Священный отряд: сердце зверя

До рассвета остается еще пара очень долгих часов. Аккерман лежит в темноте с открытыми глазами и пялится в потолок. За окном бряцает цепочкой отвязавшийся баран, Леви про себя зовёт его Эрен. Хер его знает, почему именно так, но отвязывается этот мудак каждую ночь и потом бродит у них под окнами, зловеще бряцая, как приведение. Эрвин спит рядом, притянув Аккермана к себе рукой. Леви даже не нужно смотреть, чтобы знать, какое у того сейчас выражение лица. Расслабленное, одухотворенное, почти счастливое. Снится ему, что они наконец всех титанов перемочили, за стены выбрались и живут какую-то новую, совершенно прекрасную жизнь. Леви в это уже не верит. Леви верит в тренировку в восемь, в перерыв на обед в районе часа, в долгие разговоры о предстоящей экспедиции после девяти. В походы город за провизией верит, а вот то, что однажды они победят — в это уже не верит совсем. Вот бы запретить людей принимать в разведкорпус. Сказать всем, что они элита элит и больше никого к себе не возьмут. И через годик-другой останутся только они вдвоем с Эрвином, и, может быть, Ханджи, если ее не сманит на работу Королевское научное общество. Но, скорее всего останется. Эти гниды девочек не берут, считают, что им не в науке место, а с детьми под боком у мужа. Да и титанов там тоже исследовать не дадут, а ей очень хочется.Леви откидывает одеяло и встает, Эрвин хмурится, не просыпаясь. Аккерман старается так не делать, потому что Смиту нравится подолгу обнимать его утром, и если он не находит Леви рядом с собой, то потом расстраивается. Аккерман чувствует себя виноватым и заглаживает вину отсосом после обеда. Это совсем недолго, и Эрвин никогда не сопротивляется и не навязывает темп, но все равно. Лишний раз подставляться не хочется, но лежать уже, сука, невыносимо.Идет, чистит зубы, выходит во двор, вдыхая прохладный воздух. Небо над кромкой стены стало самую малость светлее.Леви ловит себя на мысли, что ему хочется закурить. Буквально чувствует фантомное ощущение в пальцах от самокрутки. Странная херня, никогда ведь в жизни не курил и начинать вообще не собирался.Молча смотрит на фальшивый горизонт, подходит Эрен, бодает башкой ладонь. — Когда из тебя суп уже сварят, а? — он треплет зверюгу по черепушке между рогов, — нахуй вот ты тут бродить остаешься, если отвязаться можешь в любой момент? Ну что, Аккерман, к тебе ровно тот же вопрос. Если я сбегу, то кто будет тебя беречь? Леви вздрагивает. Сука, мог бы уже привыкнуть. Это продолжается какое-то время, чужой голос в голове, четкий и ясный, как будто свой собственный, озвучивающий мысли, только другой и мысли тоже чужие. Аккерман садится на ступени крыльца, слушает, склонив голову на бок. Баран шарит мягкими губами у него по карманам, Леви не обращает внимания, просто ждёт. Вдруг что-нибудь еще скажут.Эта херня иногда будила его посреди ночи, часто — под утро, когда только светать начинает. Так часто в последнее время, что он начал просыпаться безо всякого голоса, просто из некой внутренней необходимости. И уснуть обратно уже не мог. Если стена дышит, значит, ей нужна еда. Всему живому нужна еда. Чертова глушь, чтоб она провалилась. Может, культ стен потому их и охраняет, чтоб никто не узнал, что они дышат? Каждый день в пять утра. Каждый день. По утрам голос обычно говорит про стены. О том, что они живые. И дышат.Аккермана стены интересуют мало, если что-то в этой жизни его еще интересует, так это то, что за ними.Но голос слушать приятно. Леви недавно понял, почему. Дело совсем не в мягком спокойном тембре, не в информации, которую он приносил в его голову, а в том, что он существовал вне расписания. То единственное, что приходило и уходило из его ежедневной рутины когда хотело, не подчиняясь никаким привычным правилам.От этого почему-то становилось хорошо. Сейчас у Аккермана даже исчезли мысли о том, что надо бы исповедаться у священника, потому что слышать голоса — не нормально. Может быть, в него вселилась какая-то дрянь. Какой-нибудь дух помойки или что-то вроде того, во что верят деревенские кухарки.