Священный отряд: сердце зверя

Дворцовые залы сверкают тысячами огней, но Зик шагает сквозь этот блеск, как сквозь дождь — не замечая ни богатых нарядов, ни почтительных поклонов. Ночью Елена изуродовала его, потому что при встрече ему пришлось запустить регенерацию. Так что… В принципе, иногда кажется, что Зик мазохист. А может, и не кажется вовсе. Он настолько свыкся с болью в последние месяцы, что больше не мыслит себя без неё. Нужно время, чтобы осмыслить воспоминания сотен его предшественников. Время, чтобы понять, отсортировать нужное от ненужного, а не только провалиться в бесконечный парад боли. Сегодня его лицо вновь похоже на застывшую маску, но не от огня, а от ножей. Ещё в Марли Зик научился простому правилу: в смокинге тебя не замечают. Смокинги носят официанты и экстравагантные гробовщики. Люди не обращают на него никакого внимания, не смотрят пытливо в лицо, пытаясь понять, знакомы ли. Для них он сейчас всего лишь служка. С утра он долго смотрел на памятник, возведенный у въезда в столицу. Скульптор был пьян и слеп, впрочем, чего ещё ждать от аборигенов? Академии художеств на острове нет. Уродливый памятник для уродливой победы. Горько. Был ведь момент, когда Зик был готов остаться, был готов помочь острову, но… Но. Тысяча «но». Елена много говорила об издевательствах над Леви и своих экспериментах. Залезла, говорит, маленькому капитану во все щели в надежде червя найти, но так и не нашла. Может, недостаточно глубоко смотрела? Она не говорит ни о чем, кроме дела, но Зик чувствует: скучала. Волновалась. Теплая снисходительность в глазах, чуть больше улыбок, чем обычно. Елена скупа на сантименты и эмоции, но сейчас позволяет себе чуть больше. Они обязательно обо всем поговорят, но не сейчас, потом. Сейчас нельзя поддаваться эмоциям. Когда он последний раз был во дворце, было не так помпезно. В сравнении с тем убожеством, что отстроили во время реставрации… Фрески с героической победой капитана. Фрески с Эрвином и разведкорпусом. Зик останавливается и проводит пальцем по пасти зверя. Рисовал, кажется, тот же умелец, что и лепил. Продуктивный человек… Он медленно поднимается по лестнице на второй этаж. Взгляд пустой, движения механические. Держи себя в руках. Никаких обращений, никаких резких движений. В памяти слишком свежа битва в столице и слишком свежо, как покалеченная разведка напиздюляла отряду. Большая часть приглашенных на праздник — в форме. Нет сомнений, что в этот раз они убьют и Зика, и Леви, если представится возможность. Он заходит в тронный зал в момент речи Эрвина. Почти интимный полумрак, на столах зажжены свечи, освящена лишь сцена. Драгоценности поблескивают в ожерельях и серьгах, подмигивают из колец. Чем-то напоминает вечеринки у Тайбера. Его взгляд выхватывает Леви, и тело в момент напрягается. Зик прислоняется к стене, руки нервно дрожат. Хочется полоснуть себя по руке, чтобы подорвать их всех нахрен. Пальцы сжимают нож в кармане. Спокойно. Елена предупреждала тебя, спокойно. Вживую зрелище ещё более душераздирающее, чем в газетах и на словах. Аккерман беспомощный, привязанный к коляске. Похудел сильно, щеки запали, кожа облепила череп. Что они сделали с тобой? Зик чувствует, как внутри вибрирует ярость. Он закрывает глаза и внутренне тянется ко всем животным, что могут откликнуться. Ему сейчас очень нужна помощь. Да, все делают вид, что Аккермана не существует, но ведь это лишь игра. Если попытаться вытащить Леви на глазах у военных — им пиздец. Как-то в голове все было проще. Зараза. Он сжимает зубы, перед глазами мелькают вспышки тысяч глаз. Он не вправе приказывать, только просить. А звери — если сами того захотят — могут исполнить его просьбу. И дать посмотреть своими глазами. Служка выкатывает Леви из-за стола, Зик весь подбирается. Сейчас. Да, сейчас. Он прячется в полумраке высокой колонны, глазами следит за коляской. Нужно его отвлечь. — Эй! Тебя на кухне спрашивали. — он окрикивает в спину, служка аж подпрыгивает и тут же уносится. Зик медлит. Что, если Леви не пойдет с ним? Что, если его боль настолько сильна, что он уже ничего не хочет? Он медленно подходит к коляске, хватается за ручки и катит вперед, на балкон. Боль смешивается с яростью, ему так больно, что и вдохнуть не получается. Аккерман похож на мальчишку. Под повязкой не видны морщины вокруг глаз, бескровные, обветренные губы и белое-белое лицо. — Нет, ну ты видела этих тварей? Мясо поставили и ждали, пока я начну умолять меня покормить. Мрази. Ненавижу. Ненавижу их всех. Хочется дотронуться, успокоить, спрятать. Хочется обратиться и сожрать всю островную верхушку. Но вместо этого Зик зачем-то говорит: — Кажется, вас бросили на произвол судьбы, капитан. — и голос такой спокойный, равнодушный. Ощущение, будто если