Священный отряд: сердце зверя

Неделя после возвращения в столицу кажется Эрвину бесконечной. Они проводят в его кабинете почти все время, приглашают Арлерта. Как будто это важно. Эрвин понимает, что в нынешней ситуации по нему будут бить в первую очередь и ему нужно подготовить себе замену, чтобы Дина не осталась одна в этом. Как у такой умной, тонко чувствующей женщины вообще могла родиться обезьяна? Или это гены Йегера так влияют? Эрен не ходит за ним хвостом, не срывает собрания, соблюдает субординацию. Просто смотрит. Это нервирует. Раздражает. Часто на совещаниях он погружается в себя и приходится вытаскивать его из плотного кокона собственных мыслей. Во вторник Эрвин ходил к своей оплаченной даме и сорвал распорядок: никакого ужина, только секс. Он впервые долго, обстоятельно целовал ее, только потом поняв, что именно навевает ему ассоциации. Нет сил даже злиться на себя, только раздосадовано сделать пометку, что в манипуляциях с чужим телом он никогда настолько не проигрывал. Привык быть любимым и обожаемым, привык, что за ним ходят хвостом, любят просто потому, что ему повезло с лицом, комплекцией и мозгами. Но сейчас… Это что-то. Зачем мальчишка это делает? Щупает границы, чтобы вывести его из равновесия. Главное не поддаваться дурным мыслям и параноидальным предчувствиям. — Войдите. — Эрвин откладывает карандаш и устало откидывается на спинку кресла. От этого стука уже голова начала болеть. Ну конечно. Кто ещё это мог быть. Мальчишка закрывает дверь и останавливается на пороге, будто ждет чего-то. Видимо того, что у командора сдадут нервы. — Что случилось? Вчера Эрен вывел его своими ебучими вопросами. На столе лежала тарелка с фруктами, Эрвин долго размышлял и взял яблоко. Вы любите яблоки, командор? А что ещё вам нравится? Нравится кислое или сладкое? — Я подумал над вашими словами, командор. Вы хотели нанять мне репетитора. Не передумали ещё? — Спасибо, что сообщил. — Эрвину хочется закатить глаза. Готов он, надо же. Спасибо за информацию, без него бы никто не догадался. Было бы странно предположить, что он пришел, даже не придумав предлог. И пялится, сука, пялится во все глаза. Беспомощность взрослого перед юношеским напором. Что Эрвин ему сделает? Из разведки выгонит? Вздор. Кирштайну скормит? Ага, и помешанная Микаса снесет ему голову. Все Аккерманы одинаково непредсказуемы. А если избить? Так заживет, сука, подымится и заживет. Надавить авторитетом больше не получится, не наедине. Эрвин уверен, что подростковый бунт мальчишки ему ещё аукнется. Как будто он сам себя поймал в капкан и теперь не знает, как выбраться, ведь даже если отгрызть ногу — выбраться не получится. Все было отработано четко и тонко, просто он не ожидал. Не ожидал вот этого искреннего интереса. Как будто Йегер его препарирует и смотрит, как будет дергаться. — Есть новости от Ханджи. — Смит старательно переводит тему. — Она успешно добралась до континента и пробует внедриться в местное общество. — карандаш барабанит по столу. Эрвин старается думать о деле. Не думать о том, что мальчишка снова будет его провоцировать. Да опусти ты глаза, сука, Эрвин же не девка, чтоб на него так неприкрыто пялиться. Так баран смотрит на ворота, который пробьет башкой. — Я предлагал отдать молотобойца Дине, но она отказывается. Так что скоро мы с тобой, возможно, будем нести бремя вместе. Хотя сейчас я не представляю себя титаном. Это… Странно. И правда странно. Но это поможет, точно поможет острову победить. В войне именно когда Тайберы перешли на сторону континента король капитулировал. Значит, молотобоец ценнее всякого из отряда Зика. — Садись. Будешь чай? — Да. Я заварю. — Эрен нагло идет к заварнику. Засранец. — Ты никогда не задумывался, наверное, что значит быть командиром разведки. Перед каждой миссией нужно что-то представлять, иначе людей на смерть не поведешь. — Эрвин смотрит на чайник. Когда-то эти разговоры были у них с Леви. Когда-то… Как будто в другой жизни. Всё ещё пытается съехать с темы. — Мой отец был учителем и считал, что людям в стенах стерли память. А