Но, по большей части он верил в то, что просто подхватил что-то нехорошее еще в подземном городе, оно в нем все эти годы жило, и вот теперь проросло шизоидной симптоматикой. В подземке голоса в голове редкостью не были, как не были радостью любители разговаривать со стенами, с землей и духами. Кто-то с мертвыми разговаривал, кому что больше по вкусу. И единственное, что по этому поводу обычно нужно было сделать, так это припомнить, найдутся ли деньги на гроб. У ебаного священника кончились сигареты, а в город он поедет только через два дня. Все что угодно сделал бы за сигареты. Может, добежать до Стохесса и предложить отсосать за пачку? Хотя, я не умею. Ненавижу эту деревню. Ненавижу Рагако. Дина заебала своим наследием. Мы потомки короля и должны свергнуть королеву Хисторию, а что делать, если мне похуй на королеву Хисторию, я бы лучшее ее трахнул, чем свергал. Аккерман слушает с каким-то практически мечтательным выражением на лице. Сегодня в программе государственный переворот и отсос за курево. Соизмеримый уровень размышлений, ага. Если секс — это скучно, то почему у меня его нет? До свободы всего две стены. Даже если там меня сожрут гигантские уродливые твари. Хочу посмотреть на рассвет без стен. Голос замолкает надолго, Леви, потянувшись, идет обратно в дом. Настроение странно улучшилось, как будто внутренний механизм, разбудивший его среди ночи, выполнил свою функцию и отпустил Аккермана на свободу. Он возвращается в постель, Эрвин тут же подгребает его под себя. Леви обнимает его в ответ, погладив по голове. Может быть, все не так уж плохо. Эти разговоры с самим собой оставляют яркие пятна на днях среди прочей серой рутины и словно подсвечивают все остальное. Даже Смит сейчас кажется ему красивым, хотя заранее известно, что это только до момента, пока тот не откроет рот. Но, пока он спит, и можно пальцами путаться у него в волосах на затылке, ощущая на себе массу чужого тела. Священники пахнут благовониями и гениталиями, потому что мыться чаще раза в три дня — грешно. Почему именно три пока что непонятно, но вроде бы по количеству стен. Он почти засыпает, когда голос возвращается, чтобы порассуждать о том, как часто моются священники. Вывод при этом настолько неожиданный, что Аккерман сдавленно всфыркивает. Никто не дрочит больше военной разведки, тебе ли не знать. Мы же, по сути, сраные смертники, и подрочить перед боем, возможно, последняя радость в жизни. Аккерман проваливается в сон. *** Сосать ради спасения человечества. Это как будто самое полезное, из того, что я делал в последнее время. Все эти тренировки ведут только к тому, что мы потеряем кого-то еще в экспедиции. Это, получается, даже вредно. А вот отсосы в начальственном кабинете хотя бы поднимают настроение. Жаль, блять, не мне. Повезло хоть, что Эрвин не священник и моется каждый день. — Капитан! Ты меня слышишь? Аккерман промаргивается. Перед ним стоит Петра, обеспокоенно заглядывает в глаза. Я бы и не ради спасения человечества отсосал. Тебя заставляли ублажать командира разведки? Если не будешь сосать, то человечество вымрет? — С вами все в порядке? Вы сам не свой в последние дни. Леви ворочается в кресле, разминая затекшие мышцы. После обеда образовалась минутка, и он задремал, сам того не заметив. — Бессонница, — он пружинисто поднимается на ноги. Годы тренировок, можно заставить тело функционировать, даже не включая мозги, — С уборкой закончили? Петра утвердительно кивает. — Мы с Гюнтером завтра хотим съездить в Рагако. Конни изнылся, что ему до дома всего час верхом, а ему одному увольнение не дают. Вот мы и решили отконвоировать, — она ослепительно улыбается. — командор не против. Я подумала, может, вы составите нам компанию? Мы же третью неделю уже тут сидим безвылазно, а так хоть немного развеемся. Конни говорит, что его мать печет потрясающий лимонный пирог. Соглашайтесь, а? Оруо за всеми присмотрит. Леви смотрит на нее с сочувствием. Сколько можно, Петра. Сколько ты еще будешь пытаться всеми силами отлепить меня от Эрвина. Все же знают. Всем все известно, да они толком это и не скрывали никогда. Но она все продолжает и продолжает, кок будто поездка в соседнюю деревню может хоть что-нибудь изменить. — Я подумаю. — Нет, думайте сейчас, — она берет его за руку, смотря в глаза, — Завтра вы обязательно скажете, что у вас появились более срочные дела, вроде внепланового десятикилометрового кросса, и вам обязательно нужно быть в авангарде. Нихуя себе осмелела. Леви медленно опускает взгляд на запястье, в которое вцепилась Петра. Стоило один раз напиться вдрызг на коронации и утащить меня танцевать, так теперь считает, что все позволено. Нахуй я нужен ей в этой Рагако? Ебальником на местном базаре людей отпугивать, чтоб торговаться сподручней было? — Ладно, — Леви мягко отбирает руку, — только одно условие. Достань мне пачку сигарет. — Вы же не курите, — на лице Петры написано искреннее удивление, потом выражение сменяется на лукавое, — Проверяете кого-то? Неужели меня? — Нет. Мне плевать, если кто-то убивает