Священный отряд: сердце зверя

— Мама! Зик открывает глаза. Прохладный воздух обжигает голое тело, покрывая кожу пупырышками. Он лежит в ложбине между корнями векового дуба, утопая в подушке из мха и прошлогодней листвы. Вокруг замерла живая шкура леса. Справа, в двух шагах, дремлет бурая медведица с двумя медвежатами. Малыши сопят, прижавшись к ее боку, а сама мать время от времени вздрагивает, словно видит сны о летних малиновых полянах. Прямо перед ним свернулась в огненный шар лиса. Ее пушистый хвост прикрывает черный нос, а острые ушки подрагивают при каждом щебете птиц в кронах. За спиной развалился старый волк с посеребренной мордой. Его мощные лапы подрагивают во сне, когти царапают землю, будто он бежит за невидимой добычей. Между ветвей, словно живая гирлянда, свисают три рыси. Их кисточки на ушах колышутся в утреннем ветерке. Даже кабан — огромный, покрытый шрамами секач — мирно хрюкает в стороне, его бока равномерно вздымаются. И ни один зверь не шевельнулся при его пробуждении. Все дышат ровно. Только Зик — нет. Солнечный свет пробивается сквозь листву, играя на его ладони. Ни крови. Ни ран. Только узор из засохшей смолы, будто кто-то рисовал на его коже неизвестные символы. Где-то в кустах хрустнула ветка, все звери одновременно вздрогнули во сне. Только старый волк приоткрывает один желтый глаз — и тут же закрывает его снова. Зик осторожно приподнимается, чувствуя, как пружинит под ним влажная, живая земля. Липнет к пяткам. Где-то вдалеке кричит птица. Зик смотрит на свои руки. Чистые, без крови. Но он помнит… Нет. Не помнит. Только смутное ощущение, будто что-то — или кто-то — вырвало его из привычного мира и бросило сюда, в это утро, в эту чащу, к этим зверям, которые приняли его как своего пока он спал. Зик поднимает голову и дыхание застревает в горле. Он не просто в лесу. Он в ущелье, настолько огромном, что его края теряются в утреннем тумане. Скальные стены вздымаются по обе стороны, как чертовы ворота, покрытые мхом и древними трещинами. Где-то наверху, за сотни метров, виднеется узкая полоска неба, бледная, как шрам. Медведица потягивается, оголяя клыки в зевке. Лиса встряхивается, рыжая шерсть вспыхивает в косом луче света, пробившемся сверху. Волк поднимает морду и воет — звук отражается от скал, множится, превращается в целый хор призрачных голосов. Зик делает шаг вперед. Ноги подкашиваются, но не от слабости, а от масштаба. Он помнит… Нет. Не помнит. Но знает: это не просто ущелье. Это место между. Между сном и явью. Между зверем и человеком. Между жизнью и тем, что идет после. А звери… Они не просто приняли его, они ждали. Волк тычется мордой в ладонь. Шершавый язык облизывает пальцы. Где-то сверху падает камень. Потом еще один. Следом грохочет дождь из мелких, как град, камней. Звери не пугаются, они смотрят вверх. Зик тоже поднимает голову. На краю ущелья, в разрыве тумана, стоит фигура. Человек? Зверь? Не понять. Но она машет ему, приглашает. Или предупреждает? Волк утробно рычит. А Зик делает первый шаг — к скале, к тропе, что вьется вверх, к тому, кто его зовет. Звери не держат, они провожают взглядами. Это его путь. Его выбор. Но когда он оборачивается в последний раз медведица уже уводит медвежат в чащу, лиса исчезает в кустах, волк закапывает что-то в землю… Что-то, что Зик оставил. Что-то, что ему больше не понадобится. Тропа крутая, скользкая. Камни осыпаются под босыми ногами, впиваются в кожу, но Зик не останавливается. Туман здесь гуще, он обволакивает, как мокрая марля, залепляет глаза, забивается в рот. Наверху никого. Только ветер, свистящий между скал, да узкие следы небольших ботинок, будто кто-то стоял здесь, переваливаясь с ноги на ногу. И сверток. Аккуратный, перевязанный кожаным шнурком. Зик приседает, развязывает узел, пальцы дрожат, хотя холод уже прошел. Черная форма, без нашивок, без знаков отличия. Ткань грубая, пахнет дымом и металлом. До боли знакомая. Его форма, его размер. Этот комплект был в их с Пик тайнике, там много всего было… Трусы, пачка самокруток, накрытый тканью котелок с похлебкой, мыло, бритва и зеркало. Чуть дальше его УПМ с баллонами, короба с лезвиями, револьвер, берцы. Зик замирает на несколько