Священный отряд: сердце зверя

Пик Фингер восседает в кожаном кресле, темном острове посреди светлого казенного моря командирского кабинета. Лакированная кожа хлюпает под ней, холодная, как внутренность только что вскрытого ракообразного. Четверо ее спутников — Порко, Райнер, Энни и Бертольд — сидят рядышком на жесткой скамье. Солнце, жирное и желтое, как майонез, вытекает из высокого окна и вываливается на полированный пол. Командир Магат, существо стриженое, выбритое и выутюженное, мечется перед ними. Его гнев кажется театральным и лишенным убедительности, словно дешевый парик. — Капитан Фингер! — выпаливает он. — Вы, с позволения сказать, новый капитан! И где же ваша капитанская воля? Где дисциплина? Эти четверо пропадают на неделю! Словно кокаинистые поэты на курорте! И молчат! Молчат, как рыбы, которых они, по идее, и должны были принести мне на обед! Где они были? В борделе? На подпольном боксе? Пик томно поднимает на него глаза. В ее взгляде плавает легкая, почти незаметная усмешка. Она смотрит на него, как смотрят на забавного жука, увязшего в капле варенья. — Уважаемый командир Магат, — начинает она, и голос ее сладок и ядовит, словно сироп из стрихнина. — Вы так пылки, что рискуете расплавить звездочки на своих погонах. Они молчат не потому, что им нечего сказать. Они молчат потому, что их молчание является единственной роскошью, которую они могут себе позволить. Единственной частной собственностью в этом мире всеобщей отчетности. Она обводит взглядом воинов. Порко уставился в свои сапоги, будто надеется обнаружить в их глубине потайной люк. Райнер, пылает, как самовар, прелестная Энни изучает узор на паркете. Бертольд же просто сливается с обоями, стараясь стать невидимкой. — Они были, — продолжает Пик с мнимой задумчивостью, — в гостях у Мельпомены. Да. Участвовали в самодеятельности. Репетировали пьесу о бренности бытия. Или, скажем, собирали полевые цветы для гербария. Скромные лепестки, нежные стебельки… Вы же не станете отнимать у молодежи ее невинные радости, командир? Магат багровеет. Кажется, под его кожей лопается маленькая ягодная фабрика. — Фингер! Ваша ирония неуместна! Это не ответ! Это плевок в лицо Марли! — Вся наша жизнь, командир, есть не что иное, как элегантно оформленный плевок в лицо року, — парирует Пик. — Они вернулись. Целы. Не перебежали к врагу. Их зубы на месте, титаны при них. Чего же вы хотите? Исповеди? Но мы же не в соборе Святой Розы. Магат прекрасен в своем бессилии, как бульдог, тщетно гоняющийся за собственным хвостом. Он что-то бормочет про санкции, про урезание пайка, но запал его уже подмочен. Магат тяжело опускается в свое кресло. Его пальцы, похожие на бледных гусениц, листают отчеты. Он читает. Читает снова. Воздух в кабинете густеет до консистенции киселя. Отчеты, подшитые аккуратной пачкой, единодушны. Четыре версии, сливающиеся в одну: удар по голове в переулке близ крипты. Пробуждение — среди ржавых остовов машин и гниющих отбросов городской свалки. Между этими двумя точками зияет дыра. Неделя. Сто шестьдесят восемь часов. Пропавший временной архипелаг. Он поднимает на Пик взгляд, в котором тонет гнев, сменяясь холодным недоумением хирурга, обнаружившего у пациента отсутствие внутренностей. — Ударили по голове. Очнулись. А неделя… Испарилась. — Он говорит тихо, почти задумчиво, постукивая подбородком сложенными листами. — Как? Они регенерируют пулевые раны за минуты. Сращивают кости за часы. Их мозг… Их мозг должен восстанавливаться быстрее, чем у любого живого существа на этой планете. Куда могла пропасть неделя? Что может стереть память у тех, кто способен отстроить ее заново? Пик слегка откидывается на спинку кресла. Ее губы трогает тень улыбки, тонкой и острой, как лезвие бритвы. — Ах, командир, — выдыхает она. — Вы задаетесь вопросом о природе забвения. Вы ищете логику там, где царствует самая чистая поэзия. Возможно, их вырубил не кирпич и не дубина обычного грабителя. Возможно, это был ангел. Ангел-мясник с