свои легкие куревом, лишь бы в казарме не воняло, — он морщится, припоминая прогорклый запах вещей курильщиков, — просто… Достань. — Ладно! — она снова радостно улыбается, и добавляет уже шепотом, — и командору я ничего не скажу. Довольно жалкая попытка связать их двоих какой-то ненужной тайной. Он провожает ее долгим взглядом, полным неясного сожаления. Все безответно влюбленные женщины выглядят так беспомощно? Петра возвращается очень быстро, гордо протягивает капитану потрепанный портсигар, полный разномастных самокруток. Аккерман внутренне фыркает: гоп-стопнула всю казарму, не иначе. — Это чтобы вы точно насчет завтра не передумали, — она подмигивает, — только не потеряйте, пожалуйста, это отцовский, я в нем спички и пудру храню, чтоб не промокли. Леви берет портсигар, не понимая толком, что дальше делать. Спасибо сказать и уйти? Петра с нежностью смотрит на металлическую коробочку в руках Аккермана. — Отец мне его подарил на удачу, когда меня только в разведку взяли, — говорит после паузы, — Мне просто он с детства нравился. Из-за птички. Там, с другой стороны. Петра показывает пальцем, Леви защелкивает коробочку и переворачивает. Действительно, птичка. Ласточка, совсем крошечная, в самом низу. Такой маленький, искусно проработанный барельеф. — Сказал, что у разведки тоже есть крылья. Эти, вот, будут мои, — улыбается, — а себе он что-нибудь другое купит, что более приземленное и хозяйственное. Бобра, например. Она смеется. Аккерман смотрит на нее, и не знает, что сказать. В такие моменты ему очень хочется, чтобы Петра ушла из разведки. Завтра, а лучше бы прямо сейчас. Отдать дорогую, любимую вещь, что-то, напоминающее о доме, и не кому-нибудь, а ему, тому, кто ее никогда не оценит. Это Аккерман, выросший по сути на улице, не имеет привычки привязываться к вещам, наделять их каким-то смыслом, а она домашняя девочка, добрая и заботливая, с приятным, хорошим детством. Лучше бы ей такой и остаться, лучше бы прожить нормальную жизнь на гражданке, а не в казармах, среди кадетов и их аромата немытых задниц. — Я никогда ничего не теряю. — Не сомневаюсь в вас, капитан! Через десять минут он с силой прижимается спиной к деревянной стене сарая, заваленного всяким ненужным хламом. Единственный плюс этого места — ни из казармы, ни с плаца его не видно. В траве валяется несколько одиноких бычков, Леви открывает портсигар — заботливая Петра сунула туда и коробок со спичками — выбирает самокрутку закуривает. Получается на удивление легко, как будто он это часто делал, действия ощущаются привычно. Легкие наполняет едкий дым, но Аккерман не закашливается. Странно, очень странно. Все безответно влюбленные выглядят беспомощно, не только женщины. Разговор с самим собой в голове все больше напоминает настоящий диалог и это сука уже пугает. Как будто можно задать вопрос и действительно получить в ответ что-то, до этого не содержавшееся подсознании. В Рагако вкусный хлеб. Старик Артур грузит свежую выпечку в телегу ранним утром и продает сначала местным, потом везет в Стохесс. У него есть печенье для духов дома. Вкусное. Булочника Артура он, конечно, знал. Приятный в целом дед, только зубов почти не осталось. Может, потому и приятный, что много не говорит. Про печенье, правда, Леви слышит впервые. Если ты меня слышишь… Скажи, что там за стенами? Есть ли там что-то, кроме титанов? Я воображаю себе, что там тоже есть трава и деревья. А вдруг там выжженое поле и ничего нет. Все умерли кроме нас, здесь. И священник прав, вопрос времени, когда титаны прорвут стены и сожрут всех. Но если стены живые… Может, они нас защищают? Может, именно мертвые разведчики стоят плотным кольцом за человечество, а командир просто множит их, чтобы эта стена была неприступна? Может, титаны боятся именно их? За стенами все то же самое. Трава и деревья, горизонт только кажется дальше и где-то в нем всегда прячутся твари, готовые тебя сожрать. Он останавливает мысленный поток, длинно выдохнув. Сука. Мертвые, блять, разведчики, хранящие нерушимость стен. Доблестный командир, множащий их число. Почему бы просто тогда людей со стены не скидывать, не так что ли красиво без этой геройской идеи? Не так эффективно быть мертвым, если ты умер не ради великой цели? Нахуй я вообще об этом вспомнил. Это все Петра и ее чертов портсигар с чертовой птичкой. Нахуй вот она сюда пошла? Нахуй они все пошли, ладно я, у меня был выбор между смертью в разведке попозже и смертью на виселице сейчас. Умереть ради какой-то великой цели, ради освобождения человечества. Только цели никакой тут блять