чтобы стать монстром. Чтобы меня спасти. Тишина в комнате тяжелая. — Я не прощаю тебя, — говорит Эрвин тихо. — И ты не должен просить прощения. Мы солдаты. Мы делаем выбор. И живем с последствиями. Твои последствия — это твой новый, уродливый титан. Мои последствия — это ты. Он видит, как по лицу Эрена пробегает тень. Боль, облегчение, стыд. Все сплетается в один неразрывный узел. Эрвин закрывает глаза. — В этот раз я готов позволить тебе не советоваться со мной. Пора взрослеть. Ты нашел предателей, ты волен сделать с ними все, что заблагорассудится. И принять последствия в том объеме, в котором они будут, не пытаясь прятаться за плащом командора. Эрвин смотрит на него. Не на лицо, на сцепленные пальцы, впившиеся в простыню. Смотрит так, как смотрят на заложенный в землю заряд. Нужно рассчитать радиус поражения. Понять, что сдетонирует первым… Преданность или ярость? От этого зависит, где ставить щит. Эрен сейчас воплощенная нестабильность. Ходячее напоминание о том, что план всегда гипотеза, а человеческий материал вечно вносит погрешности. Но в этой погрешности их единственный шанс. Голод по одобрению. Самый очевидный. Эрен ищет разрешения. Признания своей нужности. Этим можно дирижировать. Одним кивком направить в нужную сторону, остановить одной холодной фразой. Но этот рычаг опасен: он привязывает. А привязанность командира к конкретному солдату — роскошь, которую нельзя себе позволить. Слабость. Чувство вины. Глубже, надежнее. Эрен винит себя за испорченного титана, за каждую потенциальную смерть товарищей. Эту вину можно легитимизировать. Не прощать. Сделать ее топливом. Ты нанес ущерб. Теперь искупай. Подчиняйся. Докажи, что контроль возможен. Вина как поводок. Но и она имеет предел. За гранью отчаяния либо слом, либо бунт. Страх потерять. Не себя — других. Микасу. Армина. Его. Слишком личная ось. Слишком непредсказуемые последствия. Но она есть. Эрен рвет цепи ради спасения своих. Не рычаг, детонатор. Трогать его можно лишь в самом крайнем случае, когда все остальные методы исчерпаны. Иначе взрыв сотрет все расчеты. Эрен поднимает на него взгляд. Целая вселенная тревоги, жажды и вопрошания. Контроль — это не только приказы и дисциплина. Это умение быть той самой скалой, о которую разбиваются все сомнения. Темной, холодной, неоспоримой. — Возьми ответственность на себя и доведи дело до конца. Он видит, как глотает Эрен. Видит, как в его взгляде вспыхивает ярость и тут же гаснет, задавленная тяжестью более сильного чувства: необходимости быть полезным. Рычаг сработал. Пока. Эрвин отводит взгляд. Смотрит на карту на стене. На булавки, отмечающие новые земли. Контроль установлен. Хрупкий, временный, как лед на быстрой воде. Но его хватит. Должно хватить. На шею как будто накинули петлю, но не стали затягивать до конца, и вот теперь она сжимает горло непроходящим комом. То, что им сошла с рук их ночная вылазка — чудо, второго такого мироздание ему не выдаст. — Командор. Эрвин, я… — он нервно сглатывает, — я же ничего не понимаю в этом. Во всех этих закулисных играх, где все не то, чем кажется. Уверенность в том, что Дина предательница, до этого такая сильная, теперь померкла. Необходимость принимать собственные решения резко обостряет неточности имеющихся фактов. Он даже не знает, действовал ли Ник сам или же по приказу Дины, из слов тех двух еретиков в святилище однозначно не следует ни одно, ни другое. — Я понимаю, что доверять можно только фактам, но что делать, если их недостаточно? — он, наконец, отрывает взгляд от собственных рук и переводит его на лицо командора. Ни злобы, ни ярости, ни жалости — ничего. Где-то глубоко внутри колюче топорщится мысль о том, что хотя бы «спасибо» он заслужил. Очевидно, не в мире и голове Эрвина, но в его собственных — вполне. — Либо сидеть и ждать новых, либо довериться собственному мнению о людях и том, что они способны сделать, а что нет. Так как, по-вашему, могла ли Дина предать вас? Не мир, не королевство, не остров — вас? Пялится глаза в глаза, а спросить хочется совсем другое. Тебе что, настолько уже все равно? На то, что будет с тобой, на то, что будет со всеми ними, на то, что Эрен может