Священный отряд: сердце зверя

Голос замолчал. Тишина кромешная весь день, Леви от этого уже даже отвык. Словно стоило столкнуть свое воображение с реальностью, и иллюзия тут же рассыпалась, испугавшись своей несостоятельности. В тишине приходят другие мысли. О том, что вероятнее всего, он просто ел уже где-то такие печенья, просто забыл, а подсознание обыграло его в ассоциации. Просто вся эта выпечка такая, в форме кривоватых сердец с ореховой крошкой. И здесь, в Рагако, и Стохессе, и в столице. Пробовал одну — пробовал все. Печенье он раздал ребятам. Ну а хули, уже рассчитался. Потом, правда, пришла мать Конни с рынка и начала причитать, что они съели лакомство для духов дома и те, вероятно, теперь обидятся. Нехорошо! Ой нехорошо. Разведка дружно держалась и старалась от этих стенаний ебла не сильно кривить. Во-первых, было вкусно, во-вторых, служба накладывает отпечаток. Все они суеверны до мозга костей. Аккерман тоже. Но их суеверия не имеют отношения к верованиям ни одной из возможных церквей. Их вера отражается в ритуалах, в мелких, ежедневных мелочах. В том, что все ремешки застегнутся с первого раза. В том, что они успеют выбежать покурить до того, как на плаце появится командор. Или в том, что если угадать, что сегодня будет картошка с мясом, то день обязательно будет хорошим. Меню на неделю, к слову, висит на стене, так что гадать не надо, но это значения не имеет, потому что смысл всех этих ритуалов важен только для них самих. Из них четверых по-настоящему мрачен разве что Конни. Его вся эта церковная тема заметно нервирует, да так, что в какой-то момент он открыто просит что-нибудь другое обсудить. Мать тут же замолкает, а потом начинает трещать как сорока о столичных новостях, и в частности о том, что королева Хистория, кажется, ждёт ребенка, а отец его какой-то простолюдин. Вот так хочешь королеве вставить, а ей уже вставили до тебя. Какая досада. Настроение постепенно улучшалось. Конни отвел их на озеро, ну как — озеро, пруд с пиявками. Леви благоразумно отказался и сидел на берегу, пока остальные плескались в луже. Странно, почему та же Петра не вызывала у него никаких эмоций. Даже сейчас, когда выныривает из воды радостная, полуголая и на самом деле очень красивая. Он может просто очень долго на нее смотреть, на то, как она смеется, залитая теплым солнечным светом или то, как ловит начавший разматываться и уплывать эластичным бинт, который разведчицы используют вместо бра. Все это просто красиво, но не более. Как закат. Интересно, чей образ рисовало ему воображение. Он почему-то такой отчетливый, что можно потрогать рукой. Как будто он на самом деле знает, чем пахнет кожа, и какие волосы на ощупь. Только пахнет совсем не ладаном или церковными травами. Пахнет табаком и чем-то терпким, отдаленно напоминающим шоколад. И лавандой. Совсем слабо. Потому что в шкафу лежит полупрозрачный мешочек ее соцветий, чтобы запах мыла перебивала. Он резко воняет, и Аккермана это раздражает. Чего?.. Леви выныривает из размышлений, тряхнув головой. Откуда это вообще взялось. Он предпочитает об этом больше пока не думать. Позже они все сидят на крыльце дома Конни, обсыхают и лузгают семечки, подставив голые ноги под закатное солнце. — А почему деревня такая пустая? — Петра тянется и довольно позевывает, — как будто вымерли все. Гюнтер молча пожимает плечами, растянувшись на ступеньках и пожевывая травинку. Никакой кросс сегодня бежать не надо и одно это уже приятно. — Служба, — коротко и очень спокойно отвечает Конни, у него непривычно задумчивое лицо, — вот и вымерли. — Так сегодня же не… — Не знаю, — обрывает ее Спрингер, — мать мельком обмолвилась, и тут же тему перевела. Раньше тут по-другому было, уютнее, что ли. И отец так много не пил. Все замолкают. Пауза повисает недолго, пока ее не прерывает Петра. — Ну что, едем? *** — Капитан. — Гюнтер зовёт его почему-то шепотом и неотрывно пялится