Зик сейчас позволит себе хоть одну эмоцию, то они хлынут через край и его будет уже не остановить. Нельзя. Ты должен спасти Леви. — Ты снишься очень редко в последнее время. Приходи почаще. — Леви оборачивается на него. Зик жует губы, чувствуя, как рожа медленно начинает дымиться. Самоконтроля не хватает. Пиздец. — Хочешь проснуться? — Ни за что. Зик медленно, осторожно гладит его шею, скользит пальцами за воротник, касаясь позвночника. Искристое, знакомое тепло. Леви всхлипывает, и регенерация щиплет лицо с новой силой. Один это звук уничтожает последние остатки самоконтроля, он чувствует, что звери близко, чувствует, что больше не может терпеть. Холодная щека жмется к горячей ладони. Больно. Очень больно. — Почему этот сон такой реалистичный? Больно, как же больно. Сознание бы не потерять от осознания того ужаса, что пережил Аккерман. Из сильнейшего солдата человечества он превратился в маленькое беззащитное создание, даже не может поверить, что все взаправду. Зик заставляет себя отстраниться, дрожащими руками распутывает веревки, расстегивает крепления на коляске. Больше Аккерман в эту дрянь не сядет, ни за что. Он подхватывает Леви на руки и жмет к себе, нюхает. Совсем невесомый, легонький. Боль жжется, колется в груди. Зик, наконец, делает вдох. Птицы спикируют вниз, а он стоит, впившись в костлявое, слабое тельце, чувствуя, как лицо окончательно приняло исходный вид. Стрижи летят в приоткрытую дверь, снуют в окна, в тронном зале вдруг поднимается дамский визг. Аккерман тихонько плачет в шею. — Ты же умер. Ты умер, умер… — Я бессмертный. Ты забыл? Мы едем домой. Прости, что задержался. — боль расползается по телу, кусает глаза, что вдруг стали видеть стократ лучше в темноте. Давать Зверю рулить своим телом сейчас опрометчиво, но выбора нет. Пальцы сильнее впиваются в тело Леви, Зик будто наблюдает за собой со стороны. Вот он пинком распахивает дверь балкона, и живая птичья лавина врывается в помещение. По лестнице несутся собаки, кошки, на первом этаже ржут лошади. Лицом он тычется в Аккермана, дышит запахом, прячет морду в волосах. Зверь не умеет говорить, он общается криком, рыком, скулежом. Изо рта вырывается тихий сип, когда тело вжимается в стену, едва не влетев в полицейского. Во дворце царит паника, мужчины безуспешно пытаются отстрелиться от птиц, пока дамы прячутся под столами или скрываются в бесконечных коридорах дворца. — Что происходит? — Леви дрожит в его руках. Зик бы сказал, но не может, он в собственной черепной коробке сейчас не больше, чем обычный зритель. Оказавшись, наконец, на первом этаже, он бежит к черному ходу, увидев белобрысую макушку Елены. — Ладно, я признаю, что это был хороший тактический… Что у тебя с глазами? — Елена выводит их через статую во двор. Карета запряжена верным Сисей, что прискакал накануне, в салоне трещит Крыса и верещит Совесть. Да-да, очень незаметно… Зик не отвечает, только скулит, Елена прыгает на место кучера. Оказавшись в карете, он вцепляется в Аккермана руками и ногами, повалившись на пол. Карета дергается, колёса с грохотом выбивают дробь по брусчатке. Они несутся сквозь ночь, оставляя позади золотые огни столицы, её лицемерные улыбки и ненужные речи. Крыса трещит на сиденье, его желтые глаза сверкают в свете фонарей. Совесть верещит, впившись в волосы Зика, кусает кожу головы с жадной нежностью. Зик молчит. Они с Леви лежат на полу, в странном сплетении конечностей настоящих и отсутствующих. Зик впился в капитана, как плющ в каменную стену, руками, ногами, всем телом. Его дыхание горячее, прерывистое, а в горле застрял тихий вой — один сплошной звук, без начала и конца. Леви не сопротивляется. Он позволяет Зику прижиматься, позволяет ему дрожать, позволяет ему быть слабым, хотя сам, кажется, забыл, что это такое. За окном тени деревьев хлещут по стёклам, луна плывет следом, дорога вьётся змеёй, уводя всё дальше от дворцов, от приказов, от прошлого. Карета мчится всю ночь, без остановок, без оглядки. Они остановились у покосившегося домика на Речной улице ещё до рассвета. Сися фыркнул, выбивая копытом последние искры из мостовой, а Елена, не церемонясь, швырнула поводья хозяину дома. — Грейте воду. И рот на замок. Рыжая Сюзи тут же побежала к колодцу, её босые ноги шлёпали по мокрым камням. Адам же стоял, переминаясь с ноги на ногу, и сыпал ничего не значащими фразами о погоде, о ценах на муку, о том, как выросли каштаны у мельницы. Глаза его при этом бегали от Зика к завёрнутому в плащ Леви, но ни один вопрос так и не сорвался с губ. Они помнят. Помнили, как Зик тащил на плечах Сюзи и младенца сквозь рушащиеся балки. Как потом носил ей ягоды в больницу и смущался, что ребенка назвали в его честь. Теперь долг возвращён. В низкой гостиной, пропахшей хлебом и