наворотить последствий гораздо больших, чем сумеет потом разгрести сам. При необходимости он может сравнять с землей королевскую резиденцию. Сейчас он в этом не сомневается. Неясно, сможет ли потом снова стать человеком, но разнести тут все до кирпичей, пожрав куцые остатки королевского семейства и обезглавив и без того тщедушный государственный аппарат — это сможет. Так неужели Эрвину плевать? — Командор, вам очень больно? — ответ на прошлый вопрос его внезапно перестал интересовать. Нет никакой разницы, способна ли Дина вышвырнуть Эрвина за борт своей политической игры, если тот сам готов повесить себе камень шею и спокойно шагнуть в воду. — Нога, я имею ввиду. Ну и вообще, — он неопределённо пожимает плечами, — божественная пиявка и вот это всё. Я думал, должно было стать лучше. И дальше тоже становиться лучше, — Эрен смотрит на него с такой убийственно-искренней надеждой, что сам ощущает это физически. Должно-должно-должно. И, после паузы, добавляет: — Хотя бы еще на какое-то время. Кроме слепой веры в это никаких других предпосылок к этому нет. Кто сказал, что это вообще обратимо. За прошедшие дни врачи так и не выдвинули убедительной версии, почему Эрвину стало плохо ровно в тот момент, как он увидел мертвого капитана. Потрясение, чрезмерное напряжение мышц, можно сказать, нервный припадок. Хуядок. Командор похоронил Леви уже дважды: первый раз, когда опознал в нем предателя, а второй — когда отдал приказ отнять ему руки и ноги. Едва ли необходимость похоронить его в третий поразила бы Эрвина слишком сильно. — Вы помните, что случилось тогда, у стены? — Эрен начинает вкрадчиво-осторожно. Пошлет его сейчас ко всем чертям, и будет он потом с нежностью вспоминать прошлый безразличный хлебальник, пока будет по спецприказу чистить параши. — Врачи говорят, что это нервное, а мне кажется, с вами червяк это сделал. И кто его знает, что он еще делал, может, думать заставлял как-то иначе, воспринимать все хуже, чем оно есть. Что ты несешь, долбоеб, думаешь, ему ободрение твое нужно, поддержка вот эта соплячья? А только можно подумать, что у него какая-то другая хоть от кого-нибудь в принципе есть. Эрвин отводит взгляд. Смотрит не на Эрена, а в пространство перед собой, где пылинки кружат в полосе света от окна. — Больно, — говорит он. Голос негромкий, ровный, лишенный металла. Просто констатация. — Да, Эрен. Больно ужасно. Он делает паузу, будто прислушиваясь к собственному телу, к этому чужому, непослушному памятнику сиятельному командору из плоти и крови. — Не только нога. Все болит. Тело как будто чужое. Пульсирует, мертвое и живое одновременно. Горит холодным огнем. Иногда кажется, будто пальцы сводит судорогой. Но я их не чувствую. Это нестерпимо. Кажется, что я давно мертв, но нет. Тело существует вопреки всему. Он медленно переводит взгляд на Эрена. На его широко открытые, поглощающие каждое слово глаза. — А что касается всего остального… — Эрвин чуть касается пальцами виска. — Здесь — туман. Густой, липкий. Мысли движутся с чудовищным усилием. Каждое воспоминание приходится вытаскивать клещами. Искажается перспектива. Прошедшее и настоящее сливаются в одну серую, безвкусную массу. Ты спрашиваешь, помню ли я стену. Помню обрывки. Запах крови. Звук собственного крика. И… Пустоту. Всепоглощающую пустоту, в которую провалилось все остальное. Врачи правы. И ты прав. Это нервное. Но это и физическое. Одно стало продолжением другого. Неотделимо. Он замолкает. Неприкрытое и хрупкое признание висит в воздухе. В нем нет театральности, нет желания вызвать жалость, лишь усталая точность, с какой описывают симптомы неизлечимой болезни. — Ты спрашиваешь, плевать ли мне. Нет. Не плевать. Просто… боль оттесняет все остальное на периферию. Она становится единственной реальностью. Стратегии, опасности, даже ты — все существует где-то там, за толстым слоем ваты и этого самого тумана. Достучаться сквозь него — титанический труд. Я совершаю его ежесекундно. И с каждым разом сил остается меньше. Эрвин смотрит на Эрена без тени укора или ожидания, позволяя тому увидеть — впервые — голую, незащищенную правду командора. Не монумент, а израненного человека, который