в окно. Пока они собирались, пока матушка Конни кормила их ужином, уже начали сгущаться сумерки. Не критично, но больше затягивать отъезд нельзя. — Смотрите. Леви подходит к окну и смотрит туда, куда указывает Гюнтер. По главной улице ползет толпа. Плотная и густая, гудящая, как пчелиный рой, через приоткрытую форточку слышно. — Что с ними, как думаете? Шульц не дурак и не спрашивает капитана подтверждения очевидному. Потому что невооруженным глазом видно, что с этими людьми действительно что-то не так. — Не похожи на пьяных, — Леви пристальнее вглядывается в лица, — я такие счастливые рожи только в опиумных курильнях видел. — Думаете, в Рагако столько есть?.. — Думаю, что если и есть, то это нихера не нормально. Он разворачивается и упирается взглядом в мать Конни, которая бесшумно подошла сзади. — Вы ведь уже уезжаете? — она улыбается, — подождите минутку, я вам соберу в дорогу. — Госпожа Спрингер, вы не знаете… — Вас же там в этой разведке только пустыми супами кормят, да? — она начинает суетиться по кухне, гремя посудой, — ну ничего-ничего, хотя бы пару дней покушаете нормальной домашней еды, я вам на всех положу. — Госпожа…- Гюнтер делает попытку повторить вопрос, но Леви ловит его за плечо и качает головой. Не надо. Они от нее ничего не добьются. — Знаете, а у вас тут так хорошо. Если вы не возражаете, мы бы остались на ночь. Слишком задержались, а дорога сами знаете какая, боюсь, что в темноте лошади могут оступиться. Она буквально расцветает. — Конечно! Оставайтесь, мы всегда рады таким гостям, — она оглядывается по сторонам, — Конни! Конни! Принеси с чердака матрасы, капитан Леви сказал, что вы остаетесь на ночь! Шульц вопросительно смотрит на Леви. — Прогуляйся за ними, — говорит негромко, — только без фанатизма. Расскажешь потом. А я пока встряхну Спрингера-младшего на этот счет. Тот кивает. Слежка принесла мало. Гюнтер вернулся через полчаса сказав, что все просто разошлись по домам и на этом всё кончилось. У Аккермана новых сведений было не больше: Конни ничего об этом не знал. Сказал только, что раньше, до того, как он поступил в кадетское, тут было совсем иначе. А потом появились церковники, и с тех пор становилось все только хуже. Приезжему незаметно, а вот он видит, как люди теперь друг на друга смотрят. Тут теперь есть свои, а есть чужие, и вот Спрингеры, как и разведка, все чужаки. И скорее всего поэтому ничего и не знают. Уже вечером Аккерман сидит в одиночестве в гостиной на первом этаже. Всем остальным постелили наверху, а ему, как старшему, отдали комнату Конни. За окном слышатся голоса, Леви подходит, к окошку, чтоб посмотреть, но все стихает. Показалось, или он это имя действительно слышал? Я заберу твои подарки ночью, когда все уснут. Леви замирает. Почему-то сейчас он этому даже рад. Чем бы оно ни было, оно явно знает про местную церковь больше, чем им кто-либо здесь расскажет. И если он угадал с печеньем, то может угадает и с остальным. Если заберешь, то значит существуешь. Я завтра проверю с утра. Сам не понимает, верит ли он в то, что говорит. Но это сейчас не важно. Важно разговорить. Это ты? Это ведь ты там, за окном. Мне хочется верить в то, что это ты. Акккрман спешно стреляет по углам глазами, вглядывается в темноту за окном — никого. Но откуда он может знать тогда, что это он тут стоит со свечой? Выходит, что он его каким-то образом видит? В стекло со щелчком прилетает что-то маленькое, Леви вздрагивает от неожиданности. Где-то на улице гулко хлопает дверь, вдалеке завыли собаки. Видишь. Я есть, хоть меня и нет. Вещи сами не летают. Не летают, ты прав. Значит, ты все же есть. Он сам не понимает почему, но отчего-то начинает улыбаться. Как будто это действительно что-то хорошее, какая-то приятная новость. Но если ты есть, почему я тебя не вижу? Это нечестно. Ты меня видишь, а я тебя нет. Тебе нельзя меня видеть. Никому нельзя, плохо будет. Почему-то