нахуй нет, мрем задарма, зато с посмертным величием. А я уже видимо ебнулся, раз начал придумывать этому смысл в виде великой армии духов. Сигарета обжигает пальцы, Аккерман чертыхается. Оглядывается по сторонам — никого. Какого хуя ты говоришь со мной, будто я уже давно мертв? Ты же просто борзый плод моего больного воображения, так что тебе ли сука не знать, что я все еще жив? В отличии блять от всех прочих. Я. Еще. Жив. Он вдруг понимает, что последние слова в своей голове буквально мысленно проорал. Насколько же сильно ты в себе сомневаешься, что что-то доказываешь с пеной у рта своей собственной блядской белке? Или что это нахуй такое. Но это тревожный знак. Прости, я не хотел. Ты обидишься, если я возьму себе немного печенья и не все отдам старому Артуру для тебя? Иначе я с голоду сдохну. Если собственное подсознание уже так открыто считает тебя мертвецом, то может пора задуматься, а все ли ты правильно делаешь. Ради чего ты просыпаешься по утрам, ради того чтоб было, кому командирский стояк обслужить? В последнее время я, кажется, просыпаюсь только ради того, чтобы слушать этот голос в своей голове. И вряд ли расстроюсь, если он съест воображаемые печенья. Вдруг они ему правда нужны, чтобы не пропасть насовсем. Пусть только мертвым меня не считает. Аккерман давит в пальцах бычок, высыпая остатки табака на землю, а бумагу раздирая в труху. Руки будут вонять, да и сам он тоже, но наплевать. Хоть все можешь съесть, только не пропадай, ладно? Они не воображаемые. Завтра утром в Рагако будет печенье. Можешь сам проверить, если хочешь. Я считаю, что это ты живешь у меня в голове. Ты считаешь наоборот. Если ты не мертвый, то кто? Демон? Духи обычно не говорят. Не знаю, можно ли демонам печенье и есть ли у них имена. Скажи, ты сосешь командиру разведки, потому что он тебя заставил ему служить? Вытащил из преисподней, и ты теперь обязан его ублажать. Я сам выберу тебе орехи, раз так. Ты же ничего не умеешь решать, подневольный. Я попробую тебе угодить. А ты пробовал сосать просто так? Или у вас так нельзя? А нахуя просто так? Ты бы стал тратить свое время на облизывание, я не знаю, морковки? Только морковка тебе потом мерзостью в рот не накончает, а тут это обязательное условие. Последние полчаса собрания дались ему тяжело. Зато Аккерман выяснил, что шиза слышит не все его мысли, а только некоторые. Во всяком случае отчаянный внутренний вой и просьбы прекратить издеваться он, по всей видимости не услышал, зато то, как Аккерман раза четыре за десять минут подавился чаем слышали все. Эрвин даже спросил, все ли с ним в порядке. Аккерман нашел в себе силы только что-то не очень внятно пробулькать, потому что голос в его голове в тот момент вещал о механике призыва демонов из преисподней. Как тебя зовут, демон? — …провизии хватит еще на четыре дня, но если мы дойдем… Аккерман сосредотачивается на мыслях. Курево. Хорошая ассоциация. Вдохнуть поглубже, представить, как дым щекочет горло, как сигарета хрустит от затяжки в пальцах, а в голове становится тихо и пусто. Вот оно. Леви. Ты спрашивал, как зовут. Он старается думать быстро, потому что неизвестно, когда Эрвину от него что-то еще понадобится. Хотя ты должен бы знать, если так четко прослеживаешь мою биографию. Занятно, конечно, как его подсознание воспринимает Эрвина на самом деле. Как некого хозяина, которому Аккерман вынужден служить за то, что тот вытащил его из преисподней. Леви про себя больше думал, что принял это решение сам, хотя общеизвестная правда о нем говорила совсем обратное. Выходит, он и сам в глубине души так считает? Можешь считать, что я демон. Во всяком случае, большая часть разведки уверена, что души у меня точно нет. Блять, вот даже обидно теперь уже будет не найти это печенье у Артура завтра. Поверил, что оно мне положено. Аккерман выныривает обратно в кабинет Эрвина. Ханджи неприкрыто зевает, подперев голову рукой, Оруо с Петрой склонились над картой, а возвышающийся над ними командор внимательно смотрит прямо на Леви. — Тебе не интересно? — Мне эта карта скоро сниться уже начнет, — Аккерман выдерживает взгляд. — Ага, мне тоже, — Ханджи машет рукой и снова зевает, — Эрвин, я, конечно, очень люблю слушать твои стратегические выкладки, но не в пятнадцатый раз. Сюжет этой захватывающей истории стал уже довольно предсказуем. — Буду несказанно рад, если он окажется таким же предсказуемым и в жизни, — Эрвин холоден, — Впрочем, вы правы, на сегодня закончим. Аккерман переглядывается с Ханджи через стол. Ого. Первый раз они вышли из графика и закончили на полтора