Священный отряд: сердце зверя

Стена очень высокая. Если смотреть снизу-вверх, кажется, будто она сейчас на тебя упадет. Зик прижался к ней ухом, глядя, как небо медленно голубеет. Если Дина его снова тут застукает, то будет скандал. Опять потащит его к священнику и уговорит на покаяние. Это тебя демоны мучают, ты должен каяться и держать пост. Священник говорит, что мы все страдаем за ненасытность. Зик ковыряет ногтем камень. Как вообще построили эти стены, если там нет кирпичей? Кто мог это сделать? Священник не отвечает и просит его не трогать их. А он не может. Если долго слушать, то можно услышать едва слышный, но вибрирующий во всем теле раскатистый вдох. Или выдох, он не очень разбирается, в чем там разница. Стена дышит. Если она и правда живая, то почему о ней никто не заботится? Зику хочется заботиться, поэтому он ее гладит. Иногда он слышит голос в своей голове. Голос рассуждает о странных вещах. От него он узнал, что секс — это скучно. Но ему бы все равно хотелось попробовать. Кажется, что это стена с ним разговаривает, слышно обычно становится после вдоха, около пяти утра. Если я сбегу, то кто будет тебя беречь? Ему снятся ужасные сны. Про воду без края, обзор с высоты птичьего полета, треск в венах. Страшно. Иногда вода превращается в кровь и он в нее падает. Страшно. Зик опускается на колени. Небо все розовее, скоро проснется Дина, но пока не услышит вдох — не уйдет. Вдруг стена умерла? Страшно, что умерла. Он подкуривает сигарету и с наслаждением вдыхает терпкий дым. Ему нельзя курить, но он таскает у священника. Тому тоже нельзя, но кого это волнует. И трахаться ему тоже запрещено, только это не мешает иногда приходить и просить Зика ему отдрочить. Странная история. Ни проникновения, ни поцелуев, ничего. Формально невинность сохраняется, а напряжение спадает. Зик никогда не просит его в ответ, потому что боится. Ему бы хотелось.Девочки в деревне ему недоступны. Дина говорит, что нужно жениться, но ему нельзя — они должны найти ему достойную невесту или не найти никого. Потому что мы с тобой особенные, Зик, с особенной кровью. И кровь, и особенность и наследие он по ощущениям однозначно ебал, жаль, что не ебал что-то другое, теплое и мягкое. Если стена дышит, значит, ей нужна еда. Всему живому нужна еда. Чертова глушь, чтоб она провалилась. Может, культ стен потому их и охраняет, чтоб никто не узнал, что они дышат? Каждый день в пять утра. Каждый день. Зик чувствует вибрацию буквально несколько секунд и с облегчением улыбается. Все хорошо. Никто не умер. Он поднимается и плетется обратно в деревню по тоненькой тропинке через лес. У ебаного священника кончились сигареты, а в город он поедет только через два дня. Все что угодно сделал бы за сигареты. Может, добежать до Стохесса и предложить отсосать за пачку? Хотя, я не умею. Ненавижу эту деревню. Ненавижу Рагако. Дина заебала своим наследием. Мы потомки короля и должны свергнуть королеву Хисторию, а что делать, если мне похуй на королеву Хисторию, я бы лучшее ее трахнул, чем свергал. Он нагибается от веток с острыми сучьями, мимо пробегает серый жирный кролик. Совсем не боятся, суки. Ну конечно, тут у них оружия нет, только столовые ножи, чего ему бояться? Если секс — это скучно, то почему у меня его нет? До свободы всего две стены. Даже если там меня сожрут гигантские уродливые твари. Хочу посмотреть на рассвет без стен. Через полчаса он добирается до деревни и его день официально начинается. Дина зарабатывает тем, что печет хлеб, а Зик чинит все подряд. Священник говорит, что это потому, что ему высшие силы дали такую способность, но уверенности нет. Способность у него другая и она держится в строжайшей тайне. Раны дымятся и затягиваются, он не может это контролировать. Иногда приезжают высокопоставленные чины и просят съездить с ними, щупают, осматривают, берут кровь. Бесполезно. Кроме божественного провидения объяснений никаких. Голос в голове сегодня молчит. Обидно. Он даже свою шизу уже заебал, а ведь всегда было интересно его послушать. Что военные пахнут лошадьми и потом, совещание выбилось из распорядка, отсасывать небольшой член так же тоскливо, как сосульку, запах в кабинете после кадетов вымывается только уксусом, но лучше бы его сжечь нахуй. Зик никогда не отсасывал сосульке и даже ее не видел, но знал, что они есть где-то в горах. Хотел бы увидеть снег хоть раз. Поток разрозненных фактов его забавлял. Священники пахнут благовониями и гениталиями, потому что мыться чаще раза в три дня — грешно. Почему именно три пока что непонятно, но вроде бы по количеству стен. Как будто он своими мыслями провоцирует стену снова с ним поговорить. Хочется новый поток интересных фактов. Зик сразу идет к реке набрать воды, чтобы Дина могла помыться, ведра тихонько поскрипывают в руках.Возможно потому, что священники дрочат больше прочих. — Зик! Никто не дрочит больше военной разведки, тебе ли не знать. Мы же, по сути, сраные смертники, и подрочить перед боем, возможно, последняя радость в жизни. Откуда эти мысли о военной разведке? Может, то, что говорит с ним из стены там раньше служило? Может поэтому разведчики пропадают за стенами, а не из-за титанов? Они просто становятся их частью. Зик передает Дине ведро с водой. Скоро начнется служба.*** Сосать ради спасения человечества. Это как будто самое полезное, из того, что я делал в последнее время. Все эти тренировки ведут только к тому, что мы потеряем кого-то еще в экспедиции. Это, получается, даже вредно. А вот отсосы в начальственном кабинете хотя бы поднимают настроение. Жаль, блять, не мне. Повезло хоть, что Эрвин не священник и моется каждый день. Ты меня слышишь? Внутренний голос. Может, это внутренний голос? Какая-то вторая личность. Или дух мертвого разведчика, что живет в стене и дышит там каждый день в пять утра. Зик стоит на коленях перед изображением святой Розы. Скучно. Священник снова говорит о ненасытности, главное не зевнуть так, что аж челюсть хрустнула. Я бы и не ради спасения человечества отсосал. Тебя заставляли ублажать командира разведки? Если не будешь сосать, то человечество вымрет? Ему смешно от этой мысли. Что, если все мы живы только благодаря умелому рту призрака погибшего разведчика… Смешно. Дина передает ему чашу с вином, Зик быстро отпивает и несет ее дальше. Приход тут подпольный, местные редко говорят о церкви на поверхности. Как будто боятся, что их услышат. Может, стены могут и слышать? Большой подвал под домом священника стал для них вторым домом. Днем они копают тоннели, думают уйти под землю, если вдруг стены прорвут и титаны захотят их уничтожить окончательно. Священник говорит, что этот день непременно настанет и к нему нужно быть готовыми. Всех спасет только истинный король… Безумие какое.