все больше уверенности в том, что разговор нужно вести, как с ребенком. Хотя голос очевидно не детский, но наплевать, важно сделать все, чтобы он сейчас не исчез. Давай поиграем. В вопрос-ответ. Только врать нельзя. Но если не хочется отвечать, то тот, кто не хочет, делает то, что скажет другой. Обещаю не мухлевать. Слово офицера. Аккерман тихо фыркает. Хуефицера. Ты, блять, крыса помойная из подземного города, у тебя понятий о чести и совести никогда не водилось. Тебе только бы получить, что тебе интересно, разведка с Эрвином во главе только внешний лоск навела. Если не против, то я начну. Леви на секунду задумывается. Нельзя начинать сразу в лоб. Я тебе нравлюсь? Не то, что я красивый или какой-то еще. Вот конкретно я, конкретно тебе. Я не знаю. Что значит нравлюсь? Как что? С чем сравнить? Если как вещь, то нет. Вещи красивые и функциональные. У них нет сердца, их можно использовать как хочется. Как вещь ты мне не нравишься. Аккерман стоит перед окном, уперев руки в подоконник, вглядывается в темноту и чуть улыбается. Как вещь он ему видите ли, не нравится. А как все остальное, по всей видимости, вполне. Голос звучит непривычно нервно, а его образ в голове такой реальный, что Леви буквально видит на нем это напуганное выражение. Хочется успокоить. Хочется протянуть руку и погладить по волосам, зарыться пальцами, почесать за ухом как кота, сказать, что он не причинит вреда, никуда не заберет. Ты нравишься мне как идея. Что есть такой демон, который может меня слышать и приехал поесть моего печенья. Красивый демон. Здесь нет красивых демонов. И меня тоже нет и никогда не было. Моя очередь. Ты хочешь навредить мне и моей семье, да? Поэтому взял с собой разведчиков? Говорят, что ты приехал забрать меня. Не делай так, пожалуйста. Я просто хотел подарить тебе немного печенья в благодарность за вчерашнее. Меня нельзя забирать, плохо будет. Из-за тебя завтра меня здесь больше не будет, я не знаю, где окажусь. Я ведь покидал деревню только пару раз. Если ты заберешь меня, то я не смогу всех спасти. Я тебе даже не нравлюсь. Просто ты слышишь меня… Я не знаю, почему. Может ты вылез из стены и это твое дыхание я слышал столько лет в пять утра. Картинка настолько вещественная, что кажется, что это буквально возможно. Я приехал только потому, что мне хотелось узнать, кто ты. Существуешь ли на самом деле или ты просто голос в моей голове, который я сам и выдумал. Аккерман распахивает окно и высовывается наружу. Ночной воздух приятно холодит кожу, да и пахнет здесь как-то немного иначе. Более человечно, что ли, чем в городах. Ну и еще потому, что меня позвала одна девушка. Она тоже в моем отряде и уже давно в меня влюблена, а я не могу ей ответить взаимностью. Не из-за командира, который тебе так не по душе, а просто потому, что не чувствую ничего. Но хотя бы пытаюсь не разбивать ей сердце еще больше. Хотя может быть милосерднее было бы сделать наоборот, просто он не уверен, что это хоть чем-то поможет. Из разведки она не уйдет, а умирать с разбитым сердцем, пожалуй, только больнее. Леви гасит свечу пальцами, забирается на подоконник. Глаза быстро привыкают к темноте, контуры домов и темные проемы окон становятся очевиднее. Напротив этого окна только один дом, и швыряться можно только из его окна или с узкой полоски травы между заборами с той и другой стороны. Но не бойся, она ничего о тебе не знает. Никто не знает, кроме меня. Я никому не рассказал. Ты спрашивал у Артура про меня и сестру. Значит, сказал. А значит ты лжешь. Аккерман с интересом всматривается в черный квадрат окна в доме напротив. Свет нигде не горит, все спят. Но как будто это самая удобная и вероятная точка, из которой можно чем-то кинуть и даже попасть. Теперь я. Почему мне нельзя тебя забирать? Может, я бы хотел. Мне кажется, с тобой тут не слишком хорошо обращаются, а твоему священнику стоило бы хуй в узелок завязать. Чтоб никуда