продолжает сражаться на самом примитивном, телесном фронте. — Твое «должно было стать лучше»… — он чуть качает головой, почти неощутимо. — Оно не сработало. Не сработало. И я не знаю, сработает ли что-нибудь вообще. И я не верю, что это можно вылечить, прости. Даже на континенте нет такого лекарства, что восстановит такое количество повреждений. Но спасибо. За заботу и вообще. Эрен весь подбирается. Тело становится жестким. Он не двигается, даже не моргает, потому что, если пошевелится, наделает много чего ненужного. Например, будет рыдать и валяться в ногах, моля простить за всё, чего даже не совершал. За всю свою глупость, за всю глупость этого мира, за все несправедливые слова, за каждую несправедливую мысль. Какой же он идиот. Какие они все идиоты. Безмозглые и слепые. — Спасибо, что выжили, — голос звучит на удивление спокойно и сухо, — и тогда, и теперь. Нет сил сейчас смотреть командору в глаза. Он не осмелится бросить взгляд сверху вниз на человека такой чудовищной силы. Он потом об этом подумает, потом. Может, повоет в подушку от осознания, но не сейчас. — Мне нужно идти, — Эрен чуть качает головой в сторону двери, словно намереваясь продолжить, придумать какую-то вежливую отговорку, но так ничего и не говорит. Вместо этого молча салютует командующему приветствием разведкорпуса, разворачивается на каблуках и быстрым шагом направляется к выходу. — Знаете, командор, — он останавливается на пороге, бросив взгляд искоса, через плечо, — я думаю, мы вас не заслуживаем. Мы все. Вернее, никто из нас. Простите. До двери в коридор Эрен добегает почти что рысью. *** Сперва он думает пойти сразу к восточному выходу — самому ближнему к изогнутым аркам храма — но в последний момент решает свернуть к крылу, которое очень условно можно именовать казармой разведкорпуса. Думай. Сегодня нет ни тренировок, ни иных собраний, все разбрелись кто куда и в коридорах, пахнущих плесневелым ароматом свежих цветов, шаги отдаются особенно звучно. Думай, хоть раз ты можешь это сделать, идиот? В общей зале их блока — отсека, гостиной, залы, как это вообще назвать? — тоже никого нет. Это к лучшему, нужно, чтоб его никто не отвлекал. Кажется, что если сейчас кто-нибудь нарушит его — явно временную — внутреннюю тишину, он собьется с ритма и развалится даже самое примитивное подобие плана. Эрен просачивается в свою комнату, пошарив в шкафу находит походную фляжку, смахивает ладонью пыль и выливает в нее остатки воды из графина. Сойдет. Оружие им тут не положено, но в ящике стола обнаруживается перочинный нож, стопка красивой, кремовой бумаги и пишущее перо. Идея, вертевшаяся в голове всю дорогу сюда оформляется мгновенно: нож Эрен заправляет в голенище, а от бумаги с хрустом отрывает длинную полосу. По ироничной случайности в ящике не оказывается чернил, Эрен невесело ухмыляется и привычным уже движением прокусывает тонкую кожу запястья. Смотрит на красную выступившую каплю, ощущая внутри какое-то злорадное веселье. Неужели все настолько серьезно? Он фыркает про себя. Возможно. Пишет красным несколько коротких строк оторванном клочке, еще с минуту сушит записку в пальцах, наблюдая за тем, как мельтешат извивающиеся буквы. Почему даже в такие моменты одиночества он не может думать о командующем, как о человеке, даже мысленно назвать его по имени. Может представлять его только как некий образ, без имени, без звания, без всей этой субординационной мишуры, вечно заставляющей выбирать между ты и вы, между сиятельным командором и Эрвином, которого, возможно, видел только он. Можно было бы хотя бы у себя в голове выбрать второе, но страшно. Страшно, что оно прорвется наружу потом, неуместное, уродливое в своей изломанной искренности, в нелепом желании защитить. Шорох шагов в коридоре едва не застигает его врасплох — приходится быстро сунуть бумажку в карман и задвинуть бедром распахнутый ящик. Но это всего лишь Микаса. Всего лишь. — Привет — она с робкой улыбкой останавливается на пороге, — ты так быстро ушел с церемонии, все в порядке? — Да, просто слишком напыщенно и фальшиво, — Эрен подергивает плечами, — можно подумать, разведка не похоронила Леви много месяцев