обледеневшими крыльями, вооруженный не молотом, но отбойным молотком метафизики. Она делает театральную паузу, давая ему прочувствовать всю абсурдность этой картинки. — Или, — продолжает она, — они стали жертвами редкого и утонченного синдрома. Кратковременной смерти души. Их тела, эти бедные, исправные механизмы, регенерировали. Но душа, командир, отстала от графика. Ей потребовалась неделя, чтобы догнать свой биологический контейнер. Она брела обратно пешком, через все пустоши мироздания. А что вы находите на свалке? Именно то, что там и должно быть. Отбросы. Пустые оболочки. Возможно, они просто пролежали там все это время, в ожидании, пока к ним вернется их сущность. Магат смотрит на нее, не мигая. Его лицо — маска из теста. Воспоминание находит на Пик внезапно. Голос Магата гудит где-то далеко, а она видит себя не капитаном, не воином, а просто девчонкой, стоящей на пороге пустого дома. Наедине с тишиной, что осталась после исчезновения Ханджи. Не просто отсутствие, а активная, зияющая дыра, всасывающая в себя смысл вещей. Она проплакала тогда ровно сутки, единицу времени, отмеренную тиканьем карманных часов на комоде. И вот она уже в полицейском участке, этом казенном храме малых трагедий, пахнущем потом, чернилами и щами. За столом ее ждет дежурный, усталый и молодой. Он, с невозмутимостью актера плохого театра, излагает факты: ваша подопечная, госпожа разведчица, была задержана за нарушение общественного порядка. За драку. Пик видит это как наяву: Ханджи с разбитой губой вцепляется в обтрепанный воротник какого-то бомжа, этого земного моллюска, покрытого слоем городской грязи и векового горя. А причина… Этот пропахший винным перегаром и тленом субъект позволил себе отпустить шуточку. Не про Ханджи. Нет. Он оскорбил честь госпожи Фингер. Ее доброе имя, ее репутацию. Проходил мимо дома, сокрушаясь, что проститутки живут так шикарно, пока простой люд страдает. Ирония ситуации была столь велика, что Пик тогда едва не рассмеялась прямо в физиономию дежурному. Ее Ханджи, исследовательница, разведчица, приверженка логики, — эта Ханджи полезла в драку с бомжом из-за оскорбления ее чести. Как будто эта честь была хрустальной вазой, которую можно разбить пьяным дыханием. Как будто слова этого биологического мусора что-то значили. Итог: трое суток ареста. Трое суток, которые Ханджи отсидела с каменным лицом, не произнеся ни слова оправдания. Пик тогда не знала, что чувствовать: бешенство или странное, щемящее, абсолютно неуместное здесь тепло. Ее защитница. Ее воительница в сияющих доспехах, павшая на поле брани у помойного бака. Она возвращается в настоящее. В кабинет Магата. В молчание четверых воинов, потерявших неделю. И ее губы снова трогает та же самая, знакомая до тошноты ирония. — Так вот. Видите ли, командир, — говорит она, и голос ее звучит немного приглушенно, будто из-за двери. — Память — штука избирательная. Иногда она стирает недели оргий в престижных районах. А иногда навеки оставляет три дня, проведенные в вытрезвителе. — Вы предлагаете мне доложить высшему командованию, что воины на неделю лишились души? Вы совсем охуели, капитан Фингер? — Я предлагаю рассматривать это не как ЧП, а как отпуск, — парирует Пик. — Несанкционированный и несколько экзистенциальный, но все же. Они вернулись отдохнувшими. Посмотрите на них. Разве в их молчании вы не чувствуете философской глубины? — Фингер! — вскрикивает Магат, переходя на ультразвук. — Почему Йегер умер, а я все ещё слышу его в твоих словах? Сука. — Комнадир, успокойтесь. В их крови был обнаружен мнемолизин. Мы все знаем, что это токсическое вещество даже у титанов вызывает потерю памяти, обычного же человека оно делает невменяемым безвозвратно. И если вы ещё сотню раз спросите, где они были, я вам все ещё не отвечу. Я не знаю. Я вместе со всеми носилась по городу в поисках. — Знаю. Только Тайбера не устраивает этот ответ. — Магат прикрывает лицо руками. — Он считает, что это связано с подпольем. — У него все связано