Одна из прихожанок поднимается на носочки и коротко целует его в щеку в знак благодарности. Нихуя себе осмелела. Он согласен с внутренним голосом. Осмелела. О да. Стоило один раз напиться вдрызг на коронации и утащить меня танцевать, так теперь считает, что все позволено. Нахуй я нужен ей в этой Рагако? Ебальником на местном базаре людей отпугивать, чтоб торговаться сподручней было? Напиться на коронации… Если духи собираются в Рагако, их непременно нужно умаслить. В Рагако вкусный хлеб. Старик Артур грузит свежую выпечку в телегу ранним утром и продает сначала местным, потом везет в Стохесс. У него есть печенье для духов дома. Вкусное. Служба заканчивается, они с Диной остаются убираться. Какой-то бесконечно выматывающий день. Скорее всего он сейчас долго не уснет, потому что будет печь печенье для духов. Они давно его не продавали, но раз духи решили прийти в гости, то непременно нужно сделать, чтобы они не обиделись. Это ведь такая честь, если мертвый решает с тобой поделиться печалями, которые у него были при жизни. Но Дине он об этом не скажет. Она подумает, что он одержимый и тогда будет совсем хуево. Все безответно влюбленные женщины выглядят так беспомощно? Все безответно влюбленные выглядят беспомощно, не только женщины. Если ты меня слышишь… Скажи, что там за стенами? Есть ли там что-то, кроме титанов? Я воображаю себе, что там тоже есть трава и деревья. А вдруг там выжженое поле и ничего нет. Все умерли кроме нас, здесь. И священник прав, вопрос времени, когда титаны прорвут стены и сожрут всех. Но если стены живые… Может, они нас защищают? Может, именно мертвые разведчики стоят плотным кольцом за человечество, а командир просто множит их, чтобы эта стена была неприступна? Может, титаны боятся именно их? За стенами все то же самое. Трава и деревья, горизонт только кажется дальше и где-то в нем всегда прячутся твари, готовые тебя сожрать. Зик драит пол, стоя на коленях. Очень хочется есть, но ему нужно держать пост… Духи не обидятся, если он оставит себе немного печенья. Наверное. Ты обидишься, если я возьму себе немного печенья и не все отдам старому Артуру для тебя? Иначе я с голоду сдохну. Сука. Мертвые, блять, разведчики, хранящие нерушимость стен. Доблестный командир, множащий их число. Почему бы просто тогда людей со стены не скидывать, не так что ли красиво без этой геройской идеи? Не так эффективно быть мертвым, если ты умер не ради великой цели? Нахуй я вообще об этом вспомнил. Это все Петра и ее чертов портсигар с чертовой птичкой. Нахуй вот она сюда пошла? Нахуй они все пошли, ладно я, у меня был выбор между смертью в разведке попозже и смертью на виселице сейчас. Умереть ради какой-то великой цели, ради освобождения человечества. Только цели никакой тут блять нахуй нет, мрем задарма, зато с посмертным величием. А я уже видимо ебнулся, раз начал придумывать этому смысл в виде великой армии духов. Как странно. Какого хуя ты говоришь со мной, будто я уже давно мертв? Ты же просто борзый плод моего больного воображения, так что тебе ли сука не знать, что я все еще жив? В отличии блять от всех прочих. Я. Еще. Жив. Зик жмурится и уши зажимает. Громко, сука. Очень громко. — Ты чего? — Дина тут же подбегает и заглядывает в лицо. — Зик, что случилось? — Я… — он вздыхает. В голове вдруг образовалась плотная тишина, будто связь прервалась. — Мы давно не пекли печенье для духов. Мне кажется, что они обиделись. Прости меня. Я не хотел тебя обидеть. Если дух на него разгневается, то может быть худо. А если это и не дух вовсе? Может, это демон? Они с Диной выходят на поверхность, Зик с наслаждением вдыхает свежий, не окуренный травами воздух. Там уже голова начала кружиться, сука. — Я очень устала. Если хочешь сделать печенье, сделай его, пожалуйста, сам. — Дина кутается в платок. — И испеки хлеб на завтра. Сделаешь? — она смотрит с надеждой. Конечно. Она и правда очень устала в последние дни, ей нужен отдых. Зик опускает глаза, потому что у него начинает теплиться надежда. Надежда, что сегодня она уйдет к своему любовнику и тогда весь дом будет в его распоряжении. — Я все сделаю. И завтра тоже, если надо. — говорит быстро. — Хорошо. Спасибо тебе. Они не воображаемые. Завтра утром в Рагако будет печенье. Можешь сам проверить, если хочешь. Я считаю, что это ты живешь у меня в голове. Ты считаешь наоборот. Если ты не мертвый, то кто? Демон? Духи обычно не говорят. Не знаю, можно ли демонам печенье и есть ли у них имена. У них очень просторная, светлая кухня с большим столом. Зик зажигает масляные лампы и думает о том, как всю ночь тут будет курить. Может быть подрочит, если захочется. И будет общаться с демоном в своей голове. Это вызывает в нем необъяснимое воодушевление: серые дни, наконец, окрашиваются чем-то ярким. Будоражащими рассказами о чужом сексе, например. Я не могу съесть все, я же не демон. Мне нельзя. Но немного можно, если никому не говорить. Ты не расскажешь? Фигура Дины за окном скрывается в полумраке. За-е-бись. Достать сигарету из заначки под полом, подкуриться, вдохнуть дым, открыть окно. Слушать цикад и медленно замешивать тесто. Почему здесь пахнет солью? По ночам всегда пахнет солью, ветер приносит ее запах откуда-то, будто рядом есть источник, будто… В последнее время я, кажется, просыпаюсь только ради того, чтобы слушать этот голос в своей голове. И вряд ли расстроюсь, если он съест воображаемые печенья. Вдруг они ему правда нужны, чтобы не пропасть насовсем. Пусть только мертвым меня не считает. Хоть все можешь съесть, только не пропадай, ладно? Скажи, ты сосешь командиру разведки, потому что он тебя заставил ему служить? Вытащил из преисподней, и ты теперь обязан его ублажать. Я сам выберу тебе орехи, раз так. Ты же ничего не умеешь решать, подневольный. Я попробую тебе угодить. А ты пробовал сосать просто так? Или у вас так нельзя? Он усмехается. Духов кормят рассыпчатым сладким печеньем с орехами. А нахуя просто так? Ты бы стал тратить свое время на облизывание, я не знаю, морковки? Только морковка тебе потом мерзостью в рот не накончает, а тут это обязательное условие. Как тебя зовут, демон? Лучше бы спросить. Демон, все-таки. Они опасные. Если уже с ним заговорил, то может и телом овладеть, двигаться его заставить как хочется. Или явится средь ночи и будет совращать… Хотя, это не кажется таким уж ужасным исходом. Он бы и не отказался вовсе. Этого, главного разведчика же совращает, и ничего. Леви. Ты спрашивал, как зовут. Хотя ты должен бы знать, если так четко прослеживаешь мою биографию. Зик замешивает тесто с фундуком. Демону должно понравиться, они получатся немного уродливыми, как маленькие лица, испещренные угрями. Демонам нравится все отвратительное, поэтому хорошо бы они получились покривее. Он заматывает тесто в тряпку и откладывает, садится прямо на пол, слушая, как переругиваются соседи. Можешь считать, что я демон. Во всяком случае, большая часть разведки уверена, что души у меня точно нет. Блять, вот даже обидно теперь уже будет не найти это печенье у Артура завтра. Поверил, что оно мне положено. — Твой сын завтра приедет с друзьями, свинья, а ты опять нажрался! Звон посуды. Зик вздыхает. Сюда редко кто приезжает, Конни, кажется, в кадеты