детскими пелёнками, их ждал сюрприз: годовалый малыш, с серьёзными глазами и игрушечным котом в руках. — Меня зовут Зик. — он пищит, глядя на гостей снизу-вверх. — Его тоже, — Адам бросил взгляд на Зика, будто проверяя, можно ли так говорить. Зик, однако, не слушает. Он сжимает Леви в руках, рассматривая пацаненка на полу. Вырос-то как… Теперь тут целая жизнь. Дом. Семья. Кот, который, видимо, стал талисманом. Сюзи вернулась с тазом горячей воды, её фартук запачкан мукой. — Вам нужно что-то ещё? Зик качает головой. Вопросов нет. Объяснений — тоже. Только тихий хруст свежего хлеба, который Сюзи уже режет на стол и малыш, снова обхвативший своего плюшевого кота. За окном светает. В новом дне их ждет Стохесс — город, который помнит всё. И прощает. Хотя бы некоторым. *** Зик глубоко вспарывает кожу на руке и опускает в ледяную ванну. Вода бурлит от пара и медленно греется. Спал, как убитый почти сутки, помнит только, как Аккермана к себе крепко-крепко прижал и вырубился. Так и не выпустил из рук до рассвета, пока не очнулся. Теперь на нем не поспишь. Тощий, костлявый, совсем хрупкий. Леви плакал в него большую часть пути, Зика просто парализовал ужас от осознания. Если бы он тогда пошел назад на столицу, если бы добил… Из комнаты доносится жалобный всхлип. Зик тут же вскакивает и бежит к кровати: Леви открыл невидящие глаза и мотает головой, ищет его. Тише, тшшш. Взять на руки, крепко-крепко прижать к себе, целовать в волосы. — Я здесь, все в порядке, это не сон, все хорошо. — Аккерман трется о него лицом, нюхает очень внимательно, вдруг наебка какая. — Просто воду грел. Мыться будем? Сегодня тебе предстоит нихуя не делать в моей компании весь день. Планирую тебя помыть, покормить, дождаться утренней газеты. Интересно, они тебя уже похоронили или ещё нет… Зик держит его одной рукой и идет в ванну, Аккерман продолжает его молча нюхать. Одной рукой пасту выдавливать такое себе развлечение, Зик шутит, как идиот, Леви молчит. Больно. Пижамка эта его уебанская, как будто больничная, волосы отросшие. Почему его никто не стриг нормально? Елена говорила, что он от звука ножниц и ножей дергался. Даже думать не хочется, почему. — Я твой чай любимый привез. Ты же помнишь, что обезьяний улун лечит все-все? Вот чайник выпьешь и сразу побежишь. Точно тебе говорю. Открой рот. Аккерман похож на ребенка. Испуганное тощее лицо, невидящие глаза, полная беспомощность и ужас. Интересно, чего он боится? Стесняется, что Зик ему жопу вытирает? Учитывая прошлый опыт взаимодействия с его жопой это, как минимум, странно. Паста стекает по подбородку, Леви жмурится. Хватит. Теперь полощем. — Сейчас я тебя раздену и надругаюсь, пока ты не можешь меня отпиздить. Шучу. Вода стынет. — Зик раздевает его, внутри все аж сжимается. Как. Как можно было сделать из Леви этот пиздец... Сам выпутывается из штанов и мягко шагает в воду, перехватив Аккермана за пояс, укладывает капитана сверху на себя, придерживает, гладит. Успокаивайся. Все хорошо. Боль нутряная, ноющая. Даже если Леви останется таким навсегда — похуй. Он постарается сделать эти пять лет настолько счастливыми, насколько может. Не для себя. Для него. Если вернуть хотя бы зрение, то можно будет проводить все время на берегу. Валять его в песке, купать, на спине таскать. Пусть на детей орет на полигоне, это Аккерман и в коляске сможет. — Лечиться будем? — мягко подцепляет пальцами за подбородок. Леви непонимающе моргает, жалостливо так, как побитая собака. — Ну эй. Целовать. Медленно, мокро. Прижимать к себе крепко, чтоб не завалился. Одной рукой водить по спине, поглаживая, как кота. Плавящая нежность, необходимая ласка. Никаких лишних движений, никакой боли. — Я тебя не оставлю. Никогда больше не оставлю. Обязательно разберусь со своим сроком годности и увезу куда-нибудь на край света, где никого больше не будет. Если будет надо, сделаю себе сумку и буду тебя на спине носить. Леви сопит. — Я люблю тебя. Не уходи так больше по утрам. Еще пара раз и у меня точно сердце встанет. Глаза защипало от этих слов. Впервые… Но Зик вместо того, чтобы продлить момент, ляпает херню: — Даже поссать? Или ссать тоже с тобой? Ладно. Сначала буду будить, а потом идти ссать и рассказывать тебе. Идет? Снова целовать. Бережно, глубоко, пытаясь выместить всю тоску, ужас, страх. Трогать, чтобы постоянно напоминать себе о вещественности момента. Это не сон, тебе не кажется. Все закончилось. Все хорошо, я с тобой. Теперь насовсем. — Я тоже тебя люблю. Я же твой. Насовсем твой, все, что хочешь для тебя сделаю. Хочешь — завоюю маленькую отсталую страну, хочешь — свалю нахуй из Марли. Как хочешь, так и будет. — Зик касается губами щек. Руки блуждают по телу, ему не мерзко ни секунды. Для него вообще нихуя не изменилось, ну поменьше