с подпольем… Господин Тайбер, какая честь! — Пик лицемерно расплывается в приветливой улыбке. Дверь отворяется без стука, с той тихой наглостью, что присуща лишь высшей власти. В кабинет вальяжно входит Вилли Тайбер. Пик мысленно отмечает его появление с прохладным интересом энтомолога, нашедшего новую бабочку в своей коллекции. Костюм — темно-зеленого оттенка, цвета заплесневевшего йогурта, сидит на нем с бесстыдной идеальностью, подчеркивая аристократическую худощавость. Длинные, светлые, почти белесые пряди волос падают на воротник с нежной небрежностью ангела, застигнутого врасплох после купания. Румяный бульдог Магат мгновенно сдувается, съеживается, превращается в услужливого пуделя. Он засеменивает, готовый исполнить любую волю вошедшего, но Тайбер лишь машет рукой с томной грацией. Небрежный и абсолютный жест. — Прошу прощения за вторжение, командир, — его голос тих, бархатист и пронзителен, как лезвие, завернутое в шелк. — Мне необходимо обсудить с капитаном Фингер один… Деликатный вопрос. Наедине. Он не приказывает. Он констатирует факт. Воины поднимаются с той поспешной неловкостью, с какой поднимаются, когда в комнату вносят гроб. Магат, бросающий на Пик взгляд, полный немого вопроса и обреченности, ретируется следом за ними, притворяя за собой дверь с почти что благоговейной осторожностью. Тишина в кабинете становится иной. Тайбер неспеша проходит по комнате, его пальцы кончиками касаются спинки кресла, в котором только что сидит Магат, будто считывая с кожи остатки его гнева. Пик остается на своем месте. Ее собственная ирония, только что острая и блестящая, как шпага, вдруг притупляется, натыкаясь на эту безмолвную, обволакивающую мощь. Тайбер останавливается напротив, и его бледные, почти прозрачные глаза смотрят на нее безо всякого выражения. — Ну что ж, капитан, — произносит он наконец, и в его голосе слышится слабый, холодный интерес. — Давайте обсудим потерянных воинов. Или, быть может, то, что они нашли. — Я предполагаю, что они наткнулись на мудаков из наркокартелей, которые решили протестировать на них новую партию товара. — Пик позволяет себе легкую, ядовитую усмешку. — Вы же никак не запретите оборот мнемолизина, палата министров уже пятый год не принимает законопроект. Уж не потому ли, что кто-то из них имеет долю в трафике… Тайбер не улыбается. Его бледные пальцы складываются в изящный шпиль. Он похож на хищного священника, готового произнести проповедь о конце света. — О, капитан, как вы прямолинейны. Наркокартели… Это так по-мещански. — Он делает паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Нет. Это подполье. Подполье спряталось гораздо глубже. Он отходит к окну, глядя на уходящий в сумерки город. — Существует одна весьма пикантная теория. Сказка для взрослых. — Его голос становится ласковым. — О том, что потомки старого короля… Те самые, чью династию мы, казалось бы, стерли в порошок, не просто выжили. Они здесь. На нашем континенте. Об этом все еще тихо шепчутся в накуренных салонах и пыльных библиотеках. Их мечта столь же стара, сколь и смешна. Они хотят вернуть трон. Тайбер оборачивается. Его прозрачные глаза теперь кажутся колодцами, ведущими в никуда. — И представьте, капитан, каким ценным активом в их игре стали бы четверо молодых людей, потерявших неделю памяти. Людей, в чьих жилах течет не просто кровь… А целая история предательства. Что, если их не грабили? Что, если их… навещали? Вправляли им мозги, пытаясь найти щель в их лояльности? Или, быть может, сеяли в них очень, очень старые сомнения? Он делает шаг к ней. — Эта неделя могла стать полем битвы, о котором мы даже не подозреваем. И их молчание, их смущение… Это не следствие стыда. Это признак того, что в них что-то заложили. И теперь это тикает. Пик ловит себя на том, что рассматривает идеальную линию его бровей, но видит сквозь них нечто иное: образ своей спальни, залитой мягким вечерним светом. Она ощущает почти физически тепло кожи Ханджи, ту особую упругость ее