пошел. Повезло пацану, служит, наверное, в полиции и наслаждается жизнью. Дина редко брала его в город, но ему очень там нравилось. Красиво. И воняет — жуть. Интересно, почему если начальник разведки мужеложец, хоть и спит с демоном — хотя это, кажется, делает историю еще более жуткой — то его все еще не посадили? Это ведь противоестественно. Дина говорит, что есть только мужчина и женщина как священный союз. Возлежать с мужчиной значит поддаться дьявольскому влиянию. А меня Зик зовут. Расскажи ещё, чем демоны занимаются? Тебе весело изводить грешников? А что, сходится. Но все же, все же. Разве никто не знает? Или демоны невидимые? Столько вопросов. Скучно. Скучно не только сосать или трахаться. Целоваться скучно тоже. Казалось бы, когда у тебя два языка во рту, это должно быть хотя бы занятно. Но нет, все равно что дохлого слизня обсасывать. Ты вот помнишь, как поцеловался в первый раз? Леви… Странно. Невозвышенно. Надо как-то длинно, чтоб смертные боялись. Выходит, что он не из старших, а так, мелкий демоненок. Даже жаль. Зику было приятно думать, что за ним сам дьявол пришел чтоб совращать, а тут выходит, что послали какого-то малыша в надежде, что и так согласится на разврат.Если предложат он, конечно, без сомнения согласится, но пока не предлагают. Возможно, поможет печенье. А ты эксперт по демонам, да? Не расскажешь, как демон может уйти от хозяина? Или он ему вечно служить будет должен. Ты когда-нибудь трахался по любви? Демон никогда не признается в том, что он демон. Вот все и сошлось. Заготовки под печенье получились в форме сердечек, но это просто лень искать, куда Дина звезды припрятала. Демон не обидится. Сердце ж не душа, и так сойдет. Формочки в виде души у него точно нет. От голода мутит. Печенье оказывается в печи и Зик устало роняет голову в руки. Демон замолчал. Как неприятно. Занят, наверное, своими демоническими делами. Я никогда не целовался. Сестра говорит, что мне нельзя. Но мне бы хотелось. Сука, скоро тридцать, а все еще нельзя. Может, поэтому тебя из преисподней послали — растлить святошу. Я и не любил никогда. Мне тоже нельзя. И с людьми общаться нельзя. По кухне плывет яркий запах свежей выпечки. Если глаза закрыть… Потрясающие ощущения. На улице все синее, даже деревья и дома, в доме — желтое от масляной лампы и немного красное у печки, а сам он серый, завернутый в сигаретный дым. Отчего-то горько говорить об этом вслух, пусть и у себя в голове. Клетка. Это все сраная клетка. Он уже сбегал, но его всегда ловили, но если за стены… Там не достанут. Хотя бы минут десять свободы перед тем, как сожрут. Всегда представлял себе секс как что-то особенное. На уровне ощущений. Не знаю, какое слово подобрать. Иногда одежда так кусается. Ток. Точно. Мне нравятся мелкие. Сестра говорит, что им будет больно. Оттого ли, что я долбоеб, или оттого, что порву. Сигарета тлеет в пальцах. В окно залетает жирный мохнатый ночной мотылек и кружится вокруг светильника, его тень, большая и зловещая, мечется по стене. Ты, наверное, думаешь, что я страшный, раз мне нельзя общаться с людьми. Я ничего не смыслю в красоте. Уродств нет. Рост выше среднего. Волосы длиннее среднего. В церкви я много кому нравлюсь, но сестра против. Вся надежда на демонов преисподней. Ещё полчаса ждать. Скучно. Когда скучно можно передернуть. По полу ползет сквозняк, соседи, наконец, замолкают. Зик запускает руку в штаны, гладит лениво, неспеша. Когда представляю себе, что с кем-то сплю, почему-то всегда меня на голову ниже. А то и на полторы. Темные волосы, внутри очень тесно, до мушек перед глазами. Кожа горячая, особенно нежная на спине. Демон замолчал, будто ожидая продолжения. Будет тебе, дьявольское отродье. Потому что на спине растут собачьи волосы, а вместо ног два козлиных обрубка. И блеет, сука, просит покаяться. Зик смеется. Как будто демон в голове тоже смеется, очень искренне. Извини. Так вот. Мне иногда это снится. Тело подо мной, дрожащее, податливое. Какое-то бесконечное доверие, когда двигаюсь — меня будто током бьет. Хочется больше звука, но так можно, если глубже. А это как будто бы больно. Но мне нравится смотреть. Не знаю, все ли так на самом деле. Расскажи, почему тебе скучно трахаться. Ты не чувствуешь тяги? Тебе не хочется? У демонов есть еще одна дырка и она не дает удовольствия? У командира разведки крошечный хуй, размером с печенье? Он не в твоем вкусе? Может быть ты хотел бы кого-то другого, кто сможет тебя удовлетворить? Что тебе вообще нравится? Зику нравится придумывать демону внешность. Но сейчас мозги стекают в штаны и демон обзавелся темной шевелюрой, бледной кожей, небольшим ростом и приятным голосом, особенно когда стонет в его голове. Мурашки. На это приятно дрочить. Вся надежда на то, что эта связь не передает изображения, потому что ему тяжело дышать от почти физического ощущения чужого тела, с силой его сжимающего. Если провалиться в фантазию глубже, то можно укусить, грызть до крови, чтоб задрожал и заскулил. Почему именно так Зик не знает, но хочется грубости. Сжимать в руках до хруста костей, чтоб не двинулся, вбивать в кровать или любую другую поверхность, чтобы бился, просил, требовал, забылся. Почти все угадал. Мне много что нравится. Пальцы сжимают собственную шею, Зик открывает рот в немом стоне. Блять. Блять. Голос Леви очень спокойный, почти меланхоличный. Таким сообщают скорбные новости или базовую информацию о строении анатомии рыб, но никак не говорят о том, как и в каком темпе надо трахать. Зику нравится контраст. Нравится придушить до состояния полной покорности и сесть сверху. Нравится, когда долго и очень много. Когда можно забыться и чувствовать только ритм. Не сбиваться и не останавливаться, даже если меня попросят. Поебать если честно, о чем они будут меня просить. Гениталии он видел только у священника, и то не особенно смотрел, больше трогал. На ощупь было меньше. Но много это или мало? Непонятно. Еще нравятся чужие руки на собственной шее, когда воздуха не хватает, а горло сжато плотным кольцом из пальцев. И чтобы искренне верить, что они меня не отпустят, даже если я в тот момент попрошу. Нравится, когда долбят размашисто до почти полной отключки, когда ноги уже разъезжаются, а внутри очень мокро и отвратительно хлюпает. И чтобы орать можно было в голос. Если фантазировать о том, как душишь мелкого демона, то становится еще приятнее. Это не слишком даже для демона? Не слишком. Нихуя на слишком, продолжай. Зик очень быстро кончается с глухим стоном, широко распахнув глаза. Ярко. Блять. Как же ярко. Смотрит на собственную влажную ладонь в недоумении несколько секунд, а голос все продолжает говорить. Мне нравится вид крови. Я бы кусался до мяса, если бы мне позволили, перемазывался чужой кровью, зализывал раны часами. Мысль о том, что тебе нравится, когда в тебя спускают, поселяет во мне странные ощущения. Мне бы тоже этого хотелось. И вылизывать тебя дочиста после. Как ты выглядишь, демон? Зик нашаривает в ящике