стал, так заебись, компактно. Мягко садится, придерживая Леви, быстро намыливает спину и плечи, целует в шею. — Скажи, если перегибаю. Просто отлипать не хочется. — опускается обратно в воду, руки ниже. Помнит ли Леви вообще, что такое удовольствие? Помнит ли, как им было хорошо вместе? До дрожи, судороги, полного отрыва башки. Поймать губы, вовлекая в поцелуй, намыливать его между ног аккуратно, ласково. Не буду я тебя насиловать, хочу просто проверить, можешь ли ты в принципе думать о таком. Перевернуть его, вынужденно прерывая поцелуй, сначала руками по груди, животу, ниже, целовать шею жадно, ласково, по-звериному покусывать. Леви всхлипывает и откидывает голову назад. Да. Пожалуй, Елену можно было бы попросить отдрочить, она бы и бровью не повела, но это не в правилах Аккермана. — Хочу, чтоб тебе было хорошо. Можно тебя трогать? — дождаться кивка, вернуться к обсасыванию шеи. Ему сейчас надо. Мыло вместо смазки, никакой суходрочки, двигать рукой так, как Аккерману нравится больше всего. Сначала медленно, потом быстро-быстро, потом снова медленно. Второй рукой сжать горло. Леви заканчивается очень быстро с тихим, высоким всхлипом. Раскраснелся, глаза заблестели, даже сейчас — красиво. — Хочу ещё. По-настоящему. — Леви жмется. — Помой меня. — Хорошо. С инвалидом у меня ещё не было. *** Зик смывает с Леви мыло и вылезает из ванны, тут же закутывая Аккермана в большое полотенце. Сначала уложить его в кровать, потом быстро вытереться самому и нависнуть сверху, целовать-целовать-целовать, растворяться в нем. Никакой пошлости, просто искреннее желание быть рядом, чувствовать кожей. Губы, лицо, шея, плечи. Оставить отметины там, где никто не увидит, но Леви будет знать, что они есть, потому что саднят. Напоминают, что это не сон, что они не проснутся в холодном поту на разных концах света. — Мы тебя подстрижем сегодня. Если позволишь. Выглядишь, как черт. Я не знал, что у тебя рожа так быстро обрастает, за сутки уже колешься. Думал, как у ребенка только пушок за месяц появляется. — Зик смеется. Аккерман расслабился, разнежился. Это хорошо. Хорошо, что уже не плачет, сдержаться и не реветь вместе с ним очень тяжело. — Ты сейчас совсем крохотный. Ощущаю себя, как минимум, педофилом. — Ой, заткни пасть. — и тут же тушуется. — Мне так жаль, что у не могу потрогать тебя сейчас, — Леви утыкается носом куда-то ему рядом с ухом, — Планирую совать тебе в рот свой язык пока чувствительность не вернется. — Жаль, что только язык. Давай мышцы разомну. Леви лежит, покорный и тихий, как дикий зверь, усыплённый лаской. Зик осторожно скользит ладонью по его телу, чувствуя под пальцами выпуклые узлы шрамов там, где когда-то были плечи. Кожа там неестественно гладкая, стянутая, будто её опалили и заново вылепили из воска. Он проводит пальцами вдоль позвоночника — позвонки чёткие, как бусины, под тонким слоем плоти. Леви вздрагивает, когда Зик добирается до загривка, но не отстраняется. Его дыхание становится глубже, медленнее, будто тело вспоминает, что значит расслабиться. Зик невольно жмурится, когда его взгляд скользит вниз. Там, где должны быть ноги — лишь два коротких остатка бёдер, затянутых рубцовой тканью. Шрамы там грубые, неровные, будто резали не скальпелем, а тупым ножом. Кожа местами багровая, местами синеватая, как будто до сих пор не решила, как ей выглядеть. Руки чуть длиннее, но не менее жуткие. Левый обрубок заканчивается чуть выше локтя, правый же почти у самого плеча. Когда Леви двигается, мышцы под культями напрягаются, создавая призрачное ощущение, будто конечности всё ещё есть, просто невидимые. Но сейчас он не касается шрамов. Вместо этого его пальцы впиваются в здоровые мышцы спины, разминают зажимы, оставшиеся после долгих месяцев в коляске. — Так хорошо? — шепчет он, уже зная ответ. Леви не отвечает словами, но его тело говорит за него. Спина выгибается, как у кота на солнце, дыхание выравнивается, а губы, обычно сжатые в тонкую ниточку, чуть размыкаются. И этого достаточно. Потому что в мире, где так много боли иногда достаточно просто не причинять её. Просто быть. — Если станет холодно, ты сразу говори. — Зик тянет Аккермана на себя и переворачивает. Целует плечи на весу, ключицы, языком вниз по груди. Совсем тощий. Беззащитный. Обратно на кровать, трогать, греть ладонями, вгрызаться в шею без следов. — Я так сильно тебя люблю, ты ведь знаешь? Ты научил меня ценить жизнь. Даже самую бесполезную или опасную. — целовать ниже, ещё ниже, то невесомо, то жадно. Нравится? В Леви сейчас вместился весь смысл его существования. Очень болезненное и страшное понимание. Если бы Аккермана убили… Он бы вышел из игры. О да, наверняка. Сравнял бы остров с землей и покончил с собой. Потому что пошли нахуй, вот почему. А сейчас