я был слишком мал, чтобы понимать, что об этом нельзя говорить вслух с другими детьми. И поэтому однажды он просто не вернулся домой. — медленно проводит пальцем по краю чашки. — Все эти годы я хотел узнать настоящую историю, и вот теперь… Теперь я снова буду думать об отце, как и перед каждой миссией. Просто в этот раз можно позволить себе ледяную ярость, а не болезненный интерес. Не думаю, что у меня будут проблемы. Мальчишка научился заваривать чай идеально. Хотя от этих разговоров он бы чего покрепче выпил. Потеря отца настолько сломала его восприятие мира, что после смерти матери он ничего не почувствовал. Она вызывала в нем непреодолимое отвращение. Что она могла дать миру, кроме готовки и уборки? Ничего. Несправедливо, что его убили, а ее оставили. Лучше бы наоборот. — Уверен, что у вас не будет проблем, командор. Вам пойдет быть титаном. Что госпожа Фриц говорила про молотобойца? Почему она считает его непобедимым? И почему мы не отдадим его королеве? — Не трогай королеву, ей сейчас непросто. Род настаивает на наследниках, а она пока не спешит исполнить свой долг перед государством. Что меня, если честно, удивляет. Никто не знает, что будет, если она примет титана в положении. Эрен прилежно присаживается на стул напротив, устроив заварник между ними. — Он хочет заставить её насильно? Я вас раздражаю, командор? Ему сейчас не хочется обсуждать глупости, которые лезут Эрену в голову, но мальчишка пытливо от него чего-то ждет. Чего? Просто провокация, чтобы вывести из себя? Разочаровывающе. — Нет, не нервируешь. Юношеская горячность и желание довести командира до ручки мне понятно. В твоем возрасте это естественно. Шадис от нашего отряда просто выл, когда нам было нечего делать, нам доставляло удовольствие выводить его вопросами о погоде и завтраке. Так что я стойко принимаю свою судьбу. — усмешка. — Мне просто интересно, насколько сильно ты будешь ломать субординацию дальше? Понимаю, что тебе это важно. Так ты чувствуешь себя ближе. Но как будто не понимаешь ещё, чего хочешь на самом деле. Эрен чуть улыбается. — А разве осталось ещё, что ломать? Эрвин аккуратно складывает карту на столе. Сегодня он к ней уже не вернется, а пролить на нее чай будет глупой тратой времени. Да. Наверное, бордель станет отличной точкой в этой неловкости, мальчишку просто попустит. — Осталось. Всегда есть, что ломать, если нет глубокой внутренней связи. — Эрвин прикрывает глаза. За день он невыносимо устал. — Я планировал провести вечер за книгой, но вижу, что ты отчаянно чего-то от меня ждешь. Что, отправить тебя к репетитору уже? Никакую книгу он читать не собирался, собирался очень мелочно выпить виски и лечь спать. — Нет. Мне просто нравится проводить с вами время. Разговаривать. Хочу быть похожим на вас. Принимать решения, думать как вы. — Эрен гипнотизирует его зелеными глазищами. Сука, Эрвин от неловкости хочет в окно выйти. — Простите, что я не такой умный, как Армин, чтобы проводить с вами больше времени. — У Армина очень правильные мозги. В разведке ты всегда должен выращивать преемников. Если со мной или с Ханджи что-то случится, нас должен будет кто-то заменить. Мы не бессмертные. Не факт, что я переживу вылазку на континент и я это знаю. Я всегда готов к смерти, но не готов, что разведка останется беззащитной. Ты хорошо думаешь в моменте, но не на перспективу. Это нормально. Армин в моменте плох, зато просчитывает на несколько шагов вперед. Мне бы хотелось, чтоб он научился принимать не только «правильные» и «добрые» решения. Нет ничего доброго в том, что столько людей погибло. Но их жертва не была напрасна. И он должен держать в голове. Будущее всегда важнее сиюминутных страстей. Повторяй себе это почаще, когда будешь целоваться с оплаченной шлюхой. Будущее важнее сиюминутных страстей. Эрвин уже даже себе не верит. Верит только в то, что ему нужно выцарапать у континента молотобойца, а все остальное — неважно. А значит, не требует его внимания. — Вы ведь сами сказали, что хотите мне помогать. Причем «помогать всегда». Если вы передумали, то