сантиметр, двигает рукой быстро, чтоб не упал. В мокрую руку приятнее толкаться. Потом придется до умывальника ползти, но это похуй, сейчас хорошо. Стыдно за себя. Утром будет долго каяться, в красках. Скоро обряд инициации, Дина очень на него рассчитывает. Все получится. Все будет хорошо, он отдаст свою душу на служение богине Имир и станет свободен. Вдруг иначе не получится. Если она не примет его душу грязной и оскверненной? Наверное поэтому ему послали демона в испытание. Ну вот представь себе подростка лет пятнадцати. Мелкий такой, жилистый, волосы темные, глаза серые, и смотрит на тебя, как на говно. Нравится? Леви говорит. Это похоже на мечту. Хотя он раньше думал только о девушках, но сейчас уже, в принципе, насрать. Мелкий, темный, жилистый. Человек из его сна. Похож. Из-за роста сначала казалось, что это девочка, но… Но. Зик кончается во второй раз, шумно задохнувшись. Сука. Сука. Сука. Очень ярко. Нравится. Я подумал про огнестрел. Целиться скучно. Сунуть внутрь, сняв с предохранителя — вот это да. Было бы весело. Тебя не трахали дулом? Ноги не держат. Он доползает до ванны и споласкивается под ледяной водой, дышит тяжело, перед глазами все еще мерцают пятна. А прикинь, палец дрогнет, это ведь даже не факт, что сразу помрешь. Просто сраку похоровыми газами разворотит, будет очень позорный труп. Не родился еще человек, которому я такую хуйню позволю. Минут десять Зик сидит, прислонившись головой к ванне и приходит в себя. Пиздец. Если бы демон явился ему на самом деле он бы, наверное, встал перед ним на колени и нарек своим божеством. Он пожалеет об этих мыслях утром, но не сейчас. Не сейчас. Печенье, кстати, получилось очень вкусное. Ты, как демон, должен оценить. В меру сладкое, в меру рассыпчатое. Пока горячее, но к утру уже остынет. Спасибо, что разрешил немного взять. Прости, у меня не было других форм, кроме сердца, но можешь считать, что это жопы. Зик возвращается на кухню и вытаскивает печенье из печи. Голод достиг своего пика, он жует первое, даже не успев остудить. Дина всегда удивлялась, с какой легкостью он переносит высокие температуры, а Зик не понимал, почему ей так больно брать свежий хлеб в руки. Теперь и воздух кажется вкусным, и печенье особенно сладким, вот, что бывает, когда хорошо подрочишь. Артур раздавал печенье для духов в городе, нужно взять одно и положить у себя дома, чтобы домашние хранители порадовались. Но, так как Зик решил прикормить демона, то нужно предупредить старика, чтоб отдал весь мешочек и ничего не потребовал взамен. Вдруг душу его заберет. Будет обидно. Хочется спрятаться за домом с утра и подсмотреть, придет ли демон, но утром важная служба… Хорошо бы пришел. Хорошо бы забрал весь мешочек. Он проспал буквально пару часов. На рассвете забежал к Артуру со связкой хлеба и печеньем, если демон все же решит прийти. Мало ли. На службу отправился в очень хорошем расположении, улыбался уже проснувшимся жителям деревни, махал, как дурак. Хочется, чтоб пришел. Хочется, чтоб забрал и поел. Но сначала ему нужно покаяться. Исповедуют его традиционно первым, в мрачном темном подвале горят только свечи, и лики Марии и Розы кажутся ему суровыми. Чем ты занимался ночью? Осквернял себя? Ты всех подведешь. Но Зик умалчивает о природе этого осквернения, а точнее — о демоне. Но говорит, как есть. Что дважды трогал себя и думал обо всяких грязностях. В конце исповеди священник вывалил член. Как и всегда. Себя трогать — грех, но помочь ближнему совсем нет. Он помогает. Думает, правда, вообще не о том, думает о демоне. Пятнадцать лет… Демоны должны так выглядеть. Как дети. Чтоб никто не подумал. Дети же невинные существа. Лицо священника будто мнется, как будто тоже сделано из воска и сейчас вспыхнет. Он по-козлячьи выстанывает его имя, Зик смотрит со всей наивностью. Чужие выделения на руке ему отвратительны. — Скажите… А демоны. Они какие? — он отходит и протирает руку мокрым полотенцем за алтарем. Оно всегда там лежит. Для этого случая. — Притворяются непорочными. Мучают твою душу, растляя тело. Им нужно сопротивляться. Я же тебе сопротивляюсь. Зик опускает глаза. — Но я человек. — Иногда я в этом не уверен. Ты красив. Невинен. Но твой разум поразительно растлен, совсем не как у невинного. Ты точно мне не врешь? — Мне казалось, у невинных как раз и есть такой разум. Они же никогда ничего не пробовали. — А ты хотел бы? — священник пристально смотрит. — Попробовать? Зик поджимает губы. — Да. Конечно. — И как бы ты хотел? Их прерывает открывшаяся дверь. Запыхавшаяся Дина извиняется и бежит в исповедальню. Разговор заканчивается ничем. Зик опускается на колени и начинает читать молитву об отпущении грехов. Сегодня она ему очень нужна. Тяжело. Стоять в одной позе шесть часов. Ненасытность. Священник проверял его с утра, он проверял, а Зик не повелся. Ты должен противиться демону. Ты должен спасти свою душу ради всех прихожан. …тебя нет. Он молчит. Его нет. Правда нет. Ни документов, ни упоминаний в летописях об этой ветви королевского рода. Его нет, никогда не существовало. Здесь его берегут, иначе бы люди Хистории Райсс попытались их с Диной убить. Они жестокие. Все люди за пределами деревни очень жестоки. Его любят только стены, Зик в этом уверен. Если бы он мог их обнять, он бы обнял. Жаль только, что у него очень маленькие для этого руки. …надо теперь что-то оставить взамен. Это ты дух, глупый демон. Я тебя раскусил. Демоны оставляют золото в обмен на душу, так священник говорил. Если возьмешь его, то дорога тебе прямиком в преисподнюю. Нет, нельзя на это повестись. — Пора смириться! Ненасытность есть наш главных грех! Нам нельзя допустить, чтобы ужасы прошлого повторились, поэтому мы должны просить богиню о милосердии! Почему-то хочется пойти к тому дереву, посмотреть, что демон оставил кроме сигарет. За сигарету душу, вроде бы, отдавать не надо. Но что еще? Неужели золото? Страшно. Волнительно. Жалко разведчиков. Он им обязательно пожелает удачи. Хотел бы он тоже однажды выехать за стены. *** — К вам приходил демон? — Зик наклоняется к уху Артура. Тот подоспел только к вечеру, когда его самого уже едва держали ноги. — Демон? Ты о чем? — За печеньем. — смотрит пытливо. Артур задумывается. — Епт… А я ведь и не понял сразу. Капитан разведки, а выглядит как дитя. Ты поэтому мне печенье принес, хотел его проверить? Жена Артура наваливается на Зика сзади и хватает костлявыми пальцами за плечи. — Он его ел! Я сама видела, ел! Значит он — демон! Как же я не догадалась… — она быстрыми шагами шуршит к священнику и что-то говорит ему на ухо, а потом выходит на поверхность. Странно. То, что демон все же существует и Зик его распознал, скорее, радует. Но что они будут с ним делать? После службы священник просит их с Диной задержаться, потому что в деревне может быть опасно. Почему-то кажется, что это он глупостей натворил. *** В темноте они идут очень тихо, Дина цепко держит Зика за ладонь — не вырвешься. На небе показался рогатый месяц, подкрашивая