его сунуть больше уже не пытался. Ощущения, конечно, странные. Чем дольше он смотрит в квадрат темноты в доме напротив, тем сильнее ощущает себя каким-то рыцарем из сказки, прискакавшим под окна к принцессе. Где-то там, в недрах мрачного замка, спит дракон, и если он его разбудит, то всем будет плохо. И поэтому нужно быть тихим, но так хочется услышать голос, или просто мельком увидеть. Хоть тенью, хоть фрагментом руки, высвеченной контуром в лунном свете. Хоть что-нибудь. И что бы ты делал со мной, глупый демон? Я ничего не умею, только печь хлеб и собирать механизмы наугад. Священник очень добр ко мне, учитывая мою ношу. Он просто испытывает меня. — Эй, — Леви складывает руки рупором, говорит громким шепотом, — если ты там, поговори со мной. Я все еще не уверен, что не сошел с ума. Тишина в ответ, но уверенность, наоборот, только крепнет. Там на втором этаже кто-то есть. И он, Аккерман, очень хочет этому кому-то помочь. Я не должен тебя забирать, потому что тебе нужно всех спасти. Ладно, но расскажешь мне, от чего? И почему именно ты. Я ведь тоже пытаюсь спасти всех своих уже много лет, но пока что без толку. Моих собственных сил не хватает, но если хватит твоих, я хотел бы быть на твоей стороне. Я бы хотел помочь. Времени мало, если правда то, что он говорит. Только до утра, а потом уже хуй его знает. Впрочем, если он действительно собирается идти на тот перекресток, чтобы забрать подарок от демона, то ничто не остановит демона от того, чтобы просто пойти следом. Я не знаю. Не знаю, как всех спасу. Мне не положено знать. Но я должен быть невинен и чист помыслами для богини Имир, чтобы она сняла проклятие с нашего народа. Чтобы больше не было титанов. Обещаю, что не заберу тебя, если ты не захочешь. Только ты правда не хочешь, или тебе кто-то сказал, что ты не должен хотеть? Сними ботинки и вылези на улицу через окно. Перелезь через маленький зеленый забор и спрячь обувь под розовым кустом. Слева от куста на стене будет два выступа, по ним ты должен быстро и бесшумно забраться на второй этаж. На подоконнике развернешься и спиной сделаешь шаг назад, я поймаю тебя. Не медли и не спрашивай. Леви снимает ботинки с беззвучной точностью, с какой разряжает оружие. Кожа, пропахшая пылью и потом, на мгновение остаётся в руках — тёплая, почти живая. Он прижимает её к груди и просовывается в узкое окно, затянутое паутиной. Аккерман приземляется на сырую землю, и пальцы ног впиваются в холодную траву. Маленький зелёный забор — жалкая преграда. Он переваливается через него, как тень, не оставляя следа. Под розовым кустом он прячет обувь. Лепестки, влажные от росы, касаются запястий. Два выступа на стене слева. Пальцы находят их со слепой уверенностью. Он поднимается быстро, бесшумно, как паук. Каждый мускул работает с выверенной экономией движения. На подоконнике он разворачивается, спиной делает шаг назад в полумрак комнаты, где его уже ждёт тишина, в которой его хватают резко, зажав рот. Первая мысль — откусить ему нахуй пальцы. Локтем под дых, завалить на пол на одних рефлексах, можно еще по ебалу дать для острастки. Но потом расслабляется, обмякая. На макушку ложится чужой подбородок, чужая рука прижимает его крепче. Нет, он не отпустит. И уже не уйдет. За дверью шаги и женский голос. Леви не сопротивляется. Его здесь не выдадут, не обидят. Из окна он видит, как люди с факелами подходят к дому Спрингеров. Твою мать. — Зик, ты спишь? Не выходи из комнаты, пожалуйста, у нас проблемы. — тихий голос Дины под дверью. — Лучше иди спать и ничего не бойся. Я зайду? — Нет. Я не одет. — Прости. Все будет хорошо, я обо всем позабочусь. Слуги королевы ничего нам не сделают. В двери проворачивается ключ, слышно, как Дина спешит вниз. — Тише, тшшш… Не дергайся. Они думают, что ты демон. И сожгут тебя, если поймают. Но мы ведь этого не хотим? Ты выдал себя, когда ел печенье. Все видели. Здесь тебя не найдут. Только