Священный отряд: сердце зверя

Зик приоткрывает глаза. Палатка пуста. Снаружи щебечут птицы, потрескивает костер. Смятые спальники хранят форму тел. Грубая ткань комбинезона натирает кожу на ногах. Спать лучше с голой жопой — тогда не чешешься. Он высовывается наружу. Елена меланхолично помешивает суп в котелке, Сися заглядывает ей через плечо, Крыса и Совесть беснуются на дереве. — А где… Елена поднимает голову, лукаво щурится. — Понятия не имею. — Ты издеваешься?! — Зик вываливается из палатки, нервно оглядывается. Аккермана нет. — Издеваюсь. Капитан проснулся в шесть и изволил пробежать кросс. Кругов пятьдесят, потом я со счета сбилась. — Елена подносит черпак к губам, студит суп. — Потом лазал по деревьям за Крысой, сказал, что мы не понимаем чуда иметь зрение, пошел пялиться на божьих коровок. И сбежал. — Сбежал? — Зик трет глаза кулаками. Сладкий сок сна затягивает веки, твердые сны царапают слизистую. — Не совсем. Захотел летать и побежал прочь из леса. Аккерман окончательно ебнулся, впрочем, Зик от него недалеко ушел. Елена кивает сама себе, топит черпак в котелке, с интересом смотрит на Зика. — И ты не переживаешь? — Нет. А чего? Вернется. — Елена легкомысленно откидывается на траву. — У меня вопрос. Какого хрена во дворце у тебя были глаза зверюги? Зику сложно сказать, какого хрена. Две тысячи лет воспоминаний носителей зверя… Тяжело вместить в голову. Тяжело усвоить мозгом. Телом — отчасти. Так он узнал, что титан имеет личность. Что он может впускать зверюгу в свое тело, как зверюга впускает его в свое. Чертова палка. Чертов посох, который дала ему мать на прощание. Специально дала, чтобы дать преимущество. Сумасшедшая. Потом послала мужика проверить, усвоил ли урок. Зараза. — Обсудим, когда выберемся. Долго объяснять. Надо записывать. — Зик тянется к котелку. Пахнет до отвратительного хорошо. Их с Пик склад в Стохессе остался нетронутым, и Елена выудила с самого дна сумки спрятанную Пик банку кукурузы, возможно, лежавшую там не один год. — Там курица, томаты, кукуруза. Немного рисовой водки, смесь перцев, мед, соль. Три месяца тут без соли жила, думала подохну. Зик сомневается во вкусе. Раздается хлесткий свист. У костра приземляется Леви в полном обмундировании. На нем черный кожаный ремень с подтяжками, портупея, начищенные до зеркального блеска маневровые аппараты. От него пахнет порохом, лесом, дикой скоростью. Глаза горят, щеки раскраснелись от ветра. Дышит глубоко и ровно. У Зика перехватывает дыхание. Не от внезапности, а от щемящего, острого порыва, что подкатывает к горлу комом. Желания сделать два шага, схватить этого сумасшедшего, прижать так сильно, чтобы почувствовать стук его сердца через ремни и кожу. Вдохнуть его запах, живого, настоящего, здорового. Почувствовать жесткую ткань комбинезона под пальцами и убедиться — да, он здесь. Целый. Но ноги вросли в землю. Губы тяжелые, свинцовые. Этот порыв из другого времени. Из той короткой, яркой, украденной у судьбы секунды на краю пропасти, когда они позволили себе роскошь прикосновения. Когда Леви позволил ему подойти так близко. — Летать не получилось, — заявляет Аккерман без предисловий, выдергивая из-за голенища нож и отпиливая им кусок хлеба, закрепленного на бедре. — Я вместе с УПМ спер три булки, — кидает ножом в сторону Крысы, тот верещит, вскакивает выше, — и две сожрал по пути. Елена, не проронившая ни звука, поднимает бровь. — И как? Вы всё ещё голодны, капитан? — Как тварь, — говорит Леви, и в его обычно холодном, режущем голосе слышится непривычная нота. Теплота. — Я бы ещё три сожрал. — Он откусывает хлеб, жует, смотрит куда-то поверх голов, будто видит не сосны, а линию горизонта. Взгляд падает на Зика, застывшего с черпаком на полпути ко рту. Леви сканирует его с ног до головы, пристально останавливается на лице. — Ты выспался. Хорошо. Поели и двинемся. Пора выбираться из этого дерьмового леса. Говорит так, будто они просто выехали на пикник, а не пережили конец