белым пушистые черные облака. — Разведчики пришли за нами… Один из них спрашивал наши имена. Кто им рассказал? Мы должны уехать завтра же. Лоренц сказала, что они привели с собой демона. Настоящего, представляешь? Они хотят погубить нас, дорогой… — Ты не думаешь, что это ошибка? — Зик оборачивается. В доме Спрингеров горит свет. — Может, просто перепутали? — До утра их проверят. И демона тоже. — Дина! — их окликает священник. — Забери лики, они будут беречь вас! Дина мрачно смотрит на Зика. — Иди в дом. — Но я… — В дом! Он слушается. Отчего-то становится страшно. Запирается в своей комнате и слушает, через окно, о чем переговаривается сестра. Я заберу твои подарки ночью, когда все уснут. Дина ругается. Священник ловит ее за запястья и встряхивает. Конечно, я буду тебя помнить. Только меня никто не вспомнит. Меня же нет. Не существует, как ты сказал. От этой мысли становится невыносимо тоскливо. Он пялится на блуждающий свечной огонь в соседском доме. Это ты? Это ведь ты там, за окном. Зик шарится по комнате, под кроватью находит пуговицу. Огонек в окне остановился и мерцает. У него нет света в комнате. Жаль. Если присмотреться, можно увидеть бледные очертания лица. Демон, точно демон! Прицелиться и метнуть в окно. Упасть на пол, затихнуть. Дина хлопает дверью и все стихает. Видишь. Я есть, хоть меня и нет. Вещи сами не летают. Не летают, ты прав. Значит, ты все же есть. Но если ты есть, почему я тебя не вижу? Это нечестно. Ты меня видишь, а я тебя нет. Тебе нельзя меня видеть. Никому нельзя, плохо будет. Зик боится подняться и посмотреть в окно, поэтому сидит, закрыв лицо ладонями и представляет. Вот демон за окном приоткрыл створку, высунулся. Он обязательно очень красивый, как в его голове. Иначе и быть не может. Он же демон. Давай поиграем. В вопрос-ответ. Только врать нельзя. Но если не хочется отвечать, то тот, кто не хочет, делает то, что скажет другой. Обещаю не мухлевать. Слово офицера. Если не против, то я начну. Я тебе нравлюсь? Не то, что я красивый или какой-то еще. Вот конкретно я, конкретно тебе. От вопроса в щеки дает жар. Тяжело дышать. Зик не понимает, что ответить. Замолкает, думает о том, что ему бы спуститься вниз и сунуть голову в бочку с холодной водой, но Дина может услышать и будет ругаться. Ему не хочется, чтобы она расстраивалась ещё больше. Зик кусает губы, обнимает себя руками, пялясь на потертый от времени шкаф. Я не знаю. Что значит нравлюсь? Как что? С чем сравнить? Если как вещь, то нет. Вещи красивые и функциональные. У них нет сердца, их можно использовать как хочется. Как вещь ты мне не нравишься. Зик поднимается и наматывает по комнате круги. Сердце бьется тяжелым камнем, дышать тяжело. Он несмело выглядывает в окно: демон распахнул ставни и всматривается в темноту. Да. Он определенно очень красивый. Ты нравишься мне как идея. Что есть такой демон, который может меня слышать и приехал поесть моего печенья. Красивый демон. Здесь нет красивых демонов. И меня тоже нет и никогда не было. Моя очередь. Ты хочешь навредить мне и моей семье, да? Поэтому взял с собой разведчиков? Говорят, что ты приехал забрать меня. Не делай так, пожалуйста. Я просто хотел подарить тебе немного печенья в благодарность за вчерашнее. Меня нельзя забирать, плохо будет. Из-за тебя завтра меня здесь больше не будет, я не знаю, где окажусь. Я ведь покидал деревню только пару раз. Если ты заберешь меня, то я не смогу всех спасти. Я тебе даже не нравлюсь. Просто ты слышишь меня… Я не знаю, почему. Может ты вылез из стены и это твое дыхание я слышал столько лет в пять утра. Зик отходит от окна и засовывает себе пальцы в рот, кусается, что не начать скулить. Слишком много чувственных ощущений, ему непривычно. Так много, что на месте не усидеть. Прижимается к стене, медленно сползает вниз, путаясь пальцами в волосах и потягивая их в разные стороны. Это все уже было. Зик утыкается носом в колени, шумно дышит, руками мнет ковер. Только бы Дина не услышала, как его тут корежит. Я приехал только потому, что мне хотелось узнать, кто ты. Существуешь ли на самом деле или ты просто голос в моей голове, который я сам и выдумал. От последней реплики становится физически больно. Он как будто жил всю жизнь с этой мыслью и вдруг понял, насколько она была разрушительна и глупа. И вообще не его, кто-то поместил эту мысль в его голову, а она там пустила корни и проросла. Нахуя, спрашивается. Ну и еще потому, что меня позвала одна девушка. Она тоже в моем отряде и уже давно в меня влюблена, а я не могу ей ответить взаимностью. Не из-за командира, который тебе так не по душе, а просто потому, что не чувствую ничего. Но хотя бы пытаюсь не разбивать ей сердце еще больше. Но не бойся, она ничего о тебе не знает. Никто не знает, кроме меня. Я никому не рассказал. Ты спрашивал у Артура про меня и сестру. Значит, сказал. А значит ты лжешь. Зик ковыряет ногтем деревянную половицу. Ему страшно выглянуть в окно, как будто демон сидит на подоконнике с той стороны и смотрит на него в упор. Зажмуриться, отсчитать до десяти. Спокойно, спокойно, он тебя не напугает. Он тебя не заберет. Это было бы неправильно с его стороны. Теперь я. Почему мне нельзя тебя забирать? Может, я бы хотел. Мне кажется, с тобой тут не слишком хорошо обращаются, а твоему священнику стоило бы хуй в узелок завязать. Чтоб никуда его сунуть больше уже не пытался. А с другой стороны, может и хочется, чтобы демон заговорил с ним своим голосом, а не в голове. Все равно страшно было бы поднять на него голову, но… Но. Может, он мог бы прикоснуться к волосам. Или к вслепую протянутой руке. Это не сон, нет, не сон. Было опрометчиво приглашать демона к ним. Ужасная ошибка. И сказать никому нельзя. И что бы ты делал со мной, глупый демон? Я ничего не умею, только печь хлеб и собирать механизмы наугад. Священник очень добр ко мне, учитывая мою ношу. Он просто испытывает меня. Зик посматривает в окно на деревню, не высовывая головы, чтоб демон его не заметил. По тропинкам бесшумно суетятся тени. Со стороны церкви вспыхивает факел, а затем еще один, и еще… Сука. Проверять все же пойдут. Плохо. От голоса Леви по телу пробегает целый табун мурашек. Я не должен тебя забирать, потому что тебе нужно всех спасти. Ладно, но расскажешь мне, от чего? И почему именно ты. Я ведь тоже пытаюсь спасти всех своих уже много лет, но пока что без толку. Моих собственных сил не хватает, но если хватит твоих, я хотел бы быть на твоей стороне. Я бы хотел помочь. Я не знаю. Не знаю, как всех спасу. Мне не положено знать. Но я должен быть невинен и чист помыслами для богини Имир, чтобы она сняла проклятие с нашего народа. Чтобы больше не было титанов. Факелы медленно приближаются. Черт, черт, зачем Артура спрашивал? Вот же дрянь. А если он не демон, а человек? Ему же будет очень, очень больно. Обещаю, что не заберу тебя, если ты не захочешь. Только ты правда не хочешь, или тебе кто-то сказал, что ты не должен хотеть? Сними ботинки и вылези на улицу через