он чувствует себя абсолютно счастливым. Потому что жив. А все остальное решится. Зик поднимается и целует в губы, глубоко, с чувством. Рукой мягко стягивает с Леви пижамные штаны вместе с бельем, откидывает за ненадобностью. Почему-то сейчас думается только о том, что это Аккерман его приручил, а не наоборот. На кузнечиков, на мышь, на безжалостный бой во время совместных тренировок, на помощь с курицами и всеми его ебанутыми идеями. Это было наравне, а не как обычно. И на то, что не сдал их. Хотя должен был, просто обязан. Как хорошо, что он смог разглядеть, почувствовать истину. Как хорошо, что доверился внутренней чуйке, как опытный дрессировщик кровожадных обезьян. Теперь не как раньше. Никакого стояка за секунду, Леви нужно разогревать медленно, сначала рукой, потом губами, если попросит. — Я даже не дрочил все это время, если честно. — Зик жадно покусывает тазовую косточку. Не сексуально, а просто хочется. — Может, потому такой злой и был. Как-то знаешь, считал это недоступным больше. Ты в плену, а я там с рукой развлекаюсь. Нечестно. Хочется, чтобы в первый раз он кончил без рук. Расслабился совсем, не шипел, что смазка холодная и вообще пошевеливайся, обезьяна! Хочется, чтоб желание было не только в теле, но в голове. Не человек — обнаженное сердце большой зверюги. Никому нельзя дать его ранить, никому нельзя сделать ему больно. Даже самому Зику. Вжать его в свое тело на несколько секунд, кусать шею, греть прохладную кожу, шарить второй рукой в поисках аптечки. Нашел. Отлично. — Все хорошо. — держать его за спину, пока грызется, тычется в шею, растягивать медленно, очень аккуратно. — Расслабься, ну. Как в первый раз. — Зик тихо смеется. Аккерман очень тревожный, порывистый, нервный. Дергается от холодных пальцев. — Я хочу, чтобы ты говорил. Мне нужно понимать, что с твоим телом происходит, пока непривычно. Леви прогибается в спине и чуть съезжает назад, насаживаясь на палец. — И о чем тебе рассказать? О том, как я обосрался прямо на Елену? — Тише, прекрати. Тебе не нужен контроль, чтобы получить удовольствие. Я не сделаю тебе плохо, я обещаю. Просто расслабься. Привычка контролировать все, что происходит в плоскости ебли не может пропасть так быстро. Аккерман расслабляется только под конец, когда тело заставляет его отпустить себя. Больше так не будет. Теперь ему придется довериться полностью, если он не хочет, чтоб все обернулось мучительным стыдом. Зик мягко подтягивает Леви наверх, отвечает на грубые поцелуи совсем нежно, трахает его пальцем, пока не начнет задыхаться в губы. Хороший. Может, не возвращать ему зрение? Так все эмоции наконец-то на лице. Никакого больше самоконтроля, все обнажено и невероятно честно. Сознание все еще распознает Леви как единственное существо, которое хочется. Остальные неинтересные, пресные и скучные. — Ты такой красивый. — шепотом. — Даже сейчас. — поцеловать глубоко и мокро, медленно, осторожно внутрь вторым пальцем. Аккерман тут же сжимается, скулит в губы. — Расслабь. Позволь мне сделать тебе хорошо, не выебывайся. — улыбка. Часто-часто дышит, хорошо ему и плохо одновременно. Какой он сейчас… Совсем легкий, слабый, только это совсем не возбуждает, пугает. Страшно его переломать, страшно, что сделает больно. Третий палец. — Да догрызай уже до крови, ты же знаешь, что я мазохист. — губами в волосы, слушать, чувствовать его телом. Это необходимо. Не головой, но телом, не оценивать, а ощущать. Тревогу и страх, жадное желание вперемешку с удушливой похотью. Леви, наверное, думал, что больше никогда. Никто его не захочет, да и он сам больше не может хотеть. Это не так. — Все, я понял, сейчас. Он осторожно откидывается назад, позволяет Леви ткнуться в себя, замереть. Стоит так, что аж больно. Сука. Ну почему ты такое невыносимое животное, он же больной инвалид. — Кусай до крови, если будет больно. Ничего страшного. Я быстро заживу. Тереться между ягодиц, прерывисто дыша, Аккерман так податливо выгибается, что от этого реальность окончательно начинает плыть. Прижать к себе крепко-крепко, толкаясь внутрь, застонать сквозь зубы. Отвык. От того, насколько он узкий, что растяжки всегда немного недостаточно, что телом отзывчивый, а словами — никогда. — Ты же помнишь, что я твой? Делай со мной все, что захочешь. Так будет правильно. Леви стонет беззвучно и выгибается. Слишком ярко, слишком остро с непривычки. — Ты же тоже не продержишься долго, я прав? — Аккерман смеется, ткнувшись лбом куда-то в район плеча. Ни он, ни Зик не торопятся двигаться, просто дышат шумно и тяжело, пытаясь привыкнуть. А только не получится нихуя. Стоит Леви хоть немного дернуться, сам не выдержит и Зика потянет следом. Хорошо настолько, что даже продолжать прямо сейчас нет никакой возможности, надо тянуть