света, путч, падение военной диктатуры. Зик открывает рот — спросить про божьих коровок, пробежку, хлеб, — но Леви уже поворачивается к Елене. — Этот суп съедобен? Елена язвительно улыбается. — Конечно нет. Леви хмыкает, берет из рук ошеломленного Зика черпак, залпом выпивает суп, бросает его обратно в котелок. — Нормально. Пересолено. Собираемся. Через десять минут на выход. Разворачивается, уходит проверять снаряжение, оставляет за собой взволнованную тишину, нарушаемую потрескиванием огня. Зик смотрит ему вслед. Две тысячи лет чужих жизней в голове, а этот человек, этот проклятый, ненормальный, невменяемый человек остается самой большой загадкой. Жажда прикоснуться к Леви прожигает изнутри, болезненная и бесполезная. Он просто смотрит, пьет его образ, и это единственное, что он может себе позволить сейчас. Единственная форма близости, что дозволена при Елене. С другой стороны, она, кажется, все видит и понимает без слов. Ее взгляд становится на мгновение странно мягким, почти жалеющим, прежде чем снова спрятаться под маской легкомыслия. — Видишь? — говорит она, снова принимаясь мешать суп. — Вернулся. И даже в своем репертуаре. А теперь давай-ка, пока он не начал раздавать пинки, рассказывай про глаза. Хотя бы тезисно. Зик вздыхает. Из палатки доносится отрывистая команда Леви, адресованная Сисе, и довольный визг Совести в ответ. Кажется, нормальная жизнь — какая бы ни была — началась. Зику кажется, что близость теперь дозволена только с разрешения Аккермана. Раз он не торопится обнять, прижать, то и Зик не имеет права лезть. Леви сейчас в восторге от возможности ходить, видеть, чувствовать. Командовать. Принимать решения. Двигается резко, вглядывается в лес цепко, нюхает собственные руки, пробует хлеб на язык. Аккерман выскакивает из палатки, почти бежит к костру. — Оставьте мне суп. Леви возвращается к костру стремительным, упругим шагом. Его движения точны, лишены суеты. Он подхватывает котелок, прижимает к груди, и ложка — теперь его ложка — начинает мерно, безостановочно ходить от котелка ко рту. Он ест не жадно, но с абсолютной, хищной целесообразностью. Каждая мышца работает на поглощение. Ни капли мимо. Звук скольжения ложки по дну становится громче. Он ставит пустой котелок на землю. Вытирает рот тыльной стороной ладони. В его глазах холодное удовлетворение машины, заправленной топливом. Елена наблюдает за этим процессом, не мигнув. Уголок ее губ вздергивается. — Маленького капитана, выходит, не прокормишь, — произносит она задумчиво, будто разгадывая сложную загадку. — Будь у него такой аппетит в лечебнице, сестрички бы с ума посходили. Пришлось бы из пипетки кормить, по капле. А то и вовсе капельницу с бульоном ставить. Леви обводит ее быстрым взглядом. В его молчании целая вселенная презрения к этой гипотезе. — В той дыре, — отрезает он ровным, сухим тоном, — кормили дерьмом. Его и едят с ложек. А это… — он бьет пальцем по пустому котелку, раздается короткий металлический лязг, — было съедобно. — он бежит к ручейку. Он вообще устает? — На континенте первым делом надо сделать анализ на яйцеглист. Обязать. Под конвоем. — Зик вздыхает. — Как думаешь, он покажет прародителя? — Елена фыркает. — Прекрати. Спустя полчаса караван трогается. Елена восседает на украденной лошади. Гордая, нелепая царица на тощем троне. Зик неуклюже переваливается на спине оленя. А Аккерман идет пешком. Рассекает пространство. Он не обходит препятствия, он их использует: корень становится трамплином, камень — точкой опоры. Он проверяет тропу на прочность, вжимает в грязь, заставляет подчиниться. Зик наблюдает за его спиной. За тем, как работают под потертой тканью комбинезона лопатки. Он ждет, когда же эта спина прогнется. Когда ровный, мерный стук сапог о землю собьется. Когда на затылке проступит испарина. Проходит час. Два. Солнце начинает клониться, растягивая их тени. Аккерман не сбавляет шаг. Он, кажется, даже не дышит глубже. Он просто движется, как