просто скажите, и я больше не приду. Я же ведь с вами честен, и говорю как есть, почему бы вам не сделать то же самое для меня. — издевается, шакаленок малолетний. Издевается. — Я готов помогать. Но ты не просил помощи. Так в чем же она тебе нужна? — открывает глаза, допивает чай. Разговор начинает его откровенно утомлять. И попытки манипуляции щенячьими глазками скорее бесят. — Эрен, если ты что-то хочешь, необязательно корчить из себя страдальца. Скажи прямо. — Вы боитесь, что я предам вас так же, как Аккерман? Что меня тоже придется превратить в овощ? Уверен, что вам было непросто отдать тот приказ. Он ведь знал вас лучше, чем кто бы то ни было. Хотя иногда мне кажется, что он не знал вас совсем, иначе бы не посмел. Мальчишка вскакивает. Юность. Ему и правда было непросто отдать приказ. Казалось, что все можно решить словами, но Зик слишком глубоко пустил в Леви свои когти. Чем, чем он его взял? Настолько, что Леви не предал его даже лишившись зрения и конечностей. Неужели ждал, что вернется? Вздор, тогда бы попыток суицида не было. Но почему он пошел на муки? Ради какой цели? Знал, что случилось с координатой? Знал и молчал. — Нет, я не… — Хотите, я вам вслух почитаю? — Эрен перебивает, — ну вот ту книгу, которую вы хотели. Текста мало, одни картинки, ну, короче, как раз для такого придурка, как я, — он улыбается, — Давайте, а? С любого места, я же все равно скорее всего ничего не пойму, даже если буду читать с начала. А потом вы мне объясните, о чем там на самом деле было, — Эрен давит усмешку, закусывая губу, — если захотите, конечно. — Это был просто предлог, Эрен. Я же не могу сказать кадету, что собираюсь выпить, курить в неположенном месте и попытаться очистить голову. Это было бы неправильно с моей стороны. Тем более позвать тебя с собой зная, как специфически алкоголь действует на неокрепшую юную психику. — смешок. — Если ты прочтешь мне хоть строчку, боюсь, что голова взорвется. Слишком много напряжения, слишком много информации. — Ну сказали же, и мир не рухнул, — Эрен тихо фыркает, — Да и вам вроде понравилось, как алкоголь подействовал на мою неокрепшую психику. Мне тоже, вы хороший учитель. Эрен криво улыбается и выбирается из-за стола. Он пугает Эрвина. С каждым днем все больше. Эрвин замечает это постепенно — как замечают трещину в витрине, сначала едва видимую, но с каждым днём расходящуюся всё дальше. Сначала — глаза. Взгляд Эрена больше не горит обычной человеческой яростью. Теперь это что-то иное: холодное, мерцающее, как свет на лезвии. Когда мальчик говорит о свободе, его зрачки расширяются неестественно, будто впитывая не свет, а саму идею, превращая её во что-то чудовищное и личное. Потом — смех. Короткий, резкий, вырывающийся в неподходящие моменты. После гибели товарищей. При виде разрушенных городов. Как будто он слышит какую-то жуткую шутку, недоступную остальным. Но последней каплей становится мимикрия. Эрвин видит, как Эрен в разговоре с Микасой внезапно копирует её жесты — точь-в-точь, как будто репетировал. Видит, как его улыбка становится слишком правильной, когда того требует ситуация. Как он научился плакать по команде. И самое страшное — Эрен понимает, что его раскусили. Их взгляды встречаются. Мальчик не отводит глаз. Напротив — его губы растягиваются в спокойной, почти дружелюбной улыбке. — Всё в порядке, командор? Это не вопрос. Это проверка. — Я правда хочу побыть один, Эрен. — Не буду вам мешать. Хорошего вечера, — Эрен привычно козыряет и вываливается за дверь. И в этот момент Эрвин осознаёт: он боится не того, что Эрен его убьёт. Он боится, что однажды согласится с его идеями. *** Солнце еще не успело разогнать ночную сырость, когда Эрвин заметил. Жан стоял в строю, неестественно прямо, будто веревкой к позвоночнику привязали невидимый груз. Скула — чуть отечная, едва уловимо. Запястье — с желтоватым отливом под рукавом. — Упал, — буркнул Кирштайн, когда взгляд командора задержался на синяке. Глаза в пол, голос плоский, без обычной едкой нотки. Эрвин кивнул. Сделал паузу ровно на три секунды — достаточно, чтобы показать: я тебя слышу, но недостаточно, чтобы начать допрос. — Будь осторожнее, — сказал он вслух. Эрен отсутствовал в кабинете ровно столько, сколько нужно, чтобы это не выглядело демонстративным. Когда появлялся — сидел с чуть более сдержанной осанкой, отвечал чуть более четко, улыбался чуть менее резко. Образцовый солдат. Идеальный подчиненный. Но Эрвин замечал как пальцы Йегера слегка сжимались, когда в коридоре раздавались шаги Жана, как его взгляд, обычно такой прямолинейный, теперь скользил по углам, будто проверял — не осталось ли следов, как он перестал провоцировать Кирштайна на стычки, что было неестественнее любой агрессии. И самое красноречивое — как Жан теперь вздрагивал, когда кто-то неожиданно касался его плеча. Эрвин записывал эти наблюдения в умственную картотеку, но пока не доставал. Потому что правда, которую он подозревал, была страшнее, чем можно было озвучить в отчете: Тот, кто умел так точно рассчитывать силу удара, чтобы оставлять синяки, но не переломы — и так же точно рассчитывать свое покаяние — был куда опаснее, чем Эрвину казалось раньше. А пока — он ждал. И наблюдал, как Эрен, проходя мимо Жана в столовой, случайно роняет ему в чай лишний кусок сахара. Как будто извиняясь. Как будто напоминая. Вчера Эрвин ходил к своей даме и с остервенением ее драл. Потом целовались. Эрвин не привык что-то скрывать о себе от себя самого, а потому раздосадовано думал, что вот она — старость. Повестись на молодое тело, плевать, что там в голове, тело-то, тело слишком нравится. Какая гадость. Хочется самому себя за это отпиздить. Скоро станет, как Закклай: приманивать молодых кадетов и кадеток в кабинет и делать там все, что пожелает душа. Власть развращает. Пока ее не было, мыслей было только о подвигах, а теперь, как появилась, сразу в голове завелись такие вот черви и точат, точат мысли. Ночью чай с травками ведет его в туалет. Не спится. Снова. Как не хочется нажираться, но придется. Тело болит. С такими болями он просто не может уснуть. Поссать и напиться… Но сперва поссать. — О, комнадор… Эрен подходит и становится рядом у белоснежного писсуара. Всегда есть, что ломать в плане субординации, правда? Сука, как же ты заебал… Он что, караулил в темном коридоре? И почему туалет на этаже всего один? — Не спится, да? — мальчишка расстегивает штаны, принимаясь за то, за чем пришел, — Как ваше напряжение, не прошло еще? Он беззастенчиво пялится через перегородку. — О чем ты сейчас думаешь? — Эрвин понимает, что мальчишка окончательно загнал его в угол. Блять, ну какому еблану придет в голову сторожить командора в коридоре, чтобы демонстративно рядом поссать? Безумие. — Честно? Нихуя себе дрын, таким медведей отгонять можно. Повезет кому-то, если вы однажды все-таки женитесь, — Эрен переводит взгляд к потолку, — А вы умеете челюсть вправлять? В вашем случае это жизненно важный навык. Эрвин отходит от мальчишки, моет руки. Диалоги у писсуара, конечно, располагают. Хули вот он пялится? В глаза, в штаны. Интересно ему все. Нет бы до борделя сбегать, им же жалование увеличили. — Челюсти, копчики, лобковые кости… Если ты чего-то хочешь стоит говорить об этом прямо, а не саркастично крыситься по углам. Ты же не Леви. Банальная провокация, но действенная. Леви для Эрена стал воплощением всего, чем ему бы быть не хотелось. А зря. Мог бы взять самое лучшее. Любовь к чистоте и соблюдению распорядка. Собственный образ в голове отряда все ещё нерушимо-правильный. Доблесть, честность, правильность. Какая глупость, какой вздор. Хорошо, что они не видят. Хорошо, что слепы. Слепота ведь рождается из безграничного уважения, Эрвин ищет его везде, только не в себе. Красивая картинка. Леви, который не способен на предательство, Эрвин, который всегда на их стороне и уж они-то для него точно особенные. Что-то из учебников истории, но не из реальной жизни. Все способны на все. Вопрос лишь в обстоятельствах. Мальчишка мылит руки, смотрит куда угодно, только не на него. Эрвин ждет. — Пошли. У меня есть для тебя кое-что. Коридор кажется