плеча, в которое так приятно вжиматься губами. Вкус ее губ — слегка соленый, с оттенком темного шоколада, — всплывает на языке ярче, чем все слова, произносимые сейчас в кабинете. Совсем съехал с катушек. Короли, заговоры… Король умер. Хорошо, что Вилли не знал. Хорошо, что не догадался о матери Зика. Ее взгляд скользит по его идеальному костюму, по безупречным рукам, и она думает о том, как неуклюже и прекрасно снимает свою униформу Ханджи, как пахнут ее волосы — порохом, ветром и мылом. Эта мысленная картина настолько жива, тактильна, так отчаянно реальна, что весь пафос Тайбера меркнет перед ней, как дешевая театральная декорация. Она подавляет зевок, вежливо прикрывая рот костяшками пальцев, и ее глаза на мгновение задерживаются на часах на стене. Время тянется с издевательской медлительностью. Скорее бы уже кончил эту оперу. Хочется домой. Хочется, чтобы она прикусила губу Пик и назвала дурочкой. Это куда важнее любого трона. — Господин Тайбер, помилуйте, какие потомки короля? — Пик издает легкий, почти воздушный звук, нечто среднее между смешком и вздохом. — Прародитель утерян, а единственная живая наследница сидит на островном троне и готовится выйти замуж в пятнадцать. Она уже сейчас, я слышала, подбирает обручальные платья вместо того, чтобы учиться управлять государством. Вилли Тайбер не морщится. Он смотрит на нее с тем странным, почти отеческим снисхождением, каким смотрят на ребенка, запутавшегося в собственных фантазиях. Его пальцы снова складываются в шпиль. — О, капитан Фингер, — начинает он, и его голос обретает бархатистые, сказочные интонации сказителя у камина. — Вы мыслите слишком буквально. Прямая линия наследования — это для нотариусов и мелких лавочников. Королевская кровь… Она как подземная река. Ты не видишь ее русла, но она течет. И иногда прорывается на поверхность в самых неожиданных местах. Он делает паузу, давая ей представить эту самую реку. — Позвольте рассказать вам одну притчу. О последнем короле. Не том, что пал в бою, окруженный своими верными псами. Нет. О том, что спасет элдийский нард спустя сто лет. Том, о котором в учебниках нет ни слова, в летописях же ему посвящена целая глава. Говорят, он спасет весь мир от гула земли, завладев прародителем. Он спустится в подземелья, и выпустит на волю самого опасного, самого хитрого узника. Не человека. Идею. Тайбер медленно прохаживается по кабинету, его тень ложится на стены, как призрак. — Идею о том, что трон — не кресло, не земля, не армия. Трон — это память. Память о справедливости, о порядке, о золотом веке, который, возможно, и не существовал никогда. И эта идея, выпущенная на волю, оказалась живее любого монарха. Она бродит по умам, капитан. Она нашептывает сны недоучившимся студентам и обиженным офицерам. Она не нуждается в прямом наследнике. Ей нужен лишь подходящий сосуд. Человек с правильной кровью и достаточно пустой головой, чтобы вместить этот миф. Дети наследницы престола, например. Он останавливается и смотрит на Пик, и в его взгляде уже нет снисхождения. Только холодная сталь. — Ваши воины пропали на неделю. Что, если их нашел не наркокартель, капитан? Что, если их нашла эта самая… бродячая идея? И попыталась сделать из них свои сосуды? Что, если вы притащили за собой хвост с острова? — Как это относится к подполью? — Подполье продолжает распространять идею, что стоит только потерпеть, и последний король придет, чтобы всех нас спасти. Может, на острове был некий бастард, который оказался на континенте и всполошил их. Интересно, как Зик все эти годы умудрялся обходить анализы крови… Та сумасшедшая блондинка помогала ему подделывать анализы? Все знают, с каким истеричным остервенением Тайбер ищет потомков короля. Они ему мерещатся в каждом первом жителе гетто. За голову потомка короля назначена гигантская награда, но за эти сто лет никто так и не нашел ни одного. И ведь чертова Дина тоже обошла проверки. Тайбер замолкает, его взгляд становится задумчивым, словно он только что