здесь и не найдут. Никто же не будет в самом деле думать, что я тебя спрячу. Только не смотри на меня, тебе нельзя на меня смотреть. Такие правила. Рука зажимавшая губы пропадает, гладит по лицу изучающе, забирается в рот, проверяя зубы. — Черт, у тебя нет клыков и рогов… Черт. Сука, даже жаль, что у него нет клыков. Он бы хотел, чтобы были, если бы это его порадовало. Не подсознание, а вот это живое, настоящее существо, прижимающее его к себе. И у него совершенно точно есть имя. Зик. — Господин Спрингер, мы знаем, что вы нас слышите! Отдайте нам демона, которого вы поселили в своем доме! Леви порывисто разворачивается, ткнувшись носом в ключицы, вдыхает запах, ведет пальцами по спине. Не изучает, просто трогает, проверяет реальность, будто бы ждёт подвоха. Будто бы там действительно может оказаться собачья шерсть и козлиные ноги, но никакого подвоха нет. Он продолжает осторожно гладить, просто хаотично скользит ладонями по всей доступной поверхности. Чувство такое будто сверяет в своей голове с трафаретом и он сходится один к одному. Леви прижимает его крепче к себе. Отчаянно хочется сейчас кусаться, кусаться, зализывать и кусаться снова. Как будто только так он может выразить то, что чувствует, через боль и извинения после. Если так подумать, то это же полный бред. Аккерман его в первый раз в жизни видит, а точнее даже не видит, просто ощущает всем телом. Тогда откуда такая уверенность в том, что если кто-то попытается у него Зика забрать, он зубами вцепится в глотку и будет остервенело драть. И не отдаст. И похуй будет, кто что по этому поводу думать будет. Это — его. Не отдаст. — Ты помнишь меня? — Леви не помнит. Ни единой картинки в воспоминаниях не содержится, как ни шерсти все визиты в Рагако. Не было там никого похожего на Зика, не было там ничего похожего на встречу, никакого эпизода, хоть сколько-то напоминающего то, что происходит сейчас. Они никогда не виделись. Никогда до этого не встречались. Так откуда?.. — Не помню. Тело помнит. Он тянется рукой наверх, скользя по шее, очерчивая подбородок. Пальцы нащупывают щетину, Аккерман улыбается, сам не зная почему. Чешет ласково, как зверюгу. — Отрасти подлиннее, тебе так больше идет. Без нее ты выглядишь лет на семнадцать. А если очки снять, то вообще как школьник. Тогда в столице Леви его едва узнал. В какой нахуй столице, что это был за парад? Разведку давно не встречают с почестями, на памяти Леви вообще никогда. — Куда пойдем? Скормишь меня титанам, а? Куда ты зовешь меня, глупый демон? Ты разве сам был там? — Зик шепчет, руки хаотично шарят по телу, быстро стягивают форменную куртку и майку. — Им нужен только ты. Но я не отдам. Не отдам, нет, нет… За окном слышится ругань, как будто кто-то ломится в дом. Голоса Конни и Петры, Спрингер орет, чтоб убирались к чертовой матери, у Петры позиция миротворца. Гюнтера не слышно, вероятно потому, что вцепился сейчас в плечи Конни и держит, чтоб тот не отметелил никого в первых рядах. — Они же только меня ищут, верно? Остальным ничего не сделают, если сами первыми не полезут, — Леви стоит и не отпускает, собирается с мыслями. Че нахуй делать теперь? Со своей бы больной головой разобраться, а тут еще эти черти. — Ты уверен, что хочешь с ними остаться? Не такие они и мирные, как ты говорил. Пойдем со мной. Посмотришь на рассвет без стен. Я кажется вспомнил, что значит «море». Это им пахнет ветер перед рассветом, солью и йодом, как от воды. — Мне больше некуда пойти. Здесь моя семья. Останься сегодня. Это сон. Это должен быть сон, причем, совершенно точно — это кошмар. В кошмарах все ощущения самые острые. Люди с факелами на улице, чувство постепенно надвигающейся западни, собственный пульс в горле. Чужое тело под пальцами. Он не сопротивляется, когда Зик завязывает ему глаза, но теперь стало страшно. Он помнит эту темноту. Темноту и страшное желание жить. Жить вопреки, чтоб суметь