момент, целоваться в таком положении целую вечность. Целоваться и говорить. Это ведь не про секс, это про единение. Не столько про удовольствие, сколько про то, чтоб вернуть, наконец свое. Чертовски хорошо. Хочется быть внутри него как можно дольше, чувствовать тело своим, пропитываться его пульсом, запахом, вкусом кожи. Тоска разъела, как кислота, боль не утихала, распространилась по кровотоку, усиливаясь. Постоянный зуд опаленных эмоций, тревожные мысли о невозможном будущем. Яд, который так и не исчез, бьется в голове и пульсирует. Зик переворачивается на спину, устраивая Леви у себя на груди, Аккерман кусается, трется носом. Ладонями вниз по спине до задницы, чуть сжать и насадить на до передела. Приятно. Что координата чувствует его, тянется к нему. Зик осторожно прижимается губами к виску, двигается медленно, максимально глубоко. Аккерману хорошо. Это чувствуется в движениях, слышится в сбитом дыхании, в рваных высоких всхлипах. Мурашки. Ебанутое желание дать ему себя если не сожрать, то оторвать кусок мяса зубами. Леви выгибается, голову откидывает на плечо и жадно хватает ртом воздух. Зику кажется, что у них сейчас общий пульс. Крепче сжать в руках почти до боли, срываясь на быстрые хаотичные движения. — Мое маленькое сердце. — едва слышно шепчет на ухо. — Я убью их всех за тебя. Я буду сжигать города за тебя, устраивать геноциды, уничтожать целые страны. Я найду каждого, кто предал тебя и сделаю с ними то, что они сделали с тобой. Наверное, никто никогда такого Аккерману не обещал. Но Зик совершенно серьезен. В его картине мира нет другого варианта, как нет варианта, где он бездумно кидает Леви в мясорубку ради очередной шизофазной идеи. Любовь не греющая, но сжигающая, больная, неправильная, но иначе он совсем не умеет. Дрожь по телу усиливается, он заканчивается глубоко внутри Аккермана, жадно вцепившись зубами в ухо. Леви следом, быстро и ярко, Зик едва успевает ему рот ладонью закрыть. Они лежат в тишине минут десять, пока дыхание окончательно не придет в норму. — Я есть хочу. — Леви шмыгает носом. — Сейчас. Ты говорил, что Дина давала тебе варево с кровью? Сознание медленно проясняется. Зик замирает, греет Аккермана собой. Кровь… От его крови и мяса зажила женщина, вытащенная из титана. Возможно, именно кровь действовала на Леви так, что он заживал быстрее. — Да. Там точно была кровь. Она в меня литра полтора этой дряни влила… Даже если предположить, что это так, то сколько нужно, чтобы, ну… Зрение так и не вернулось. Зик задумчиво жует губы. Проведем эксперимент. — Там вроде оленина осталась с вечера. Я сделаю, пока все спят. Жадно. Отпускать его даже на полчаса, даже на минуту. Он сейчас такой хрупкий, такой невыносимо крошечный, что за себя удушливо стыдно. Что трогать все еще хочется, целовать, кусаться, распинать его как в лучших борделях столицы. — Полежишь без меня полчаса, пока я готовлю? Мне две руки нужны. Ну да, одну резать, а второй нож держать. — Да, только вытри меня. Пожалуйста. Зик приводит Леви в порядок и закутывает в ворох одеял. Он тихо спускается вниз и осторожно укладывает капитана на мягкий старый диван, напоследок целует в нос. Совершенство. Все ещё — совершенство. В утреннем полумраке гостиной по нему скачут солнечные зайцы из окна и Аккерман кажется сейчас Зику самым идеальным существом на свете. Осталось только вернуть ему прежний блеск. Как забытый старый заварник, который служил долго, а теперь его достают по праздникам. Пыльный и затертый, живое воспоминание о былых временах и былых победах. В новом мире это никому не нужно. — У меня даже не осталось сил злиться. Я просто… Надеюсь, что это и правда не сон. Мне было плохо все это время. Каждый день, каждую минуту. Меня таскали на эти ебучие приемы, как куклу. Никогда не думал, что можно физически ощущать на себе чужие взгляды. Зик разогревает печь. Ножом полосит по бицепсу, режет, со всей дури сжав зубы. Он не должен услышать. Разорется, наговорит всякого. Не хочется. На пол быстро-быстро падают крупные капли крови, кусок мышцы Зик кидает на стол и выдыхает только, когда начинается регенерация. — Что это за шум? Ты поранился? — Нет, это вода закипает. Че ты головой вертишь. Продолжай. — свежевать кусок себя очень неоднозначный досуг. Осторожно срезать кожу, натереть специями. Кубик сливочного масла тонет в большой сковороде. Сначала прижечь со всех сторон и отправить доходить уже в печь. Зик оборачивается: Аккерман запрокинул голову, будто подглядывает за ним, пялится невидящими глазами. Бледный, изломанный, в дурацком одеяльном клубке. — Не подсматривай. Я знаю, что ты все это время меня наебываешь, чтоб с рук не слезать. — Да иди ты. — Леви едва заметно улыбается. Плечо дымится. Тихо, едва слышно, можно принять за водянистые