заведенная пружина, и Зик с ужасом понимает, что эта пружина не знает слова «усталость». Что этот человек, вырвавшийся из клетки, будет идти так до самого края света, пока его ноги не сотрутся в кровь, а потом пойдет дальше на костях. И мысль о том, чтобы заставить это существо сдать какой-то анализ, внезапно кажется Зику верхом нелепого, суицидального высокомерия. Он устал. Вчера ворчал на Елену, что она припарковала свою сраную лодку на другой стороне острова, сегодня готов проклясть себя, что не согласился побыть мохнатой колесницей до континента. Но ему страшно. Страшно, что они попадут в шторм и кто-то может погибнуть. Он больше не может так подвести Аккермана. К сожалению, по тону Тайбера было сразу ясно, что он не готов тратить даже копейку, чтобы вытащить Зика с острова. Мудила? Мудила. Сумерки сгущаются, как фиолетовые синяки на теле дня. Елена, повелительница котелков и украденных кобылиц, выносит вердикт: — Мясо. Сию минуту. Оба. Зик чувствует, как его обремененное тысячелетиями сознание съеживается до размеров пятнадцатилетнего юнца. Его толкают в спину на темной танцплощадке прямо к объекту немыслимых, панических вожделений. Только вместо павильона с гирляндами теперь хвойный мрак, пахнущий смолой и тленом, а вместо робкой барышни — Аккерман. Спина Леви выражает молчаливое презрение ко всему сущему, включая концепцию совместной охоты. Он ковыляет следом. Каждый его шаг оглашает лес предательским треском, будто он несет на себе все грехи марлийской нации. Леви движется впереди с беззвучной яростью, растворяясь в сгущающихся сумерках. Лишь блёклое пятно кожи да матовый отблеск металла на снаряжении выдают его присутствие. Воздух стылый и влажный, липнет к коже. В нём витает сладковатый дух разложения. Праздник для грибов, упрёк для живых. Деревья следят, как титан, хранитель мудрости веков, краснеет и бледнеет. Он пытается придумать фразу, способную разбить ледяной панцирь этого молчания. Он хочет спросить о чём-то ничтожном. О пробежке, о жуках, о качестве украденного хлеба. Слова, тяжёлые и нелепые, бьются в его горле, не находя выхода. — Так, стоп. — Леви вдруг останавливается и оборачивается. — Что с тобой? Зик тяжело выдыхает. — В каком смысле? Аккерман хмурит тонкие брови. — Ты шарахаешься от меня, как от прокаженного. Или тебя не устраивает, что у меня теперь есть ноги? — Я… Мне кажется неуместным… — Зик окончательно теряется. — Я все ждал, когда смогу увезти тебя с острова. Типа, в моей голове в этот момент должна была начаться настоящая жизнь, а она не началась. Короче не понимаю, где теперь цель. Леви облизывает сухие губы. Он подходит несмело, будто боится, что Зик сейчас сбежит. — Избавить мир от титанов больше не цель? Эй. — Леви хватает его за подбородок, вынуждая посмотреть на себя. — Мы выберемся отсюда. Осталось только пересечь море. Самое малое из того, что мы уже сделали. С помощью ваших технологий мы изучим прародителя и поймем, что делать дальше. Что не так с этим планом? Зик едва заметно нежится о холодные пальцы. — Мама. Я не понимаю, на чьей она стороне. Она рискнула своей жизнью несколько раз, чтобы спасти меня и передать информацию, которая облегчит нам исследования. Но она не пошла со мной. Осталась на острове. Это… Странно. Вариант, что она просто чокнутая, не принимается. — Зик осторожно касается руки Леви, прижимает его ладонь к своей щеке. — Она даже в титане была разумна. Или частично разумна. Она подсказала, как обратить чистых, она спасла мне жизнь за стенами. Она дала мне этот чертов меч перед финальной битвой. Что там в коронационной речи было дословно? — Заткнись. — просто говорит Аккерман. — Это сейчас не имеет никакого значения. У нас на всю эту муть достаточно времени. Ты освободил меня. Выполнил обещание. Больше нет стен и нет чистых. Осталось разобраться с прародителем, но мы не будем заниматься этим сейчас. И с твоей матерью разберемся позже. Почему тебе плохо? — Это не мне. Зверюге. Зверь боится