часа раньше положенного. Что ж теперь делать с этой невообразимой массой свободного времени. Впрочем, Леви догадывается, что. — Я за пивом! Кто со мной? — Ханджи бодро подрывается с места, резко воодушевившийся Оруо подскакивает следом. — А вино у них есть? — тянет Петра с сомнением. — Конечно! Пиво, сидр, вино, медовуха, хреновуха, — Ханджи по-матерински обнимет ее за плечи и мягко, но настойчиво тянет к выходу, — короче, все виды отвратного деревенского пойла, о котором только может мечтать душа. Чая у них нет, так что, Леви, ты сегодня в пролете, сильно без нас не налегай тут на свой улун! Аккерман кисло улыбается и машет рукой, мол, проваливайте уже. Алколесант утекает в проем, и Леви слышит, как они с радостным гоготом сбегают по лестнице вниз. Эрвин закрывает дверь на ключ: — Не в настроении? Леви смотрит на него с усталостью. Когда в самом деле тебя ебало его настроение. Есть негласное правило и есть режим. Вечером у Аккермана настроение должно быть всегда. — Да почему, — Леви поднимается с кресла, подходит к командору прижимаясь, — сплю хуёво. Весь день мутит. — Я заметил, — Смит поднимает его за подбородок, заглядывая в глаза, — уходишь среди ночи неизвестно куда, потом возвращаешься через полчаса или не возвращаешься вовсе. Надо что-нибудь с этим сделать, чтобы ты перестал от меня сбегать, — наклоняется, чтобы поцеловать, но в последний момент останавливается, — ты начал курить? — Захотелось попробовать, — Леви тянется сам, — думал, меня хоть немного взбодрит. А оказалась полная хуйня. Эрвин, наконец, его целует. Выходит максимально слащаво, Аккерман давно выучил все движения, ничего нового каждый раз. А меня Зик зовут. Расскажи ещё, чем демоны занимаются? Тебе весело изводить грешников? Странное какое имя, Леви такого не слышал никогда. Впрочем, чего ещё от плода воображения ожидать? Скучно. Скучно не только сосать или трахаться. Целоваться скучно тоже. Казалось бы, когда у тебя два языка во рту, это должно быть хотя бы занятно. Но нет, все равно что дохлого слизня обсасывать. Ты вот помнишь, как поцеловался в первый раз? Леви на самом деле не помнит. Это где-то в далеком детстве было, даже интересно, если подсознание где-то это воспоминание отроет. По-любому будет что-то совершенно отвратительное. В какой-то момент Эрвин прижимает его к стене, заводит руки над головой, фиксируя одной ладонью, другой шарит по телу Аккермана расстегивая на нем штаны. А ты эксперт по демонам, да? Не расскажешь, как демон может уйти от хозяина? Или он ему вечно служить будет должен. Смит зацеловывает ему шею, глухо мыча. Сука, ну как корова, ей-богу, хоть бы зубами хоть раз воспользоваться, но нет, он никогда не сделает Леви больно. Ты когда-нибудь трахался по любви? Эрвин валит его на стол, планомерно избавляя от одежды. Аккерман беспредметно думает только о том, чтоб под ним не оказалось остро наточенных карандашей. Но Смит аккуратен даже в этом, так что единственное, чем рискует Аккерман, это получить отпечаток планировки Стохесса на заднице.Смазка, разумеется, осталась в комнате Эрвина, так что придется обходиться подручными средствами. Смит плюет на пальцы, закидывает его ноги себе на плечи, начинает растягивать медленно, осторожно, Леви морщится. За столько времени Эрвин так и не понял, что подготовить и засунуть палец в жопу — не одно и то же. Всегда как-то грубовато и бесполезно. — Да похуй, давай так, — Аккерман расслабляется, прикрыв глаза. Я никогда не целовался. Сестра говорит, что мне нельзя. Но мне бы хотелось. Сука, скоро тридцать, а все еще нельзя. Может, поэтому тебя из преисподней послали — растлить святошу. Я и не любил никогда. Мне тоже нельзя. И с людьми общаться нельзя. Голос в голове рассказывает о том, что никогда не любил и даже не целовался. Леви сейчас его даже жалко. Впрочем, жалость быстро трансформируется в злобу. Не целовался он никогда, так может лучше вообще никогда, чем вот так. Хоть помрешь и будешь думать, что это что-то прекрасное, не будешь разочароваться лишний раз. Эрвин копается. Леви поднимает голову от стола и понимает, что этот мудак пытается дотянуться одной рукой и аккуратно повесить снятые штаны на спинку стула. — Быстрее давай, — шипит, — поебать на твои стрелки, на помнутся. Смит вжимает его в стол, одновременно входя. Леви тихо протяжно стонет, выгнувшись в пояснице. Так надо. Не чувствует практически нихуя, кроме ненависти к тому пидорасу, кто придумал и рассказал общественности, что из слюны вполне себе нормальная смазка. Всегда представлял себе секс как что-то особенное. На уровне