длиннее обычного. Лунные лучи, просачивающиеся сквозь высокие окна, ложатся на каменные плиты узкими полосами, как прожекторы в тюремном дворе. Шаги Эрена звучат слишком громко. Ровные, размеренные, без малейшей дрожи. Эрвин идет впереди, не оборачиваясь, но кожей ощущая тот взгляд у себя за спиной. Не горячий, не злой. Просто… изучающий. Как будто Эрен не следовал за командиром, а рассматривал его под увеличительным стеклом, отмечая про себя: здесь — напряжение в плечах, здесь — чуть короче вдох. Они миновали портрет одного из бывших командиров разведкорпуса. Эрен замедляет шаг. — Красивый, да? — вдруг говорит он, кивнув на портрет. — Все эти люди на стенах… Они ведь тоже думали, что творят историю. А теперь — просто краска на холсте. Голос спокойный, почти задумчивый. Но в нем проскользнуло что-то, от чего Эрвин непроизвольно сжал пальцы. Он не ответил. Просто открыл дверь кабинета, пропуская Эрена вперед. Лунный луч, упавший на письменный стол, разрезал комнату пополам. Эрен остановился ровно на границе света и тени. Так удобнее наблюдать. Так удобнее скрывать. Эрвин вдруг понял: он допустил ошибку. Нельзя было вести его сюда. В кабинете слишком много вещей, которые могут стать оружием. Слишком много предметов, которые могут «случайно» упасть и отвлечь. Но отступать поздно. — Садись, — говорит командир, и впервые за долгое время услышал, как его собственный голос звучит чуть более жестко, чем нужно. Эрен улыбнулся. И сел. Ночью во дворце холодно. Эрвин подходит к шкафу и вытаскивает бутылку медовухи. — Держи. Помню, что тебе нравилось. В чужие руки ложится прохладная стеклянная бутылка. Эрен аж обмирает. Чего угодно ждал, но не этого. Старый трюк. Эрвин проделывал такой с Леви и чаем, когда они случайно обнаружили контрабанду драгоценностей в поставке военной полиции. Эрвин тогда полицейских не сдал при условии, что им будут поставлять именно этот чай. Потому что Аккерман так захотел. Это ведь как с собакой, стоит только надрессировать на сахарок, и она начнет выплясывать. Впрочем, сейчас он об этом не думает. Смотрит, как мальчишка жадно пьет и размышляет о том, что ему самому доставляет такое удовольствие. Кажется, что уже ничего. Все давно отмерло в ожидании скорой смерти, а она все не приходила и не приходила. И теперь, кажется, не придет. — Знаешь, если для тебя это важно — да, мне понравилось. Только это неправильно. Сгодится только как шутка или издевательство. Тебе шестнадцать и это самое важное. Я тебя на двадцать лет старше. И было бы неправильно лезть к тебе. У меня никогда не было неуставных отношений, потому что это табу. Если я на это поведусь, то растеряю уважение к самому себе. Не хочу превратиться в Закклая, который детишек сначала трахает, а потом заливает им в жопу воск на своем пыточном аппарате. Это ведь мерзко. Если я буду давать тебе уроки подобного толка, однажды мы пересечем черту. А это непозволительно. Эрвин понимает, что затевает страшную игру. Он ни секунды не верит в любовные стремления Йегера, там что-то другое. Внезапно страшное и взрослое, то чего раньше в нем не было. Откуда? Разве мог он так долго притворяться дураком? В какой момент он стал таким? Эрен поднимается и тянется сам, а Эрвин не противится. Хотя страшно. До последнего ожидает, что его сейчас убьют. Но… Нет. Мальчишка целуется с остервенением, неуместной сейчас жадностью, прижимает к себе. Губы сладкие от медовухи. Шарит руками по телу, теряет контроль. Топиться в каком-то идиотско-подростковом желании просто целоваться. Эрвин позволяет. Ты хочешь потрахаться? Или привязать к себе? Или подчинить? Или поставить в положение, когда Эрвин окажется скован тайной, чтобы шантажировать? — Нет никакой разницы, командор. — Эрен отстраняется. — Я никогда не доживу до вашего возраста. Значит, эти сраные двадцать лет ничего не значат. У Эрвина по коже бегут мурашки. Но не от возбуждения. От страха вперемешку с адреналином. — Останься сегодня. — Эрвин шепчет в губы. — При условии, что ты будешь говорить. То, о чем думаешь на самом деле. — Уговор. Только