окно. Перелезь через маленький зеленый забор и спрячь обувь под розовым кустом. Слева от куста на стене будет два выступа, по ним ты должен быстро и бесшумно забраться на второй этаж. На подоконнике развернешься и спиной сделаешь шаг назад, я поймаю тебя. Не медли и не спрашивай. Демоны не чувствуют боли и очень боятся огня. По легенде распознать демона можно только если сжечь его тело дотла. Кости у него внутри зеленые, потому что дьявол заколдовал их вечно гнить. Зик поджимает губы, ждет. Пальцы нервно барабанят по ноге. Подоконник тихо скрипит, и он едва успевает поймать демона со спины и втащить в комнату, одной рукой крепко прижимая к себе, а другой закрыв рот. Подбородок ложится на макушку и ему на секунду становится до того хорошо и правильно, что аж страшно. — Зик, ты спишь? Не выходи из комнаты, пожалуйста, у нас проблемы. — тихий голос Дины под дверью. — Лучше иди спать и ничего не бойся. Я зайду? — Нет. — он крепче вжимает Леви в себя. — Я не одет. — Прости. Все будет хорошо, я обо всем позабочусь. Слуги королевы ничего нам не сделают. В двери проворачивается ключ, слышно, как Дина спешит вниз. Зик понимает, что отсюда Леви видит все, что происходит снаружи. — Тише, тшшш… Не дергайся. Они думают, что ты демон. И сожгут тебя, если поймают. Но мы ведь этого не хотим? Ты выдал себя, когда ел печенье. Все видели. Здесь тебя не найдут. Только здесь и не найдут. Никто же не будет в самом деле думать, что я тебя спрячу. Только не смотри на меня, тебе нельзя на меня смотреть. Такие правила. Люди с факелами подходят к дому Спрингеров, Зик задергивает штору, чтобы их никто не увидел случайно. Нравится запах волос. Он отнимает ладонь ото рта Леви и кончиками пальцев трогает лицо, очень-очень нежно. По брови вниз, очерчивая кость глазницы, мягко нажать на кончик носа, провести по губам и ненавязчиво скользнуть в рот. — Черт, у тебя нет клыков и рогов… Черт. — вторая рука прижимает его совершенно по-хозяйски, будто так и надо. Отпускать не хочется. Демон вызывает в нем такую сложную бурю эмоций, что… — Господин Спрингер, мы знаем, что вы нас слышите! Отдайте нам демона, которого вы поселили в своем доме! Леви вдруг перекручивается и тычется носом в обнаженные ключицы, обвивает его руками. Зик стоит, замерев, прижимает его к себе крепко-крепко и чувствует, как в чужой грудной клетке бьется живое, настоящее сердце. Какой ты дурак, блять… Городские же не знают обычаев, ну печенье и печенье! А ты, идиот, в такую ситуацию его поставил. Но может он просто хорошо косит под человека? Демон его нюхает, как кот, не касаясь носом. Зик ощущает его дыхание обнаженной кожей. Мурашки. Пальцы демона ползут по спине, трогают, будто оценивая. Пробегаются по мышцам, щупают позвоночник, потом на грудь, ребра, вниз по животу до самых пижамных штанов. Зик бы тоже посмотрел на него хотя бы без верха. А если не посмотрел, то потрогал. На улице назревает скандал. Господин Спрингер вышел из дома и высказал им все, что думает о стенах, богине и святых девах в таких эпитетах, что впору бы их записать и запомнить, как пример страшно оскорбительного богохульства. — Ты помнишь меня? — Не помню. Тело помнит. — он борется с желанием прикусить палец. Приятно, когда ты гладишь меня, когда чешешь. Откуда он знает про щетину? Неважно. Он же демон, демонам положено все знать. — Тело всегда помнит лучше головы. Дотянуться до тумбочки, нашарить ленту. Дина повязывала ее бантом на особенные мероприятия, а Зик придушивал себя, когда дрочит. Иногда. С лентой приятнее. Ощущения гораздо острее. Мягко, аккуратно завязать демону глаза и тут же подхватить под бедра, вжать в стену, шумно нюхать, водить лицом по шее, закрыв глаза. Пойдем со мной. Посмотришь на рассвет без стен. Я кажется вспомнил, что значит «море». Это им пахнет ветер перед рассветом, солью и йодом, как от воды. — Куда пойдем? Скормишь меня титанам, а? Куда ты зовешь меня, глупый демон? Ты разве сам был там? — шепчет, руки хаотично шарят по телу, быстро стягивают форменную куртку и майку. Чего-то не хватает. Ремней. Да, определенно. — Им нужен только ты. Но я не отдам. Не отдам, нет, нет… — Зик забывается, ему очень важно трогать. Чувствовать кожей, тереться бедрами. Блять-блять-блять. — Мне больше некуда пойти. — кусаться, влажно целовать шею, жаться со всей дури. — Здесь моя семья. Останься сегодня. Зик замирает, тяжело выдыхая. Он помнит тело. Помнит, как его трогать. Помнит запах мыла и вкус кожи. Леви тянется поцеловать и он отвечает, мокро и с языком, хотя никогда раньше не целовался, никогда никого не трогал так развязно и жадно. Возможно, ты просто мне снился и там все показал. Как будто бы так и было. Я знаю, что тебя надо укусить за загривок, чтобы было хорошо, а потом вставить. Держать за шею во время движения. Ты же давно в моей голове поселился, поэтому я все знаю. Зик разрывает поцелуй и прижимается лбом ко лбу. Я был за стенами. Я видел море, и пляж, и берег. И знаю, что ты камешки умеешь швырять на десятки метров, чтоб они долго прыгали по воде, а у меня так никогда не получалось. Леви тяжело дышит, тянется за ещё одним поцелуем. Электричество. Заставить себя отлипнуть от стены и утащить в кровать, вжать в свежие простыни, целовать яростно. Леви осмелел: кусается, спину сжимает пальцами до синяков. Зик поднимает голову. Комната кружится и двоится перед глазами, тяжело соображать. Он встает, Леви вслепую шарит по кровати, как будто испугался. Да где это ебучее… Нашел. Флакон масла улетает на кровать. Он выглядывает за штору на пару секунд: во всех домах горит свет. Видно, демона ищут. Идиоты. Дина со священником стоит на главной улице и ругается со Спрингерами. Зик возвращается в кровать, на Леви не смотрит, только трогает. Правила игры нарушать нельзя. Нависнуть над ним, целоваться, лезть пальцами вниз, хотя его не просили. Ты же говорил, что это много. Дай мне. Я буду аккуратен. Демон будто понимает его без слов, чувство дежавю не покидает. Все это уже было, каждое движение, каждая эмоция, бешено колотящееся сердце. Все это уже было и все это еще будет. Но сейчас — в моменте — все впервые. Сразу двумя пальцами внутрь, двигать быстро, нажимая на нужную точку, губами по телу ниже, ещё ниже. Зик будто наблюдает со стороны, как его бессознательное трахает демона пальцами, без стеснения берет в рот, как Леви дрожит под ним, шире раздвигает ноги и подтягивает их выше к груди для удобства. Жарко. Безумно жарко, в ушах шумит, Зик отстраняется с мокрым призвуком, ведет влажными губами по бедру вверх, добавляет ещё два пальца. Подтянуться на руках, закинуть его ноги к себе на плечи, поцеловать жадно, медленно толкаясь внутрь. Нужно было ещё растягивать… Искры. Медленно. Очень медленно. Никакой боли. Двигаться аккуратно, с каждым толчком увеличивая глубину. Мне тоже снилось море. И соленые губы, если долго сидеть на берегу. Жрать шею до синяков, до бурых укусов и фиолетовых засосов. Слушать, как Леви под ним задыхается, чувствовать его