умирать. Зику трудно сейчас объяснить Аккерману все, что происходит в его голове. Он знает одно: чем больше мыслей о прародителе, тем страшнее зверю. Этот страх волнами расходится по телу, захватывает сознание. Его невозможно контролировать. — В каком смысле? — Леви вновь хмурится. — Долго объяснять. Скажем так, я наладил с ним контакт. У него и правда есть сознание. Аккерман вдруг обнимает так, что перехватывает дыхание. Зик опускает ладони на его плечи, зарывается носом в волосы на макушке. — И что это меняет? Ты теперь не можешь сдержать желание пометить столбик? — Нет. Вроде бы. Надеюсь. Я потом выпишу воспоминания о его предыдущих носителях. Сейчас скажу только, что он скучал по тебе едва ли не больше моего. Аккерман крепче сжимает ребра, Зик хрипит. — Сейчас никто умирать не будет. Понял меня? Зик чувствует, как трещина проходит сквозь него. Не физическая — та, что разделяет человека и зверя внутри его черепа. В объятиях Леви эта трещина наполняется золотым светом. Передышка. Временное, хрупкое перемирие с самим собой. Его пальцы впиваются в плечи Леви не для того, чтобы удержать, а чтобы самому не рассыпаться. Чтобы острые осколки его существа не разлетелись в темноту леса. Запах кожи, пота и металла от Леви становится якорем. Единственной реальностью в океане чужих воспоминаний, что бьются о внутренности его черепа, как слепые рыбы о стекло аквариума. Зверь затихает. Не исчезает, а притихает, прижавшись к самому древнему, животному инстинкту: тепло другого тела. Потребность в котором старше любого титана, любой войны, любой королевской речи. — А с ним можно общаться? — вдруг прерывает тишину Аккерман. — Допустим. К чему вопрос? — Ну… Если ты не можешь ему объяснить, что я не желаю ему смерти, может, это стоит сделать мне? — Не знаю. Мне кажется, что это может быть опасно. Леви больно кусает в плечо. — Хуйню не неси. Зик сдается. Он не толкает зверя назад, в глубины сознания, а делает шаг навстречу. Он чувствует, как что-то древнее и могучее поднимается из самых основ его существа, заливая разум золотым светом. Это не больно. Это похоже на расправление крыльев, которых у него никогда не было. Его зрачки расширяются, поглощая радужку, и зажигаются изнутри ярким, яростно-желтым цветом. Дыхание становится глубже, хватка на плечах Леви ослабевает. Он видит мир острее, ядовитее. Каждый запах, каждый звук обретает идеальную четкость. Он видит, как бьется сердце Леви под тонкой кожей на шее. Видит мельчайшие перепады температуры в воздухе. Но ничего не контролирует. Следит за собой из глубин сознания, смотрит, как собственная рука по-паучьи проходится по спине Леви, щупает, запоминает. На лице Леви нет ни страха, ни отвращения. Глаза горят холодным, безудержным восторгом. Он смотрит на Зика так, будто перед ним раскрыли величайший секрет вселенной. Его губы растягиваются в оскале, который нельзя назвать улыбкой — это гримаса чистейшего, неподдельного восхищения. — Чудовище, — выдыхает. В его голосе хриплый смех, торжество и что-то безумно нежное. Он не отступает ни на шаг. Наоборот, его пальцы сжимают плечи Зика крепче, впиваясь в ткань комбинезона, будно он пытается удержать саму эту дикую, вырвавшуюся на свободу сущность. — Ну что, поговорим? Зик молчит. Он знает, что Зверь все понимает, но не говорит, как умная собака. Голова опускается ниже, нос вдыхает запах Аккермана. Сейчас он совсем другой: пахнет собой, телом, кожей. Иначе и описать нельзя. Запах как паспорт, как отпечаток пальца, говорит больше всяких слов. Зик медленно опускается на колени. Движение неловкое, почти механическое, будто суставы подчиняются иной логике. Колени увязают во влажном мху с тихим хрустом. Спина сгибается, высокий стан съеживается, уменьшаясь перед Аккерманом. Ярко-желтые глаза затуманиваются, теряя хищную ярость, в них проступает иная, глубокая, бездонная покорность. Он не смотрит вверх — его взгляд прикован к земле, к сапогам Леви. Рот издает тихий, горловой