добежать до финальной точки. Какой именно Леви не помнит, помнит только, что важно было добежать. Зик подхватывает его под бедра, впечатывает в стену спиной, Леви обвивает его за шею руками. Темнота под веками, монохром. Весь этот сон стал черно-оранжевым, оранжевый пламень факелов, оранжевое тепло чужого тела в голове, как нарисованная в пространстве из контуров карта. Я был там. Леви задирает голову, коротко задохнувшись, подставляя шею под поцелуи. Я был за стенами. Я видел море, и пляж, и берег. И знаю, что ты камешки умеешь швырять на десятки метров, чтоб они долго прыгали по воде, а у меня так никогда не получалось. Леви целуется ярко и горячо, тихо стонет в чужие губы. Сейчас кроме них в этой темноте не существует вообще ничего, и это кажется очень правильным. Потому что все остальное — фальшь. Декорации и картон. И чтобы действительно видеть, нужно на них не смотреть. Он чувствует, как комната переворачивается, Зик относит его на кровать, заваливаясь сверху. Отчаянно не хватает слов. Как будто бы все, что хотелось сказать, утекает из пальцев и не дается, не ловится, попадается в поле зрения только случайно. Леви грызется и жадно дышит, вцепляясь пальцами в спину. Не отдаст, не отдаст. Хочется наручниками его к себе приковать, чтоб не посмел исчезнуть. Стоит только подумать, как он пропадает из рук, Леви растерянно шарит ладонями по кровати. Вернись. Пустота его очень нервирует. Зик, пожалуйста. Секунда, другая, Зик валится на него с новым рвением, расстраивает штаны, забирается пальцами под белье. Аккерман помогает, выпутывается сам, прогибается в пояснице, чтоб было удобней. Он не верит, что во сне его всему этому научил. Эрвина он и в реальности не сумел. *** Леви просыпается поздно и в одиночестве. В комнате светло и пусто, нет почти никаких вещей, все строго и аскетично, как в монашеской келье. Шкаф, стул, простой письменный стол, кровать. Леви вытягивается, проводя руками по простыням. Все смято и выдернуто из-под матраса. Это он вчера выдернул, до боли цепляясь пальцами, выгибаясь и тихо скуля. Прося еще, больше, больше. Сильнее, Зик, пожалуйста, хочу тебя целиком, глубже, пожалуйста, еще-еще-еще. Слова эхом проносятся в голове. Мда. Леви садится, поморщившись щиплет себя за переносицу. Какого хуя это вообще было. Последнее, что он помнит, так это что прижимал Зика к груди, обвив всеми конечностями, угрожающе грыз макушку и требовал обещать, что утром тот никуда не уйдет. Иначе он, как демон, сейчас прогрызет ему череп и высосет все мозги. Да, демоны так умеют, не сомневайся. Леви помнит, что было очень спокойно и хотелось нести херню. Обнимать, прижимать к себе, путаться пальцами в волосах на затылке, слушая весь тот горячечный бред, который нес тогда Зик. Что он, демон, его совратил и что придется всю жизнь теперь, наверное, каяться, но было так хорошо, так неправильно хорошо, что он даже пожалуй совсем не жалеет. Хотя каяться все равно придется. Что он, наверное, очень хороший демон, раз сумел так быстро его совратить. Лучший, Зик, я лучший. Я сильнейший демон человечества, не кори себя, что поддался, у тебя просто не было шанса. Под конец Леви бросил всякие попытки убедить его в том, что он человек. Просто гладил и обнимал, говорил, что рога отрастают только на новолуние. А клыки он умеет прятать, потому что так для работы удобней. И если он обещает остаться, то Леви обязательно покажет, для какой именно. Аккерман глухо рычит и поднимается с кровати. Окна теперь закрыты: в мутном стекле он видит свое отражение. Все тело в следах и отметинах, на горле синие отпечатки, ниже лента болтается, как ошейник. Сука. Какая-то часть его хочет затянуть ее посильнее и не снимать уже никогда. Леви бродит по комнате, собирая разбросанные вещи. Такое ощущение, что тут никто и не жил никогда: кроме этой атласной ленты не осталось никаких личных вещей. Неизвестно, впрочем, были ли они тут