если это условие действует в обе стороны, — Эрен улыбается, тяжело дыша. Ладонью по груди, чуть надавливает, заставляя сесть на диван. тянется вперед, снова втягивая в поцелуй. Медленный основательный, достаточно долгий, чтобы успеть расстегнуть пуговицы на ночной рубашке и стянуть ее с себя, отшвырнув в темноту. — Тогайте. Так же приятней, — Эрен скидывает обувь и забирается на диван с ногами, постепенно заваливает на подушки и придавливает собой полулежа. Эрвину же сосредоточенности хватает на большее. Не только на то, чтобы изобретательно целовать, но и гладить руками, вклинив колено ему между ног. — Заберите меня с собой, — Эрен лихорадочно шепчет в губы, — не Арлерта, меня. Не знаю куда, просто… Дальше. Хочу с вами все время теперь целоваться. Маленький лжец. Кто угодно бы на это купился, но не Эрвин. Одним движением перевернуться и завалить его плашмя на спину, нависнуть, целовать медленно. Сам должен полезть, попросить. Губами ниже, на шею, мальчишку пробивает крупная дрожь. Ханджи рассчитала время заживления синяков: меньше минуты. Поэтому целовать без стеснения, чуть прикусывать. Никогда не позволял себе оставлять отметины из уважения. Это ведь пошло и довольно вульгарно. Но сейчас… Можно. Чего ты хочешь на самом деле, сука? В чем смысл этой ненормальной, больной хуйни? — Хочешь целоваться — не вопрос. Захочешь чего-то ещё — скажешь. Не в моих правилах на тебя давить или провоцировать. Может, тебя это напугает. Мне бы не хотелось, — ладонями по телу. Мысль о том, что он полностью чистый нахер отшибает голову. Хочется испортить. Превратить во что-то обыденно-грязное, до отвращения. Но, кажется, не получится. Как бы ни хотел — не получится. Это все мысли о регенерации. И о том, что Эрен особенный. Он так часто повторял это вслух, что поверил сам. Поцелуй, петтинг, все остальное. Если так случится, Эрвин сможет поверить, что и он особенный тоже. Это придаст сил на поле боя. Губами ниже, до ключиц. От мальчишки пахнет стиркой, потом, какой-то травяной дрянью. От Эрвина ничем не пахнет, ему это важно. Как будто смерть ищет людей по запаху, если ничем не пахнешь, то и тебя не найдут. Зацеловывать тело, Эрен замер, кажется, даже дыхание задержал. Очень близко, очень лично. Вообще впервые давать целовать свое тело для любого человека — момент крайне сложный. Но он, кажется, не стесняется. Или хорошо делает вид, что не стесняется. — Ты хочешь только со мной целоваться, или отправить тебя познать плотские утехи с женщинами? Думаю, тебе бы понравилось. — языком вниз по животу, остановиться у резинки штанов. Подтянуться на руках, снова поцеловать в губы. Рано. Хочется, чтоб он смутился и покраснел, перестал, наконец, выебываться. Хочется выбить его из этого жуткого образа психопата обратно в неуверенного пиздюка. Пальцами под резинку, пацан мокрый как пиздец, двигать рукой грубо и быстро, чтоб в губы издал смесь скулежа и стона. Даже сейчас не сломаешься? Даже сейчас не скажешь, нахер тебе это нужно? Жар в теле. Боль от старых ран. И ледяное спокойствие в голове. Не упустить ничего. Не проебать момент. — Говори со мной. Эрвин пытливо всматривается в его лицо. Такое счастливое, что почти стыдно. Глаза огромные, в них что-то… Больное, почти фанатичное. Хорошо, все правильно. Мальчишка толкается в руку, глушит звуки, смотрит одновременно с удивлением и восторгом. По крайней мере тебе будет, на что дрочить утром, если не останешься. А если останешься… Снова целовать. Глубоко, чувственно, Эрен всхлипывает в губы, тянет на себя, ласково грызется, как маленький звереныш. У Эрвина в голове абсолютная пустота. — Командор, пожалуйста…- Эрен откидывает голову назад, открывая беззащитную шею, но на это уже плевать, — пожалуйста, не надо, пожалуйста… Эрвин прекращает не сразу, делает рукой еще пару движений и этого оказывается достаточно, чтобы по телу пробежала крупная дрожь, а Эрена выгнуло еще сильнее. — Пожалуйста, — мальчишка тихо всхлипывает, прикрывая рукой глаза, все еще мелко подрагивая, — я же просто хотел целоваться. Просто целоваться и