назад. Она только вздыхает. Эрену кажется, что она наконец-то смирилась. Смирилась с этой неудобной правдой, которую разведкорпус коллективно отрицал, живя так, будто капитан просто куда-то уехал. Обязательно однажды вернется и будет их снова гонять по плацу, и заставлять драить полы до блеска. Не в этой жизни. — Жаль, врачи не отпустили командора с ним попрощаться. Эрен думает, что у командующего и так уже вышло неуместно близкое прощание с объеденным крысами трупом в их общей чумной палате, но говорит совсем другое. — Согласен, жаль. Капитан много значил для Эрвина, — он ненадолго задумывается, — да и на поминках пирожные такие вкусные были… — Дурак. — Сделай для меня кое-что, — говорит он вдруг, смотря куда-то в сторону, — отнеси командору пару этих пирожных. Думаю, ему в этой траурной суматохе даже обед не удосужились принести. Эрен ловит на себе ее взгляд: такой пристальный и тяжелый, как наковальня, но при том удивительно теплый. — Он все еще злится на тебя, да? — говорит она после паузы, — даже после того, как вы с Армином спасли ему жизнь? Эрен только пожимает плечами. — Не знаю, может быть. Наверное. Так ты сделаешь? — Конечно. — Я схожу прогуляюсь, — в голове до отвращения громко мысленно тикают часы — он и так потерял достаточно времени на эту бессмысленную трепотню. А впрочем — он подхватывает куртку и флягу — может, трепотня не была такой уж бессмысленной. — Можешь еще передать ему это? — он шарит в кармане, а затем протягивает записку. Микаса смеривает его взглядом и забирает свернутый пополам листок. — Надеюсь, слово «извините» ты написал через «и». Эрен только молча улыбается. В этот раз он обошелся без него. *** Пастора Ника он находит в том же месте и в том же положении, в каком они оставили его три дня назад. Пальцы окольцованных цепями руках еще сильнее скорчились, глаза ввалились, кожа посерела и словно покрылась пылью. А может быть это действительно осыпалась известь, когда в святилище обратился титан. — Кажется, про вас забыли, святой отец, — Эрен присаживается на корточки рядом с повисшим на цепях арестантом, — хотите пить? Он призывно трясет флягой, вода звонко плещется о стеклянные стенки. Пастор с трудом приоткрывает тяжелые веки. — Какая бесславная смерть, правда? — он растягивает потрескавшиеся губы в болезненной улыбке, — и совсем не показательная. За такую даже мучеником не признают. Эрен делает усилие, чтобы не закатывать глаза и сохранять спокойствие запаянной пороховой бочки. — У вас еще будет возможность умереть так, как вам хочется, — Эрен не задает больше вопросов и прислоняет открытую флягу ко рту пастора, — но сейчас вы должны жить. Занятно, как в голове порой меняются приоритеты. Три дня назад стоя в святилище и слушая разглагольствования святош в рясах, он был готов стереть в пыль Ника за то, что он чужими руками подсадил Эрвину эту тварь. Сейчас же он не чувствует даже крупицы ненависти. Потому что Ник ему нужен. И этот факт обнуляет все прочее. Эрен вливает в него почти половину фляги и поднимается на ноги. — Зачем ты это делаешь? — пытающийся отдышаться пастор наблюдает за тем, как Эрен перочинным ножом расковыривает потрескавшуюся известь вокруг камня, в который вкручен ржавый железный крюк, удерживающий цепи, — Я был уверен, что если кто-то из вас двоих и вернется, то только затем, чтобы прикончить меня. — Как вы могли заметить, в этом не было бы нужды, — получатся «жужды», потому что Эрен зажал нож зубами и обеими руками расшатывает камень в его гнезде. — Я жнаю, што это вы поджадили командо`у эту твай, — Эрен с силой дергает крюк на себя, и цепи со звоном валятся вниз, вслед за брошенным на пол кирпичом, — но мне плевать. Давайте сюда ваши руки, — он кивает на чистый пятачок пола рядом с пастором. — По мне, так вы предатель и враг, — Эрен поправляет колодки, чтоб торчали торцом и чтоб разогнувшиеся от удара пластины не разломали пастору запястья, — но если вы найдете в себе силы предать не только нас, но и ту, что предала вас, мы будем в расчете. Тяжелый кирпич с крюком с грохотом опускается на оковы, ушедшие на сантиметр в земляной пол, и колодки расходятся достаточно, чтобы Ник смог