овощи на сковороде. Мясо с шипением опускается в масло и брызжет раскаленными каплями. Если Леви станет легче, то сомневаться в этом решении нет никакого смысла. Елена намекала отрезать кусок, но прямо не говорила. Как будто напугать боялась, а может, и сама не до конца верила, что это сработает. Кровь нужно закрыть внутри температурой, чтоб не вытекла раньше времени. Веточка розмарина, раздавленный чеснок. Запах прекрасный. Когда мясо готово, плечо уже зажило. Всего двадцать минут боли, а какой результат. Он возвращается к Леви, садится на корточки у дивана, гладит по щеке. Аккерман ластится, улыбается непривычно, едва-едва. — Насколько отличается секс с инвалидом от обычного? Нож скользит по мясу, разрезая розовые волокна на аккуратные кусочки. Кровь блестит под светом керосиновой лампы, сок стекает на тарелку. Зик подносит кусочек к губам Леви — осторожно, почти благоговейно. Леви не сопротивляется. — Ну… Инвалид не может сбежать. Открой рот, капитан, — бормочет Зик, и в его голосе нет обычной иронии, только усталость и теплота. Леви повинуется. Зик наблюдает. Замечает, как Леви прикрывает глаза на секунду — от удовольствия? От усталости? — Ещё? Леви кивает. Разрезать. Поднести. Накормить. За окном воет ветер. Дом скрипит старыми балками. Зик вдруг ухмыляется: — Никогда не думал, что буду нянчиться с тобой, Аккерман. Леви жует. Когда Зик протягивает следующий кусок, его губы чуть дрожат. Почти улыбка. — Я… — Леви сглатывает и жмурится. — Ты че мне дал? — он мотает головой, тяжело дыша. Из глаз медленно вьются две струйки пара. Зик улыбается. Отлично. — Я знаю, как тебя вылечить. *** Пока Леви отсыпается — сытый, утомлённый близостью, с влажными ресницами и чуть приоткрытым ртом — он шепчется с Еленой в коридоре. Дневной свет струится через грязное окно, рисуя на их лицах причудливые узоры. — Ему нужна кровь, — говорит Зик, вертя в пальцах нож. Лезвие ловит солнечные блики, мелькая, как серебряная рыбка. — Много крови. И мяса. Его тело… Елена перебивает, её голос после сна похож на скрип ржавых ножниц: — Засунь его в титана. Вместе с собой. Идея висит в воздухе — безумная, отвратительная, единственно возможная. — Куда именно? В загривок? — Нет. — Елена по-кошачьи щурится. — У меня есть идея получше. Собирайся. Вечером выдвигаемся. Зик опасливо на нее косится. — Ты же не хочешь провести неоправданно рискованный эксперимент? — Конечно хочу. *** Елена дергает поводья, Сися по-лошадиному фыркает. Лунный свет заливает землю молочным сиянием, превращая сухую траву в серебряные нити. — Здесь, — говорит Зик. Леви, разбуженный толчком, морщится. Его глаза — серые, ясные, слишком живые для того, что им предстоит — скользят по Зику с немым вопросом. — Ты уверена? — на всякий случай спрашивает Зик. — Я никогда не уверена, — но в голосе Елены нет сомнений, только холодный расчёт. Зик не отвечает. Он берёт Леви за подбородок — пальцы тонут в щетине, кожа под ними тёплая, живая. — Доверься мне. Леви замирает. На его шее пульсирует жилка. Потом — кивок. Один. Чёткий. Зик выносит его из повозки, садит на траву, Леви по шороху ткани слышит, как тот начинает раздеваться. Сидит вертит башкой, легко улыбаясь, тянет носом воздух, пока его самого не начинают выпутывать из одежды. Отделаться от мысли, что это все напоминает какой-то похоронный ритуал оказывается невероятно сложно. Зик поднимает его на руки, Леви тут же прижимается всем телом. — А ты трусы оставил? Или посчитал, что в случае успеха я должен увидеть все самое важное сразу? — Леви подозрительно позитивен. Зик неспешно несет его в темное поле, — Лучше б, конечно в трусах. Вдруг я не справлюсь и все закончится, как похороны. Хоть кто-то из нас должен быть в приличном виде. — Не каркай. Зверя взбесишь. Зик останавливается, садится вместе с Леви на траву. Ему придется ненадолго его отпустить, чтобы отрастить вокруг себя это огромное мохнатое чудовище с красными глазами. Аккерман, помнится, даже не слишком-то удивился. Удивился бы гораздо больше, если бы он превращался во что-то функционально-прекрасное, идеальное для боевых задач тело, вроде Брауна и Леонхарт. Жутковатая лесная зверюга ему подходит намного больше. — Тебе не нужны трусы. Понимаешь… Контроль титана в том числе зависит и от того, насколько ткани прилегают к телу. А одежда, знаешь ли, мешает. Только отряду не сдавай, что я не эксгибиционист. Если бы у зверя хорошо были развиты ноги, я бы без штанов в него залезал. Но, к счастью, не нужно. Пик иногда месяцами сидит в перевозчике. Голая, естественно. Потом ползает раком и пугает народ в госпитале, пару недель ходит с костылями, иногда я на руках ношу. Если бы Леонхарт была без одежды тогда, вряд ли бы кто-то выжил. Но на поле боя мы себе редко можем это позволить. Елена