ощущений. Не знаю, какое слово подобрать. Иногда одежда так кусается. Ток. Точно. Мне нравятся мелкие. Сестра говорит, что им будет больно. Оттого ли, что я долбоеб, или оттого, что порву. То, что звучит в голове, намного симпатичнее того, что происходит в реальности. Аккерман просто молча умиляется чистоте и наивности этих суждений. Что-то особенное. Наверное, может быть. С правильным человеком, в нужном настрое — да. А так, это просто механика. Эрвин выходит на привычную скорость, каждое движение сопровождается теперь быстрыми влажными шлепками. Как его заебали эти блядские миссионерские аплодисменты. Ты, наверное, думаешь, что я страшный, раз мне нельзя общаться с людьми. Я ничего не смыслю в красоте. Уродств нет. Рост выше среднего. Волосы длиннее среднего. В церкви я много кому нравлюсь, но сестра против. Вся надежда на демонов преисподней. Проваливается внутрь себя вслед за голосом. Выше среднего, длиннее среднего, нихуя хорошего по такому описанию башка ему не рисует. Ладно, похуй, лишь бы просто на месте Эрвина что-то максимально далекое от него представить. Воображение в ту же секунду подсовывает ему нечто человекоподобное с рыжей шестью, похожее на улыбчивую макаку. Ебтвоюмать. Аккерман быстро стирает картинку из памяти, не хватало еще записать себе на подкорку иллюзорный эпизод того, как его ебала шимпанзе. Ну зато, конечно, не Эрвин. Когда представляю себе, что с кем-то сплю, почему-то всегда меня на голову ниже. А то и на полторы. Темные волосы, внутри очень тесно, до мушек перед глазами. Кожа горячая, особенно нежная на спине. Образ, который рисует голос, подозрительно напоминает самого Аккермана. Тембр приятный, хочется, чтоб он говорил еще. Леви тянется рукой вниз, помогает себе ладонью. Продолжай, продолжай. Потому что на спине растут собачьи волосы, а вместо ног два козлиных обрубка. И блеет, сука, просит покаяться. Аккерман от неожиданности останавливается, потом начинает беззвучно ржать. Спасибо нахуй, сначала обезьяна, теперь ебем козла. Эрвин тоже остановился, смотрит в горячечном расфокусе, не понимает, что не так. — Иди сюда, — Леви тянет его на себя, целует глубоко и мокро, чуть постанывав сам, начиная снова водить рукой. Извини. Так вот. Мне иногда это снится. Тело подо мной, дрожащее, податливое. Какое-то бесконечное доверие, когда двигаюсь — меня будто током бьет. Хочется больше звука, но так можно, если глубже. А это как будто бы больно. Но мне нравится смотреть. Не знаю, все ли так на самом деле. Расскажи, почему тебе скучно трахаться. Ты не чувствуешь тяги? Тебе не хочется? У демонов есть еще одна дырка и она не дает удовольствия? У командира разведки крошечный хуй, размером с печенье? Он не в твоем вкусе? Может быть ты хотел бы кого-то другого, кто сможет тебя удовлетворить? Что тебе вообще нравится? Так даже хорошо. Так даже чего-то хочется. Эрвин снова отваливает назад, возвращаясь на прежний ритм. Почти все угадал. Мне много что нравится. Аккерман сжимает себя сильнее рукой, где-то там сладко охает Эрвин, которому тоже досталось. Не для тебя стараются, ну да похуй. В ком-то веки он старается для себя. Нравится придушить до состояния полной покорности и сесть сверху. Нравится, когда долго и очень много. Когда можно забыться и чувствовать только ритм. Не сбиваться и не останавливаться, даже если меня попросят. Поебать если честно, о чем они будут меня просить. Леви существует сейчас в каком-то подпространстве, одновременно в кабинете Эрвина с картой под жопой и в то же время где-то не здесь. К его собственным ощущением примешивается что-то странное, чужое, приятное, смутное желание слиться в единое существо, сильная дрожь под пальцами. Еще нравятся чужие руки на собственной шее, когда воздуха не хватает, а горло сжато плотным кольцом из пальцев. И чтобы искренне верить, что они меня не отпустят, даже если я в тот момент попрошу. Нравится, когда долбят размашисто до почти полной отключки, когда ноги уже разъезжаются, а внутри очень мокро и отвратительно хлюпает. И чтобы орать можно было в голос. Аккерман запоздало понимает, что не было блять такого. Никогда его до полусмерти никто не звтрахивал. Заебывал — это да, а затрахивал — никогда. Это не слишком даже для демона? Не слишком. Нихуя на слишком, продолжай. Аккерман задыхается, беззвучно стонет, хватая ртом воздух. Хорошо блять, действительно хорошо. — Глубже, Эрвин, пожалуйста, — перед глазами плавают яркие цветные пятна, главное не сбить свой ритм. Смит пыхтит и старается, вбивается в него со всем возможным усилием, притянув за бедра на себя. И