вообще, или кроме стен, потолка, кровати и дощатого пола святошам для жизни нихуя и не нужно. Злобно. Невероятно злобно. Был бы он правда демон, когти бы выпустил и прямо тут на досках бы нацарапал что-нибудь богохульное и что-то о том, что этот прислужник господень Зик — та еще крыса. Потому что так только крысы делают, обещают остаться, а потом кидают через хуй. Ему же лучшего демона, блять, из преисподней послали, хули выебываться было? Впрочем, злится он совсем не на Зика. Злится на то, что эта странная, кислотная ночь останется самым ярким воспоминанием за долгие годы. Возможно, единственным. Возможно, последним. И что подобное лучше вообще не пробовать, если нет возможности продолжать. Демон, блять. Хуемон. Аккерман приводит себя в порядок. Ленту с шеи снимает и завязывает на запястье, пряча под рукав куртки. Сука попадется ему снова, он его ею же и придушит. И спасет как-нибудь человечество сам, как нахуй умеет, не молитвами и покаянием, а мечами и кровью. Он выглядывает в окно. На улице между домами пусто, только белье на веревке колышется за забором у Спрингеров. Он точно уверен, что в доме кроме него никого не осталось, но решает не рисковать. Открывает ставни и вылезает тем же путем, каким забирался вчера. Перемахивает через забор и заходит в дом со двора. Внутри тоже тихо: никто не гремит посудой, голосов тоже не слышно. Он бесшумно проходит дальше по коридору уперевшись в кухню, где сидит понуро его отряд. — Не иначе, как кто-то сдох. Они поднимают головы, Петра резко срывается с места. — Капитан! — она подбегает к Леви, будто собираясь обнять, но в последний момент осекается, — Вы живы! — Разумеется, блять, я жив. Чего не скажешь о новой форме, — он кивает на перепачканные пылью штаны, — Полночи от этих кретинов бегал, боялся, что эти дегенераты кому-нибудь дом подожгут, если меня заметят. — Да мы сами напугались, когда вас внизу не нашли, — подает голос Гюнтер, — окно открыто, вас нет, эти ломятся в двери, воют, что нужно демона отдать. Леви фыркает. — Надо было пиздеть поменьше, если хотели демона поймать. Я их под окнами слышал еще до того, как они с факелами приперлись. Чуйка сработала, что надо сходить проверить. Проверил, блять, так что потом отсиживаться пришлось. — А почему вы ночью не вернулись, — Петра смотрит на него с каким-то жалобным беспокойством. Все уже хорошо, но пережитые эмоции еще никуда не делись, — Мы вас искали, думали, может они вас где-то в другом месте поймали и держат теперь подполье. Решили подождать до утра, а если вы не вернетесь, ехать докладывать в штаб. — Я часа четыре просидел в какой-то канаве, ждал, пока эти черти по домам расползутся. А они с рассветом коров погнали, пришлось еще почти столько же просидеть. Шульц за спиной Петры тихо усмехается. — И вся эта херня только потому, что капитану захотелось печенья. Собирались быстро. Конни расцеловаться с матерью, получил туго набитый туесок с провизией, Петра и Гюнтер очень тепло прощались с помятым господином Спрингером, ночное происшествие их как-то явно сплотило. Уже на выезде из деревни их догнал оглушительный свист и чей-то истошный вопль «демон, ловите демона!» и на дорогу начали выбегать селяне, похватав огородные тяпки и вилы. — Они ведь это не всерьез? — Петра коротким посвистом поднимает лошадь в рысь. Остальные следуют ее примеру. — Бейте демона, уйдет ведь, уйдет! Толпа бежит следом, растянувшись по дороге, где-то сзади слышится ржание и топот копыт. — А похоже всерьез. — Леви пришпоривает коня, вся четверка срывается на галоп. Великолепное окончание великолепной поездки. Они несутся по дороге, поднимая клубы пыли, мимо пролетают вилы и втыкаются в обочину, кто-то из самых дотошных преследователей швыряется в них камнями и, почему-то, яблоками. Шульц изворачивается и ловит одно. — Спасибо! — орет преследователям, у которых явно иссякают боеприпасы, — Мы как раз позавтракать не