нашел решение сложной шахматной задачи. — Вот, что мы сделаем, капитан. Ваши воины видели то, чего не помнят. Их воспоминания — ключ. Мы скормим их следующим кандидатам. Пусть кандидаты пережуют их опыт, их страх, их смутные образы. И тогда мы увидим. Увидим правду в их воспоминаниях и убедимся, что воины не лгали о своей верности. Дважды проверим и убитых зайцев, и целостность клетки. Гениально, не правда ли? И в случае верности непременно выбьем их имена на страницах истории. Пик замирает, словно тонкая пленка льда мгновенно сковала ее изнутри. Сердце, только что лениво перекатывавшее мысли о губах Ханджи, теперь замерло и сжалось в ком. Скормить. Это слово повисает в воздухе, грубое, мясистое, пахнущее железом и смертью. Она чувствует, как мурашки пробегают по спине. Ее взгляд, еще секунду назад томный и рассеянный, теперь прикован к Тайберу с животным ужасом. Она видит не изящного аристократа, а холодного инженера, планирующего перемолоть живые души в сырье для своего проекта. — Господин Тайбер… — ее голос кажется чужим, сдавленным, будто горло сжала его изящная рука. — Это… Вы предлагаете… Это же… Она не может подобрать слова. Безумие? Чудовищно? Преступление? Все слова кажутся вдруг слишком мелкими для предложенного циничного механизма. Тайбер ловит ее взгляд. В его прозрачных глазах нет ни злобы, ни садизма. Лишь спокойная, нечеловеческая уверенность в собственной правоте, словно он предлагает не скормить людей титанам, а, к примеру, поменять график дежурств. — Что с вами, капитан? — он слегка наклоняет голову, словно изучая редкий экземпляр бабочки, дрожащей на булавке. — Вы выглядите потрясенной. Вам внезапно стало жаль этих четверых? Или, быть может, — его голос становится чуть тише, чуть опаснее, — вас смущает сама процедура? Признаться, я ожидал от вас большей стойкости. Большей преданности делу Марли. Он делает шаг вперед. Его тень накрывает ее. — Или в вас говорит что-то иное? Может, эти сказки о пропавшей неделе, о последнем короле нашли в вашей душе какой-то отклик? — Он не обвиняет. Он констатирует. Словно ставит диагноз. — Вы тоже начали верить в призраков, капитан Фингер? — Н-Нет… Я… Пик инстинктивно вжимается в кресло. Кожаная обивка, еще недавно прохладная и податливая, теперь кажется липкой ловушкой. Она ощущает каждый стежок, каждую трещинку на материи, упираясь спиной в немилосердно твердую спинку. Тайбер нависает над ней. Его тень поглощает свет, превращая пространство между ними в тесный, душный колодец. Он не касается ее, но его близость — физическое давление. От него пахнет дорогим табаком и деликатным, хвойным одеколоном. — Вы, кажется, не вполне осознаете щедрость моего предложения, — его голос звучит тихо, ласково, и от этого становится только страшнее. — Я предлагаю вам чистоту эксперимента. Неопровержимую истину. А вы дрожите, как мышь в мышеловке. Он медленно наклоняется еще ниже. Его белесые волосы почти касаются ее щеки. — Позвольте мне прояснить. Марли не потерпит еще одного провала. Еще одной тайны. Еще одной команды воинов, в чьей преданности есть сомнения. — Он делает паузу, давая каждому слову впитаться, как яду. — Их все равно ждет проверка. Вопрос лишь в том, какую роль в этом процессе займете вы, капитан. Союзника… Или объекта. Зик Йегер больше не придет, чтобы договориться со мной или с Магатом. Теперь решение принимаете вы. — Может, вы сами ищите призраков, господин Тайбер? — Пик с усилием заставляет себя посмотреть Вилли в глаза. — Я ищу не призраков. Я ищу слабость. И я нахожу ее повсюду. В молчании ваших солдат. В вашем испуганном взгляде. Даже в той девушке, что так яростно защищает вашу честь в уличных потасовках. Слабость — это трещина. А трещины имеют свойство расширяться, пока все не рухнет. Он выпрямляется, отступая на шаг. Воздух снова врывается в пространство между ними, холодный и обжигающий. Он знает про Ханджи? Он знает, кто она? Пик истерично вздыхает. — Так что решайте. Будете ли вы тем, кто ищет правду? Или