даже так все равно слишком мало. Я как-то думал, что было бы занятно потрахатся под дулом пистолета. Трахался, держа нож у горла, а огнестрел никогда. Правда я думал, что хочу быть тем, что будет держать палец на спусковом крючке, но кажется на самом деле я хотел бы, чтобы целились в меня. Аккерман совсем забывается, несет совсем уже какую-то бессвязную чушь. Жаль, что он не знает, как его подсознание выглядит. Сейчас бы было здорово посмотреть. Мне нравится вид крови. Я бы кусался до мяса, если бы мне позволили, перемазывался чужой кровью, зализывал раны часами. Мысль о том, что тебе нравится, когда в тебя спускают, поселяет во мне странные ощущения. Мне бы тоже этого хотелось. И вылизывать тебя дочиста после. Как ты выглядишь, демон? Эрвин где-то далеко спереди начал тихо постанывать в голос и звать Аккермана по имени, он так всегда делает, когда дело близится к финишу. Как выгляжу? Аккерман остервенело надрачивает себе рукой. Если не успеет раньше Смита, то рискует нарваться на долгий неумелый отсос, и тогда это все затянется. Ну вот представь себе подростка лет пятнадцати. Мелкий такой, жилистый, волосы темные, глаза серые, и смотрит на тебя, как на говно. Нравится? Странно дрочить, представляя в голове самого себя. Он себя никогда не рассматривал в качестве объекта сексуального влечения, скорее как оружие, практически совершенное. Кто в своем уме захочет ебать ружье? У подсознания мысли очевидно текут в том же русле, впрочем, по совсем иной траектории. Нравится. Я подумал про огнестрел. Целиться скучно. Сунуть внутрь, сняв с предохранителя — вот это да. Было бы весело. Тебя не трахали дулом? А прикинь, палец дрогнет, это ведь даже не факт, что сразу помрешь. Просто сраку похоровыми газами разворотит, будет очень позорный труп. Не родился еще человек, которому я такую хуйню позволю. Печенье, кстати, получилось очень вкусное. Ты, как демон, должен оценить. В меру сладкое, в меру рассыпчатое. Пока горячее, но к утру уже остынет. Спасибо, что разрешил немного взять. Прости, у меня не было других форм, кроме сердца, но можешь считать, что это жопы. *** Аккерман стоит, притеревшись плечом к углу дома, напряжено пялится через улицу на телегу на другой ее стороне. К ней время от времени подходят люди, перекидываются с Артуром парой слов, покупают хлеб и уходят, откланявшись, А Аккерман все ждёт. Старик скоро дораспродаст последнее в Рагако, хлестнет свою клячу и уедет, а Леви так и не узнает, ебнулся он сам или нет. Печенье, сука, печенье. Тревожно. И мерзко сосет под ложечкой. Если оно там правда будет, то что тогда? В духов придется уверовать? Или это будет галлюцинация, потому что он слишком хотел, чтоб они там были? И как он тогда поймёт, что реально вообще, а что нет, если его голова может наебать его, как ей вздумается. Может, он вообще ни в каком не в Рагако. Может, просто Эрвин не закрыл окно и в комнату затянуло запахи с кухни, и все это только сон. Он сегодня не слышал голос. С самого утра тишина, да и утро началось не с рассветом, а позже, просто, нормально по-человечески началось. Мысли окончательно превращаются в кашу, Артур начинает складывать корзины с булками под брезент. Либо делай, либо голову не еби. Аккерман отлепляется от стены и переходит улицу. — А я уж думал, не подойдете, — старик усмехается в бороду и на время останавливает сборы в дорогу, — Только почти все уже разобрали. Но так и быть, отложу что-нибудь из городских запасов. Чего изволите? — Мне. — Аккерман мнется. Что, ореховое печенье для демонов в форме жоп? — Я слышал, ты теперь и печенье печешь. Осталось? — А, да, — Артур перегибается через борт телеги и шарится где-то в одной из корзин, — только это не я пеку, это жена моя, сам знаешь, я только хлеб умею, а сдоба, пироги да плюшки, это все лишнее. Ну, бери. Он протягивает Леви приоткрытый мешочек, держа его за тесемку. Как будто нужно руку туда запустить и взять, сколько требуется. Леви кажется что есть нечто кощунственное в том, чтобы лезть туда немытыми руками. — Я все возьму, — он забирает мешочек целиком, быстро завязывая тесьму. Артур округляет глаза, потом лицо озаряется пониманием. — Ну да, вам действительно нужно, — он добродушно смеется, — В таком деле любая помощь не помешает. Поход ваш новый не за горами, да? Аккерман мгновенно мрачнеет. Может, и упмы в святой воде еще искупать, тогда точно поменьше людей похоронят? В чем он точно уверен, так это в том, что не работают все эти предрассудки. Ни желания загаданные не работают, ни молитвы, ни просьба горячечные. Никогда не работали, не