пальцы в волосах. Это и правда уже было. Сейчас, хороший, сейчас. Иначе будет больно. Сейчас будет быстро и сильно, как ты и просил. — Не хочу, чтобы это снова оказалось сном. Леви, Леви… — срывается на быстрые сильные толчки. — Хороший мой, маленький, мое сердце. *** Все грехи человечества уже отмолил, или что-то еще осталось? На главной улице Квинты в полдень почти никого нет. Жарко. Люди разошлись по своим делам, рынок — направо, трущобы — налево. Дорога от ворот к воротам как будто и не интересует никого, хотя она самая широкая. Зик замер где-то в середине, сидит, кончиками пальцев трогает брусчатку. Ему мерещится запах гниения, но откуда пахнет пока неясно. Хотелось бы выяснить. Церковь через улицу, он знает, что они пристально наблюдают с большого купола. Я не каялся. Он встает на колени и прижимается лбом к брусчатке в надежде понять источник запаха. В голове всплывают странные образы большой груды костей и окровавленной морды чудовища совсем близко. Наши из Рагако почти все приехали. Говорят, что ловили тебя с вилами, демона проклятого. Оставили дозор. Смотрят, чтоб ты не буянил. Он вдруг тихо смеется. Прости, что молчал. Горевал. По тебе. Это как будто был не я. Я бы никогда не сказал таких слов. Слишком грубо. Слишком лично. А теперь мне физически больно. Я не понимаю, почему. Просто очень, очень больно и тянет в солнечном сплетении. Зря бы не сказал. Мне нравились те слова. Они настоящие были. Одна из прихожанок сказала, что это боль, когда сердце отдаешь. Потом болит. Я проверил. Бьется. Снилось, что ты его держись в руках. Сердце. Очень страшно было. Но, почему-то, чувствовал себя счастливым. Зик поднимает голову. Запах пропал. А может и проклял. Украл твое сердце, а тебе оставил свое. Черное, демоническое, а бьется так же, как настоящее, пока не вскроешь грудную клетку, не отличишь. Потому тебе и кажется, что я тебя за него держал. Потому что правда держал. Просто ты не помнишь. Он уходит с дороги прочь, в тень, закуривает одну из демонских сигарет в проулке. Нашивку себе приштопал с другой стороны робы у самого сердца, чешется, сука, но ничего. Это испытание. Спасибо за сигареты. В день выкуриваю по одной. Скоро кончатся. Нашивку спрятал, она теперь всегда со мной. Знаешь… Я ведь не мог отказать сестре. Меня с конвоем увезли рано утром, ты спал, а она в комнату заглянула, но тебя не заметила лишь потому, что я спал прямо на тебе. Ты умеешь уворачиваться от вил, а я нет. Я бесполезен на самом-то деле. У сигарет разный табак. Никогда не знаешь, хороший сегодня попадется или плохой. Какой табак — такой и день. Сегодня, вон, хороший. Все мы бесполезны в какой-то мере. Я вот не могу никого спасти. Я ведь демон и это моё проклятие. Я только губить умею. Губить товарищей, губить титанов. А хотел был наоборот, только кого это все волнует. Может, ты бы смог это проклятие разрушить, если бы пошел со мной. В разведке умелые руки тоже нужны, я бы нашел чем тебя здесь занять. Мне было очень больно уезжать. Никогда раньше не плакал, а тогда — плакал. Как дитя. Никто ничего не понял, но я ничего и не сказал. Решили, что я напугался демона. Я же не мог им сказать, что половину ночи этого самого демона… Краснеет. Смотрит наверх, пытаясь собраться с духом. Это ведь ненормально. Я тебя не знаю. А как будто бы знаю всю жизнь. Я никогда тебя не видел, но мое тело тебя помнит. Я никогда не видел море, но могу почувствовать его запах. Мне никогда не было так хорошо, как неделю назад, но это же неправильно. Если я сбегу, то семья меня найдет. Представляешь, я проснулся от того, что дымлюсь. Странно, что ты не проснулся. Я так испугался… Думал, что ты проклял меня. Потом прошло. Сестре не сказал. Сигарета тлеет у фильтра. В голубой тени ему гораздо лучше, чем под палящим солнцем. Оно как будто ненастоящее. Яичный желток, что приклеили на небо. Он помнит, как Леви просил. Голос, он точно раньше слышал этот голос… Непонятно только, где. Помнит, что руки тряслись, помнит, что после третьего раза рыдал в него, содрогаясь всем телом и умоляя не уходить. Как нищий в опиумной ломке, Дина частенько ими пугала. Черт. Понял вдруг, что не хочу быть королем. Не хочу нести великую миссию и свет. Хочу играть в мяч. Никогда не играл в мяч. За мяч можно заложить душу, как думаешь? За мяч, наверное, слишком мелко. За твою пришлось бы отдать слишком много мячей, столько нет и во всем королевстве. Мне кажется, что я свою тебе и так заложил. Иначе не могу понять, почему было настолько хорошо. Ты говорил, что это механика, а это вообще не механика. Это слияние. Удивительное, очень красивое в моменте. Слияние моей боли и твоей боли. Так должно выглядеть божественное откровение. Мне жаль, что скоро все закончится. Просто знай, что я… Думаю, ты поймешь, когда связь оборвется. Знай, что это было самым ярким событием в моей жизни. Что мне было приятно тебе проиграть. И что я никогда, никогда в жизни такого не чувствовал и не почувствую. Не успею. Он кидает бычок в урну и спешит в церковь. Я теперь как открытая рана. Гноюсь. Чем больше промываю, тем больнее. Тяжело заставлять себя не представлять тебя перед сном. Я теперь и правда как будто одержим. Много молюсь, но не каюсь. Если богиня меня теперь не примет, что ж. Зато я познал любовь демона. Может, не так уж и плохо жил. Жаль, что у меня нет нашивки, чтобы отдать ее тебе. Знаю, ты бы хранил. Помнишь, ты хотел посмотреть на рассвет без стен? Я могу тебе показать. Будет не совсем по-настоящему, все-таки стены там тоже видно, но если с Марии смотреть, то почти точь-в-точь. Я могу тебя отвести наверх. Кто-нибудь в городе точно будет ругаться, но какая разница, а? Для тебя все совсем скоро закончится, а я умею уворачиваться от вил. И летать. Все демоны так красноречивы? Я хотел бы тебя увидеть. Хоть раз. Пожалуйста. Мне тоже… Плохо. Я блять эту ленточку с собой таскаю везде, которой ты мне глаза тогда завязал. Злюсь каждый раз, когда ее вижу, и все равно таскаю. Потому что мне было хорошо с тобой. Очень. Как не было до этого ни с кем. Очень правильно и спокойно. Странное чувство, знаешь, когда тебе одновременно крышу сносит и при этом очень спокойно, потому что ты можешь позволить себе себя отпустить. Блять, надо было просто украсть тебя, и не спрашивать нихуя. Страшно. Если приедет — страшно, что он не сдюжит и совсем поддастся, не сможет отпустить. Какой бред. Совсем ошалел от одиночества? Но почему-то присутствие Леви кажется более правильным, чем весь окружающий мир. Тепло его небольшого, но сильного тела, его поцелуи, его просьбы, когда как заведенный повторяет «ещё». Держать его в руках более естественно, чем святые лики. Чертов демон. Тепло в ладони, как касание. Зик прикладывает ее к щеке, идет по проулку в задумчивости, сворачивая прямо в темный церковный притвор. Тебе не может быть плохо, ты же демон. Врешь, чтобы меня разжалобить. Священник говорит, если демоны узнают, где мы, то заберут нас и будут мучать. Потому что королева не хочет