звук, нечто среднее между стоном и скулежом. Звук, который режет тишину своей полной, абсолютной уязвимостью. Его голова тяжело опускается в сложенные ладони Леви. Лицо трется щекой о грубую кожу, о шершавую ткань комбинезона, впитывая запах. Это не запах мыла или пота — это запах самой сути Леви, квинтэссенция воли, железа и той дикой, неукротимой жизни, что бьется в нем. Запах — опознавательный знак. Запах — принадлежность. Он ластится, как огромная, послушная собака, ищущая защиты у своего единственного хозяина. Каждое движение его головы, каждый сдавленный вздох говорят яснее слов: Ты видишь меня. Ты видишь чудовище во мне и не отталкиваешь. Ты остаешься. Леви замирает на мгновение. Его пальцы разжимаются. Не отпуская, а меняя хватку. Жесткая, почти болезненная фиксация сменяется иным движением. Одна рука неуверенно ложится на плечо, но теперь большой палец совершает медленные круговые движения по напряженной мышце. Другая рука поднимается к голове Зика. Леви не гладит его. Его пальцы впиваются в густые, спутанные волосы у самого затылка крепко, почти по-хозяйски, будто проверяя прочность связи. Он держит его так, как держат сокола перед выпуском в небо — с силой, не допускающей побега, но и не причиняющей боли. — Тише, — его голос низкий, хриплый, лишенный привычной стали. В нем слышится не укор, а странная, непривычная команда успокоиться, обращенная к тысячелетнему существу. — Тише. Я тебя не обижу. Его большой палец проводит по мокрой от дыхания коже виска, сметая несуществующую пыль. Это движение поразительно нежное на фоне всей его рубленой, угловатой сущности. В нем нет слабости. Есть принятие. Он не тянет Зика наверх. Он позволяет ему оставаться на коленях, в немой исповеди. Стоит, затеняя его собой от сгущающихся сумерек, и его ладонь на затылке и якорь, и печать. Разрешение на эту немую форму мольбы. Признание ее. Зик чувствует, как клубок древнего страха в его груди рассыпается, тает, превращаясь в нечто теплое и текучее. Волны паники, что сотрясали сознание Зверя, отступают, сменяясь новой, незнакомой вибрацией. Не спокойствие. Восторг. Восторг принадлежности. Чувство, что его дикая, неуместная сущность не просто терпима, а нужна. Железная хватка пальцев Леви в его волосах, тяжесть ладони на затылке сейчас не ограничение. А граница. Определение территории, внутри которой он может быть собой. Без стыда. Без страха. Зверь затихает, не затаиваясь, а прислушиваясь. Он впитывает этот запах — запах своего человека, своего центра, своего единственного ориентира во всей вселенной — и наконец-то умолкает. Не потому, что его подавили. А потому, что ему больше нечего искать. Он дома. Горловой скулеж Зика стихает, переходя в глубокий, ровный вздох. Напряжение спадает с плеч, спина, еще мгновение назад согнутая в поклоне, слегка распрямляется, но не чтобы подняться, а чтобы лучше, полнее отдаться этому прикосновению. Он трется щекой о жесткую ткань на бедре Леви, и в этом движении уже не отчаяние, а молчаливая, почти что кошачья благодарность. Ярко-желтый цвет в его глазах меркнет, не гаснув, а смягчаясь, уступая место не золоту ярости, а теплому, медовому свечению признания. Ты мой — говорит ему каждое прикосновение Леви. И Зверь, наконец, верит. — Всё, — говорит Аккерман, и слово тихо падает в траву. — Хватит. Ты напугал всех местных зайцев. Свою миссию выполнил. Его большой палец проводит по виску Зика — единственное, что можно принять за ласку, жест, лишенный всякой слащавости, но полный безраздельного внимания. — Никто тебя в пробирку не запрёт. Никто не тронет. Пока я здесь. Он произносит это без пафоса, констатирует. Как будто это не обещание, а закон природы, такой же неоспоримый, как восход солнца. — Так что успокойся. Дыши. Не приказ, а разрешение. Разрешение отпустить многовековой ужас. Разрешение довериться, потому что Леви здесь. В его взгляде нет ни капли сомнения, только холодная, как сталь, уверенность. — Я сказал. Значит, так и будет.