вытащить руки. — Не уверен, что смогу удовлетворить твое любопытство. О планах госпожи Фриц мне ничего не известно, а в последние дни, — пастор с грустным смешком потирает запястья, — у меня были несколько «связаны руки». — Я и не прошу вас об этом, — Эрен усаживается на пол рядом с Ником, чтобы их глаза были вровень, — вы сказали, что Дина могла вылечить командора. Откуда такая уверенность? Пастор вздыхает и отводит отрешенный взгляд куда-то в сторону. — О, это просто, сын мой, — в его голосе слышится нежность, — она вылечила мою дочь. У неё было бельмо от рождения, а госпожа Фриц исцелила ее глаза. И теперь она может видеть мир так же ясно, как я или ты. — И как именно она это сделала? Пастор качает головой. — Не могу сказать наверняка, она не позволила мне быть свидетелем таинству, — он замолкает, но жадный взгляд Эрена заставляет его продолжить, — но думаю, дело в крови. Королевской крови. Эрен моргает. Звучит как дурацкая байка для новообращенных прихожан. — И что с ней делать, пить ее, как летучая мышь? Пастор хрипло смеется. — Нет, не пить. В случае моей дочери скорее капать. Больной орган на самом виду, нет нужды пропускать лекарство через желудок. Но полагаю, пить тоже можно, только сработает не так быстро. — А почему именно кровь? Королевская моча менее божественная? Или слюни? Плюнул в человека — у него ячмень прошел. Удобно. Святой отец стоически сохраняет ровное выражение лица. — Занятная теория, юноша. Вероятно, другие телесные жидкости тоже могут оказывать какой-то эффект, но я уверен только в отношении целебных свойств крови. Эрен на секунду представил, как госпожа-мать-ее-Фриц пипеткой капает собственные ссаки в глаза какой-то маленькой слепой девочке, уверяя, что это лекарство, и мысленно соглашается с Ником. — Ладно, и сколько тогда ее нужно? — Очевидно, зависит от травмы, — пастор пожимает плечами, — как и во всякой другой медицине. Свежие и поверхностные раны при должном лечении затягиваются быстро, глубокие и застарелые — долго и не всегда успешно. Эрену хочется спросить, каким же словом святой отец охарактеризует ущерб от его скотского, и, по сути, бесчеловечного поступка, повлекшего за собой чудовищные боли на протяжении долгих месяцев, но он сдерживается и молчит. — Насколько я могу судить, моей дочери хватило нескольких капель, вряд ли больше чайной ложки. — Хорошо. Тогда последний вопрос, святой отец, и мы в расчете, — Эрен поднимается на ноги, забирая флягу с собой, — каким именно образом можно выпустить из человека наибольшее количество крови до того, как он умрет? На удивление, у Ника находится вполне вразумительный ответ, и Эрену не приходится выяснять это на практике. Дорога до комнаты Дины не занимает много времени. Строго говоря, он ее даже не замечает, интерьеры мелькают по обе стороны цветными пятнами, тело само уворачивается с пути проходящей обслуги, перед глазами только образ дубовой двери в ее кабинет. Светлая, роскошный массив, эффектно выделяющийся на фоне темных стен западного крыла. Ника он оставил там же, позволив напоследок допить оставшуюся воду — дальше они оба предоставлены сами себе. На взгляд Эрена у святого отца сегодня были неплохие шансы: все потайные выходы он знал наверняка как свои пять пальцев, а у королевской охраны масса других забот. Например, следить за тем, чтобы никто из почетных гостей не забыл, что у Аккермана похороны, а на них драка не обязательна. На подходе к заветной двери Эрен достает нож из голенища и засовывает рукоятью внутрь под манжету рубашки. Фляга тихо бряцает у пояса, в качестве жгута сойдет и его поясной ремень. Стук костяшек отдается в глубину светлого массива. Эрен прислушивается и через несколько секунд различает легкий шорох шагов. Пальцы украдкой касаются ножа, скрытого тканью. Дверь открывается. — Госпожа Фриц, добрый вечер. Вы одна? Дина смотрит на него с усталым неодобрением. — Что за вопросы в такой час к незамужней даме, юноша? — Эрен чувствует легкий запах вина в ее дыхании. Может быть, так даже лучше. — Не возражаете, если я зайду? Вы знаете, какая слышимость в местных коридорах, а я не хочу, чтобы мои слова попали в уши, для них непредназначенные.