вывезла их в глушь, чтоб никто не смог увидеть превращение издалека. Зик целует Леви медленно, полюбовно, растягивает момент. Что, если они видятся в последний раз? Страшно. — Я привязал нож тебе к животу. Если не сможешь выбраться сам. — он осторожно укладывает Аккермана в мягкую траву и отходит. — Выбраться откуда? Ты че задумал? Треск вспышки, ткани облепляют за несколько секунд, сразу становится не холодно. С роста зверя Леви кажется совсем крошечным, почти микроскопическим. Он аккуратно подхватывает Аккермана на ладонь, подносит к морде. Маленький, такой маленький. Садится, гладит его пальцем, Леви лыбится, головой крутит. Страшно. Угробить его страшно до опизденения. Зик знает, что в лапе совсем не холодно, даже наоборот. Хоть не замерзнет. О чем ты думаешь? Нахуя ты об этом думаешь? Наклоняется, трется о него мохнатой мордой в порыве нежности. Страшно. Зато Аккерману щекотно. Он вскрывает собственную грудную клетку с удивительной легкостью. Когти ломают отвердение, а это всего лишь мясо. Пальцами трощит ребра, крошит на маленькие кусочки и откидывает с хлюпающим звуком. Коготь врезается в сердце и медленно прорезает, кровь водопадом стекает по шкуре. — Постарайся выжить. — Зик напоследок тычется в Аккермана носом, нюхает жадно, запоминает запах. Если выживет — какое-то время они будут пахнуть одинаково и это немного расстраивает. Нравится запах тела Леви. Он бы его сожрал с удовольствием, но уже не сможет. Медленно, осторожно подносит руку к сердцу, раскрывает пальцами. Почему так больно? Обычно он почти ничего не чувствует, но сейчас нельзя запускать регенерацию. Леви пропадает в тканях, просто праваливается внутрь и все. Несколько секунд ничего не происходит, а потом… Что он там думал о боли? Он не знал, что такое боль до этого момента. Ощущение, будто тело опустили в серную кислоту. Зверь валится, Зик мало что видит, чувствует только, что пар втягивается в тело. Жарко, обжигающе горячо, нечем дышать. Перед глазами плавают черные мушки. Боль идет от сердца толчками, ядовитым пульсом по всему телу, даже орать нет сил, только пялиться невидящими глазами в темноту. Он чувствует, как испаряются ткани, как Аккерман бьется в сердечной мышце. Что ты наделал… Зачем послушал Елену? Тело зверя медленно тает, как сахарный кубик. Плавится, плоть сминается и сползает с костей, испаряясь ещё до того, как упадет на землю. Зик жадно вдыхает ледяной воздух и на секунду видит странное: как маленькая девочка облепляет тело Аккермана песком, будто они играют на пляже. Выминает мышцы, засыпает песчинки в глаза. И так спокойно вдруг становится, так хорошо от вида гигантского белого дерева за ее спиной, но ни пошевелиться, ни слова вымолвить, как будто сейчас ему разрешено только наблюдать. Его выбрасывает назад резко, будто чья-то невидимая рука дернула за плечи. Он лежит на позвоночнике зверя, остатки тканей превращаются в пар. Страшно. Страшно. Зик выглядывает из-за белоснежного позвонка и ему резко становится легче. Сердце. Бьется. Отдельно лежащее, не испаряется и не разваливается, только уменьшается в размерах. Черт, и как отсюда спускаться? Зик быстро выпускает звериную лапу в костяную клетку и снимает себя сам, оперевшись на неистлевшие пока ребра. Вырывает руку из мяса, бежит к Леви. Черт-черт-черт. Ткань плотная, будто резиновая, сердце съежилось до роста Аккермана, высохло, крови в нем почти не осталось. Где нож? Сука, нахуй ты его выкинул, когда обращался, долбоеб? В полумраке пойди отыщи. Шипение. Аккерман вываливается на траву в облаке горячего пара, жадно хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Хрипло, отрывисто дышит, ошарашено пялясь на Зика, толком не понимая, кто он вообще такой. Не осознавая, что стоит сейчас на четвереньках на своих здоровых ногах, что цепко сжимает в ладони чуть дымящийся нож, что видит сам, что чувствует все, и траву, и почву, и воздух, кажущийся ледяным. — Ты реальный, блять, или снишься? — Аккерман хрипло закашливается, выплевывая что-то липкое на траву. То ли кровь, то ли просто какая-то жижа с ошметками, то ли остатки ужина. Во всяком случае тело решило, что это ему больше ни к чему. Живой. Черт возьми, живой… Зик медленно опускается на колени, смотрит во все глаза. Сработало. На самом деле сработало. Обнимать его страшно, даже трогать страшно, вдруг развалится на кусочки. Или он снова очнется в том месте, что замело песком до самого горизонта. Обезьяний скелет медленно дымится. Зик едва-едва касается его ладонями, проводит пальцами по все ещё горячей, почти раскаленной коже. Сердце зверя почти испарилось, превратилось в полупрозрачную дымящуюся тряпку. — Посмотри на меня. Аккерман поднимает голову. Их глаза встречаются. — Твоя мать была права. Ты правда достоин стать королем.