всё… Простите, командор, я… У вас есть что-нибудь выпить, а? — смотрит затравленно не в глаза, а как-то вскользь и как будто мимо, — мне бы не помешало сейчас. Я буду себя прилично вести, обещаю. Ледяной душ. Ужас от происходящего. Что ты делаешь? Раз некому теперь за тобой приглядывать и играть в мамашу, то и этой хуйней заниматься можно? Ему шестнадцать, очнись, блять! Ты сам придумал в его взгляде, мимике, реакциях что-то жуткое. Ты совсем сошел с ума, Эрвин. Это просто ребенок. Перестань видеть врагов во всех. И ты этому ребенку сейчас поломал башку. Эрен выбирается из-под него с мокрыми штанами, забивается на другой конец дивана. Ты просто перешел черту. Скоро и правда станешь, как Закклай. Эрвин переводит взгляд на мальчишку и совсем бледнеет: тот ржет истерически, весь сжался. Трогать его теперь страшно. Ну какую ты, блять, ответственность на него решил повесить? Еблан великовозрастный. Это не Леви, который бы сам на тебя сел, появись у него хоть шанс. Это ребенок с изломанной психикой и ты в том числе ему её поломал. Он ведь за одну заварушку в Стохессе приговорил столько, сколько ты за все время бытия начальником. — Прости меня. — он пялится в темноту, даже не моргает. Эрен так храбрился, что Эрвин позволил себе поверить, что он все осознает и просто мысленно скинул на него ответственность за происходящее. Он поднимается, двигается скованно, достает из шкафа недопитую бутылку виски и сует мальчишке без стакана. Пусть пьет столько, сколько пожелает. Стратег хуев, довыебывался? Просчитал на десять шагов вперед? Вот потому тебя обезьяна и сделала. Потому что ты неотёсанный идиот и совсем ничего не смыслишь в человеческих душах, если выйти за флажки привычных агиток. Сам-то себя понимаешь? Пацана под эту хуйню подвел, он же не сможет это стереть из своей памяти. Субординация разрушена, былого уважения больше не будет. Ты своими руками разрядил свое единственное оружие. Вот марлийцы обрадуются. В прикроватной тумбочке находится самокрутка на такой случай, Эрвин открывает окно и молча закуривает. Смотреть куда угодно, но не на Эрена. Что, если тот сдаст его Закклаю? Что, если расскажет Дине? Вряд ли она осудит. Скорее иронично искривит губы и даст пару советов по соблазнению. Для Дины концепция секса для удовольствия глубоко неясна, она считает, что он нужен лишь для детей. — Ты ведь даже не знаешь, как выглядит голая женщина, а я… — он тихо, немного истерично смеется. Настолько чистый, наивный. Целоваться он хотел, а ты решил, что это многоходовка, провокация. — Я не буду оправдываться. Видимо я просто больной человек, что лезет к ребенку. Он сминает сигарету в пальцах, оборачивается. Эрен сидит на диване с бутылкой. Только бы орать не начал… Эрвина вдруг охватывает такой сильный страх, что аж тошнит. Если выпьет — точно вырвет. — Будешь теперь страдать, что хуйни наделал и по расположению ходить со скорбным ебалом? — голос холодный, отстраненный, в вязкой тишине комнаты звучит особенно звонко, — Ссаться в штаны от ужаса, что я тебя кому-нибудь сдам? Эрен поднимается со своего места, пошатываясь подходит ближе, не выпуская бутылку из рук. Что? — Мне нахуй не нужны оправдания, — мальчишка аккуратно прислоняется плечом к стеклу. Смотреть в глаза, но держаться на расстоянии. Додавить. Хочет додавить? Или ты придумываешь, Эрвин? — Мне нужно, чтобы ты хуйни на мой счет не думал. Ну зассал я, блять, перенервничал, ну и хули с того? — Эрен делает шаг вперед, смотрит с вызовом, — Мне шестнадцать, и я реально бабу голую только на дворцовых картинах видел, понятно, чего я ссу. Тут другое неясно: какого хера внезапно выяснилось, что ссышься ты? — он упирает палец в грудь Эрвину, — И если мы с тобой по жизни два ссыкла, то какое нам нахер спасение человечества, кого мы сука спасем, если сами с такой херней как неудачная дрочка разобраться не можем? Эрен тихонько ржет, а потом утыкается лбом командору в грудь, крепко его обнимая. — Расслабься. Ничего ужасного не произошло, — Эрен мягко гладит ладонями по спине. — Я тебя никому не сдам, и убегать не буду