успели! — Ты чего, — Петра машет на него рукой, — вдруг отравлено! — Не, — Шульц прямо на ходу вгрызается в румяную бочину яблока, — они б не додумались. Демоны ж только печенье жрут, какой смысл яблоки травить? К штабу они подлетают через полчаса, загнав лошадей в мыло. Тренировка на плацу отстановилась, разведка облепила их со всех сторон, наперебой заваливая вопросами. — У нас гости, — Леви указывает на дорогу. Там во весь опор скачут в пыли несколько темных силуэтов. Так и не отвязались, гандоны, — если ближе подойдут, шуганите с сигнальных. — А кто это, капитан? — Фанатики, считающие, что я демон. По толпе разведчиков пробегает веселый шепоток. — Ну и в чем они не правы? — фыркает Оруо, озвучивая общую мысль, и тут же получает по шапке от Джина, — Эй! У главного входа Леви замечает фигуру командора. Эрвин стоит, прислонившись плечом к проему и терпеливо ждёт, пока Аккерман удовлетворит всеобщее любопытство. У них будет совсем другой разговор. — Ни в чем, Оруо. И поэтому сегодня в наряде по кухне — ты. *** У разведкорпуса теперь новое развлечение. Все наделали себе трубочек-пулялок и по вечерам обжирают дикую вишню на территории, забивая карманы снарядами. Потому что если во время пробежки с утра добежать до самого края плаца и посильнее дунуть, то можно попасть вишневой косточкой сектанту в глаз. Никто, правда, еще ни разу не попал, но все очень стараются. Они окопались за территорией штаба, поставили палатку и сменяются дважды в сутки. Наблюдают. Леви на третий день уже хотел шмальнуть по ним чем-нибудь посерьезней, но Эрвин не разрешил. С этим пусть полиция разбирается, он запрос в город направил. Скоро должны объявиться. Леви сидит на ящиках у края площадки на заднем дворе, наблюдает за тем, как личный состав нагружает повозки. Через два дня выдвигаться в город, сутки на отдых, а там уже и за стены. В каком-то смысле он даже соскучился. В экспедициях вообще нет времени думать о всякой хуйне. Сзади подходит Эрвин, мягко кладет ему руки на плечи. — Как ты сегодня? Леви скрипит зубами. Теперь стало крайне тяжело терпеть его обволакивающее присутствие. — Лучше, — он давит из себя улыбку, чтобы голос звучал бодрее. — Придешь вечером? — Может быть. Аккерман знает, что не придет. И втайне надеется, что не придется приходить уже никогда, неизвестно правда по какой причине. По возвращении из Рагако он наплел просто потрясающую херню на тему изловивших его сектантов, что ни на секунду не думал, что Эрвин купится. Потому что невозможно просто нахуй поверить, что кучка деревенщин изловила Леви сеткой как какого-то дикого кабана, а потом решила надругаться. Он ждал какой угодно реакции, возможно стерпел бы даже оплеуху по морде за такое тупое вранье, но уж никак не утешающих объятий и нежно прошептаннного на ухо «я с тобой». Я с тобой, полиция со всем разберется. Ну, конечно. Мы ведь не опустимся до их уровня, чтоб линчевать кого захочется без следствия и суда. Либо Смит не поверил, либо просто мудак. Потому что если что-то подобное действительно случилось бы с кем-нибудь из отряда, Аккерман бы полицию ждать не стал. Сначала отловил бы всех этих пидорасов; поговорил бы ласково с секатором у чресел, а потом что там останется привез бы в полицию. И поебать. — Я буду ждать, — тот коротко касается губами затылка, пока зандер-команда скрылась на складе, — Без тебя уже спать неуютно. Леви воздерживается от комментариев вроде предложения поссать в бутылку и взять с собой, что она его ночью грела, просто что-то невнятно мычит в ответ. Эрвин уходит, а Аккерман решает мысленно послать очередную едкую весточку. Как дела? Он уже не задумывается больше о природе этой странной связи. Просто старается чтобы в передачки не затесывалось ничего важного или личного. Он же демон. У него нет ни совести, ни души, и человеческой жизни у него быть не может тоже. Все грехи человечества уже отмолил или что-то еще осталось?