тем, кого вскроют, чтобы ее найти? Выбор, уверяю вас, лишь кажется существующим. Дверь с грохотом распахивается, врываясь в напряженную тишину кабинета. На пороге, запыхавшийся, стоит Магат. Его обычная выутюженная чопорность смята в бесформенный ком растерянности. Пик вздрагивает, отброшенная резко в реальность от края той пропасти, над которой нависал Тайбер. Ее мозг, только что парализованный страхом, теперь лихорадочно работает, как мотор после удара током. Побег. Сейчас же. Со всеми. Через запасной выход у котельной, потом через дренажный тоннель к старому причалу… План выстраивается молниеносно, отточенно, будто она годами рисовала его в голове. — Господин Тайбер! — выпаливает Магат. — В диспетчерскую… Вам немедленно нужно в диспетчерскую! Тайбер медленно, с убийственным спокойствием, отворачивается от Пик. — Командир, — шипит, как змея, — вы нарушаете… — По правительственному каналу! — перебивает его Магат, что совершенно немыслимо в обычной ситуации. — Пришло… Сообщение. Странное. Его не может быть. Вам нужно это услышать. И вам, госпожа Фингер, тоже. Последние слова повисают в воздухе, абсурдные и зловещие. Даже Тайбер замирает на мгновение, его совершенное равнодушие дало трещину. Пик использует эту секунду. Она поднимается с кресла, ее ноги немного подкашиваются, но она делает вид, что поправляет мундир. — Странное сообщение? — собственный голос звучит на удивление твердо. Ирония, ее верная броня, снова приходит на помощь, спасительная, как крепкий алкоголь. — Надеюсь, хотя бы без мата? Ведите, командир. Господин Тайбер, — она бросает на него взгляд, — полагаю, расследование странных сообщений имеет приоритет над нашими теоретическими упражнениями? Не дожидаясь ответа, она следует за мечущимся Магатом, мысленно уже просчитывая, как на повороте к диспетчерской рвануть в противоположную сторону, к казармам, к сбитым с толку воинам, к единственному шансу на спасение. Шаги Тайбера звучат у нее за спиной — негромкие, мерные, идеально отлаженные, как тиканье дорогих часов, отсчитывающих секунды до конца света. Она чувствует его взгляд спиной, каждым позвонком, каждым сантиметром кожи. Этот взгляд прожигает ткань мундира, холодный и неотступный прицел снайпера. Они входят в диспетчерскую. Царство мерцающих лампочек, потрескивающих радиопередатчиков. Воздух гудит от низкого напряжения. Дежурные операторы застыли у своих пультов, бледные, с глазами, вытаращенными на главный динамик, из которого доносится… это. Голос. Пик замирает на пороге. Весь ее лихорадочный план побега рассыпается в прах. Она чувствует, как Тайбер останавливается прямо за ней, его дыхание чуть касается ее затылка. Он не говорит ни слова. Он слушает. И в его молчании куда большая угроза. — Шли по поляне небритые хари С палкой в руке и бутылкой в кармане Воины Марли Воины Марли… Обезьяна вызывает дом, обезьяна хочет обратно! Пик давится истеричным смешком. Не может быть. Сука, невозможно. Блядская обезьяна. Тайбер наклоняется к ней чуть ближе, и его шепот, бархатный и ядовитый, режет слух: — У вас сегодня счастливый день, госпожа Фингер. Чего не могу сказать о господине Йегере. — он отталкивает Пик и подходит к диспетчеру, протягивает руку, ждет, пока в неё вложат приемник. — Я расстреляю тебя на полпути к континенту если ты не объяснишь, какого хрена ты делал на острове три месяца, инсценировав собственную смерть. Мы тут тебе памятник, вообще-то, поставили. Динамик кашляет и шипит, Зик смеется. — Я нашел для вас идеального солдата, господин Тайбер. Вы ведь хотели узнать, что такого было в слугах короля, имевших нечеловеческую силу и выносливость. У меня теперь есть ответ. Конец связи, выдвигаюсь домой. Вилли шумно выдыхает носом воздух, не скрывая своего бешенства. — Вот же сука… — А вы говорили, что Зик Йегер больше не придет меня спасти. — иронично вворачивает Пик, смаргивая слезы с глаз. — Как хорошо, что вы не пророк, господин Тайбер. Она выбегает из диспетчерской быстрее, чем он успевает ответить.