тоже. Можешь не надеяться на это, — он свистяще смеется и лезет пальцами под рубашку. — Обнимать, кстати, тоже хочу. Вот типа как сейчас. Иногда, — Эрен трется об него носом. — Отличая штука, — он достает из-за спины Эрвина бутылку, долго смотрит на янтарную жидкость на донышке, — я у тебя ее экспопи…экспропо…эксо… Бля, в пизду, — Эрен просто допивает залпом оставшееся, — нахально пизжу, короче, потому что могу. — Ссусь, говоришь… — Эрвин замер, прикрыв глаза. Не врезать ему сейчас очень, очень тяжело. Но Эрен, кажется, не понимает, насколько сильно его занесло. Насколько неуместно он перешел границы, как глупо подставился. — Ты много говоришь о том, чего хочешь сам. Не думал, что я тоже могу чего-то хотеть? Ради разнообразия. Выбить тебе зубы за нарушение своего личного пространства, например. Мальчишка допивает бутылку. Двадцатилетний виски хлестать, как брагу… Эрвин смотрит на него немигающе. Нет. Он был прав во всем. Мальчишка только притворяется ребенком. С ним что-то случилось, и Эрвин обязательно выяснит, что. — Ещё раз ты позволишь себе подобное поведение — умрешь. — не угроза, просто факт. Если бы они не знали о проклятии тринадцати лет, то Эрен все еще был бы у них вместо маленького божка. Но теперь они знают. И он знает. И Майк, что испытывает к Эрену только неприязнь без проблем согласится на титана. И Ханджи. Поплачет, но согласится. Это поможет человечеству гораздо больше, чем игры малолетнего психопата. Теперь есть доказательства. — Доброта, отзывчивость и понимание заканчиваются там, где начинается попытка неумелого и топорного шантажа. Не сдаст он. Одолжение делаешь? Ты? Мне? Спасибо. Ебало его не устраивает. Недостаточно радостное. Мне стоит светиться от счастья, что надежда человечества не может держать себя в руках и нарывается, а потом плачет? Неужели все жизни, что за тебя положила разведка оказались недостаточными и Аккерман был прав на твой счет? Что по-человечески ты не понимаешь, только по-собачьи. Тебе протягиваешь руку, а ты пытаешься ее отгрызть, чтоб понять, насколько сильно можешь продавить. Этим ты отплатил мертвым? Может, лучше перед сном по пятнадцать минут мне стоит тебя пиздить, чтоб голова начала работать, а? Мы целыми днями проводим в планировании, а тебя волнует только то, что тебя не взяли в кабинет, а Арлерта взяли. Только Арлерт понимает, что или мы их, или они нас, и нет другого выхода. А ты думаешь только о том, как засосать командира и посмотреть на сиськи. Представляю, что сказали бы жители разрушенного Стохесса, узнай они об этом. А королева? Которая за тебя костьми готова была лечь. Что скажет твой друг Армин, узнай он, какого хуя ты творишь? Что скажет бедная Микаса, которая хвостом за тобой ходит в надежде, что ты однажды обратишь на нее внимание и ради этого готова рубить и своих, и чужих? Здесь только Дина готова положить свою жизнь за то, чтобы народ в стенах продолжал жить. Может быть она права. Может быть мы поставили не на того Йегера. — голос Эрвина очень спокойный, почти монотонный, нет ни дрожи ярости, ни повышенного тона. — При всем моем презрении твой брат выдающийся стратег. Видно, что пошел в маму. А вот ты в отца. Где гарантия, что ты не перебьешь тут всех в мучительном порыве доказать свое величие. Как отец, который убил королевскую семью, не пощадил даже маленьких детей. Шадис говорил, что и его преследовали нестабильные эмоциональные состояния. Если ты убьешь меня, Дину, Закклая, Хисторию, потому что не можешь сдерживаться. Что спасет остров? Дрожь земли? Убьешь всех плохих за стенами, чтобы жили только хорошие? Как тонко, очень умно. Может, ты специально не используешь силу прародителя, чтобы на наших трупах выехать в звание Бога? Или Зик просто заблокировал ее, потому что нельзя доверять оружие массового поражения малолетнему необразованному идиоту. Тогда я, пожалуй, готов с ним на переговоры, я бы тоже так сделал. Но он мертв. Увы. — Эрвин мягко отталкивает мальчишку от себя. — Иди проспись. И подумай, как будешь действовать дальше. В ребенка играть больше не получится.