падения стен, королевская семья знает секрет титанов, но не хочет его рассказывать. Но мне почему-то кажется, что ты меня не обидишь. Что ты меня защитишь. Он заходит в обедню и принимается помогать с нарезкой. Отпусти себя, отпусти, отпусти. Больно. Очень почему-то больно это все. Украсть? И как бы ты унес меня на своих маленьких ножках? Зик сам себе улыбается, занавесившись отросшими волосами. Подумают ещё, что в церкви радуется — разве ж можно так? Вот и демонское влияние. Мы в Квинте. Тут очень пахнет солью. Наверное, твое море не так уж и далеко. Встречусь с тобой при одном условии: душу закладывать будем за мяч. Идиот. Ну нахуя? С другой стороны ему не особенно есть, что терять. Дина вкратце рассказала про обряд. Две недели назад он бы принял свою участь с гордостью. Передать свой избранный дар другому человеку через пожирание. Наверное, это очень почетно. А сейчас так уже не кажется. Демон точно его не сожрет, он совсем крошечный, а в чем конкретно заключается его дар так и непонятно. Обещай, что если ты вдруг успеешь, то мы сюда больше не вернемся. Нельзя. Я боюсь, что не смогу ещё раз сбежать. Это было невыносимо мучительно. Ты когда-нибудь отрезал себе руку или ногу? Я отрезал. Не спрашивай. В общем, ощущения были схожие. Надеюсь, утром тебе не было больно, потому что я испугался. Столько синяков… Прости меня, Леви. Это же ужасно. У тебя все конечности на месте, что ты отрезал, дебил? Что ты несешь? — Зик, ты будешь есть? — Нет, пока нет. На еду страшно смотреть. Он ведь тоже будет для кого-то едой. Может его сварят, а может зажарят до хрустящей корочки. А может, будут жрать прямо так, пока он орет. Пиздец. Они хотят меня съесть. Больше ничего не знаю. Если ты… Обещаешь, что не навредишь. Приезжай. Пожалуйста. Буду рад увидеть тебя ещё раз. *** Дина молчит. Священник тоже. Никак не могут определиться с датой. Зик старается быть одухотворенным и собранным, но демон в его голове стрекочет без умолку. Какие тупые кадеты, как научить подростков мыть жопу чтоб не приняли за педофила, видел на рынке кабачок — вспомнил про тебя. Почему не купил, раз вспомнил? Есть же ты, зачем тратить деньги. Утром послали за продуктами — зачем-то купил кабачков. Глупый демон. И что теперь с ними делать? Зик ничего не понимает в овощах. А кабачок потому, что зеленый? Зик быстро идет по узкой улочке, мимо бегут дети с визгом. Громко. В городе очень громко, он не привык. Хорошо, когда тихо и птицы поют, а тут слишком воняет буквально из каждого дома. Гадость. — Разведкорпус! Это разведкорпус! — его чуть не сносит мальчишка лет десяти. Почему к разведке такое отношение — непонятно. Как будто они особенные. Зик не разбирается в сортах военных, для него они все одинаково скучные и глупые. Не то, чтоб он сам был очень умным. Он останавливается на выходе к главной улице, прислоняется к углу дома в тени. Да, разведкорпус. У них форма дебильная. Почему дебильная Зик и сам не знает, просто раздражает. Эти белые штанишки, кастрированные плащики. От чего они защищают? От нападения на мышцы спины? Или прикрывают крылья демонские? Он пытливо высматривает в толпе… — Опять за стены поедут. Давненько их тут не было. Дармоеды. Узнает демона сразу. Боже, какой он красивый… Вертит головой заинтересованно. У магазина цветов. Зик, как идиот, машет ему кабачком. В груди как будто что-то трескается, вдруг становится так хорошо, из глаз текут крупные горошины слез, а он даже не моргает. Смотрит, смотрит и насмотреться не может. Да что с тобой? Он идет на свет, продолжая пялиться на демона с корзиной в руках. А ты можешь забрать меня прямо сейчас? Кони идут вперед. Зик плетется по улице следом, не разрывая контакта глазами. Я тебя не знаю. Я знаю тебя всю жизнь. Я никогда не видел тебя. Ты снился мне каждую ночь. — Сейчас ворота откроют, может, увидим титанов! — дети скачут и кричат. Зик замирает с корзиной в руках, когда Леви отворачивается. Почему-то возвращаться в церковь теперь совсем не хочется. По закону подлости ему именно сегодня пиздец и придет, пока Леви там будет занят спасением человечества. Он же не человек. Важнее спасти людей внутри стен от титанов, которые к ним даже пробраться не могут. Тьфу. Ты же говорил, что хочешь меня увидеть. Врал, да? Зик смотрит на кабачки. На лошадей. Снова на кабачки. Хочется взять и закидать их овощами, просто потому что ему так злобно сейчас и обидно, что он как ребенок кулаком глаза трет. Через несколько дней нечего будет забирать. Вам удовольствие доставляет людей убивать, да? Прямо и косвенно. Он вручает корзинку стоящей рядом старухе. Берет с собой только один кабачок на случай, если придется швыряться в разведчиков. Из чистой вредности. Ноги сами несут вперед, он настолько погружается в бессвязное эмоциональное болото, что ничего вокруг не видит. Сука, как же обидно. Смотреть на удаляющуюся спину беспомощно, как собака в ожидании возвращения хозяина.Просто. Пиздец. Решение идиотское. Но он и не очень умный, ученые мужи в церкви не в чести. Он срывается на бег и едва успевает пробежать мимо военной полиции, которая попыталась закрыть ему путь. Ага. Щас. Пошли нахуй. Снаружи солнце как будто кажется ярче, и трава зеленее, и небо голубое-голубое, как любимое платье сестры. Дыхалки на длинную пробежку у него не хватит, поэтому он тащится куда глаза глядят. Титанов не видно. И хуй с ними. Добраться до леса, найти пресную воду — все, никакого больше плана нет. Ну а если сожрут, то сожрут. Хули теперь уже. Если человека чуют, то хули они к вам, демонам, суются тогда? Непонятно. Злобно. Он переходит на шаг, воинственно размахивая кабачком в руке. Победитель титанов великий… Что тут сожрут, что там сожрут, разница невелика. Тебе-то вообще какое дело, пиздуй человечество спасать. Сделаем вид, что это просто сон. Вдруг прямо на пути вырастает маленькая девочка в тоненьком грязном платье. — Когда же ты, наконец, сдохнешь, Йегер? — А? Он как будто смотрит на себя со стороны. Вот он дергается, столкнувшись лицом к лицу с обезумевшей от злобы Имир. Догадались? Догадались? Догадались? Боль в руке, от запястья до плеча. Очнись! Очнись! Очнись! Голос Елены где-то очень далеко, приближается толчками. Имир хватает его за руку и тянет за собой. Нет, я не пойду. Я туда не пойду. — Сука! — Елена взвизгивает. Холодно. Почему так холодно? — Зик, Зик, давай, приходи в себя. — быстрые хлопки по щеке. Он открывает глаза. Пахнет жженым мясом, пальцы уже запеклись до корочки. Регенерации нет. Аккерман лежит рядом лицом вниз, в его спину медленно втягивается тонкое щупальце. Вот же ебучая тварь… — Что его спровоцировало? — Зик шепчет едва слышно. Действительно. Что могло спровоцировать прародителя на этот раз? — Не знаю. Но ночью что-то произошло. Вспышка была такая из центра острова, что я сразу побежала вас будить. Но вы не просыпались. — Елена хмурится. — Почему ты не заживаешь? — Так уже было. В Квинте, я… Это решаемо. Что с Леви? — Спит. Он даже не знает, что чуть не убил тебя.