сработают и теперь. — Сколько с меня? — За это не платят, — Артур улыбается редкозубой улыбкой. Леви это все начинает уже раздражать. — Не дури, старик. Мы разведка, а не блядье из военной полиции, способное отжать у населения, что захочется, потому что им моча в голову ебанула. Просто скажи сколько, я заплачу. — Не могу, капитан. Так не принято, — он разводит руками, — Да и в самом деле, зачем отдавать деньги за пищу, которую не можешь съесть? Бред какой. С хуев ли не сможет? Дед про Леви, кажется, забывает сразу, едва в диалоге образовывается пауза. Донес, что должно, и вернулся к своим делам. — Скажи, — говорит после паузы, — а ты не знаешь парня по имени Зик? — Зик? — голос доносится сверху, Леви поднимает голову. Дед уже забрался на козлы и сидит, задумчиво чешет репу, — странное имя. Никогда не слышал. — А Дина? Девушка Дина, — внутри еще теплится какая-то надежда, — ее знаешь? — Не, — старик качает головой, — я всех наших знаю. Такой у нас точно нет. Он хлещет лошадь поводьями и уезжает, погромыхивая колесами. А Леви так и остается стоять посреди дороги с мешочком в руках. Значит, тебя всё-таки нет. Аккерман чувствует себя обманутым. Причем обманутым страшно и бесповоротно. Как будто была какая-то тоненькая ниточка надежды, а теперь она оборвалась, оставив после себя только фоновый звон в ушах. Он достает из кармана платок, забирается им в мешок, извлекая на свет одно из печений. Действительно в форме жопы. Хотя, вряд ли жена Артура могла такие испечь, так что это всё-таки сердце. Откусывает. Ореховое. Леви кажется, что у него сейчас башка треснет. Проходящая мимо женщина одаривает его неодобрительным взглядом, но ничего не говорит. — … ни стыда ни совести нет, проклятые солдафоны. — бурчит под нос, хотя явно хочет, чтоб Леви услышал, — Может, хоть догадается что-то взамен оставить, раз чужое сожрал. *** Знаешь, это довольно подло. Леви методично спарывает нашивку позаимствоваванным с кухни Конни ножом. Под плащом никто все равно никто не заметит, а в расположении он запасную пришьет. Я ведь спросил у Артура о тебе и о Дине. Тебя нет. С хрустом обрывает последнюю нитку. Он стоит, прислонившись спиной к стене дома на заднем дворе. Остальные внутри готовят обед, а он сбежал сюда, чтобы подумать. Петра расценила этот побег по-своему, подмигнула ему и отвлекла всех началом какой-то истории, Леви уже не слушал. Или ты есть, просто зовут тебя как-то иначе. Может, ты правда какой-то нибудь дух. И уговорил меня сожрать печенье, которое живым сука есть нельзя. А раз сожрал, надо теперь что-то оставить взамен. Нитку, которой была пришита эмблема разведкорпуса, он вытягивает и методично наматывает на пальцы. Пригодится. А знаешь, сука, как сложно найти хоть что-то, что можно оставить, когда у тебя нет ничего своего? Это подстава, Зик, гнилая, блять, подстава. Он достает портсигар из кармана, вытряхивает самокрутки на ладонь. Связывает ниткой в небольшую вязанку. Помню, ты говорил, что сигареты кончились. Даже вроде сосать за них собрался. Хуйня идея, я так скажу. Я хотел купить тебе пачку, но возможно так даже лучше. Они все разные, такие же разношерстные, как и весь разведкорпус. Каждая кому-то принадлежала. Так что будешь курить — пожелай нам удачи. От нас зачастую точно так же нихуя не остается, как от выкуренной сигареты. Леви складывает самокрутки на разложенный на ладони платок, туда же кладет и свою нашивку, крепко затягивает узелок, чтобы табак не рассыпался. А у меня и самокрутки нет. Так что приходится кое-что другое отдать. Знаешь, мы часто не можем забрать тела из-за стен. Нас просто некуда скрадывать наших мертвых. И все, что можно сделать, это срезать с их формы нашивку и забрать с собой, чтобы хотя бы помнить. Иногда я отдаю их семьям. Но в разведкорпус редко идут от хорошей жизни, многие сироты, так что порой отдать просто некому. Такие я оставляю себе. Он оставляет нож на заднем дворе и выходит на улицу, в поисках места, где бы можно было это оставить. Людей на улице мало, вся деревня как будто вымерла. Я подумал, что будет забавно, если я оставлю тебе свою. Ее никто ведь не заберет, когда я умру. А ты, если есть, то наверняка бессмертен. Может, ты будешь помнить меня. На перекрестке двух узких улиц растет кривая, старая ива. Ее явно пытались рубить, ветки тут и там подрезали, а оно все равно цеплялась здоровыми корнями и как попало тянулась вверх. Аккерман решает, что это как раз то, что нужно. Если хочешь забрать — оставлю в корнях дерева на перекрестке. А не захочешь — пусть там и останется. Я не расстроюсь.