секунд, а потом берет зеркало. Глаза в шоке распахиваются. Снег лежал во время последней битвы, борода отросла будь здоров… Сколько времени прошло? Что с отрядом? Что с Леви? Что с мамой? Кажется, он видел её во сне. Она приходила и гладила его, что-то говорила. Всего лишь сон. Или нет? Сначала привести себя в порядок. Он бредет к небольшому ручью, садится на влажные камни и моет лицо, мылит бороду и волосы. Лезвие бритвы скользит по щеке, сбривая волосы вместе с каплями речной воды. В зеркале — его лицо, но глаза чужие. Слишком глубокие, как трещины во льду. Вода ледяная. Он окунается целиком в надежде, что от внезапной бодрости хоть что-то вспомнит, но увы. Потом он ест похлебку. Густая, холодная, с плавающими кружками жира. Вкус такой, будто он уже ел это тысячу раз. Будто кто-то специально оставил котелок здесь, у реки, зная, что он придет. Память — дырявая сеть. Он помнит зверей, их тепло, их дыхание. Помнит ущелье и камень под ногтями, когда карабкался вверх. Но что было ещё? Зеркало молчит. Вода молчит. Даже птицы на ветке над ним замерли, будто ждут, когда он вспомнит. Он доедает до дна. На последней ложке лежит маленькая, черная песчинка, как стрелка сломавшегося компаса. Зик кладет ложку в котелок, птицы взлетают. Отражение в реке дрожит. Мама кинула в него палкой. Даже не палкой, посохом. Когда Зик взял его в руки — воспоминания оборвались. Где он? На континенте? Или на острове? Где? Зик бродит вокруг, но посоха не обнаруживает. Странно. Он оборачивается и смотрит в ущелье, из которого ушли все звери. Что, если?.. Бежит вниз бегом, едва не споткнувшись о массивный валун. Дуб, он проснулся под дубом. Зик падает на колени роется в земле, как безумный, сдирая ногти о корни и камни. Пальцы натыкаются на что-то твердое — посох. Древко почернело от времени, но на ощупь теплое, будто только что выпало из чьих-то рук. На его верхушке зазубренный наконечник, похожий на осколок луны. Это ключ. Мир взрывается вспышками: Первый. Человек с оленьими рогами, растущими прямо из черепа. Его кожа покрыта шрамами. Он бежит по снежной равнине, а за ним — тень с сотнями ног. Вторая. Женщина с гибким телом рыси. В ее руках — тот же посох, но целый, не сломанный. Она шепчет что-то на ухо медведю, и медведь её слушается. Третий. Мальчик в синем плаще играет с волчатами. Один кусает его за руку, но вместо крови — белый дым. Четвертый… Пятый… Десятый… Сотый. Трехсотый… Они все — он, их боль — его боль, их звери — его звери. А может все наоборот. Может это они все принадлежат зверю, спящему где-то в глубине его костей. Существу с сознанием и волей. Зик хватается за голову. — Хватит! Эхо разносится по лесу. Их память разрывает голову тысячей воспоминаний. Их наследство. Их знания о титане. Пальцы разжимаются, посох падает на траву и все моментально прекращается. В ушах звенит. Реликвии Фрицев, что до войны давали каждому, кто принимает титана, чтобы перенять опыт, воспоминания. Утеряны сто лет назад. Откуда мама взяла посох зверя? Есть ли у неё остальные реликвии? Черт. Чуть дальше, под слоем прелых листьев, лежит голубой мячик. Не просто мячик. Её мячик. Тот самый, что она кинула ему на прощание… Мир. Мы сыграем на весь мир. Зик сжимает его в ладони. Краска потрескалась, местами стерлась от влаги. Вдруг ветер стихает, птицы замолкают, будто они знают: Зик нашел то, что должен был найти, и теперь все начнется. Снова. *** Сумерки сгущаются, окрашивая лес в сине-черные тона. Воздух звенит от натяжения тросов, Зик несется сквозь чащу, как призрачный пловец в невидимых волнах. Ветви хлещут его по ногам, листья цепляются за одежду, но он только набирает скорость. Следом летит птичья туча. Воробьи, сотнями, тысячами, черным вихрем кружатся за спиной, их крошечные крылья бьются с такой яростью, что воздух гудит, как раскаленная проволока. Выше вьются филины. Исполинские, с размахом крыльев в человеческий рост, желтые глаза горят в темноте. Они летят бесшумно, лишь изредка издавая низкие, хриплые крики, будто переговариваются между собой. Зик оглядывается и видит, как вороны с криками врезаются в стаю, словно пытаясь отсечь его, но птичья лавина лишь на мгновение расступается, чтобы тут же сомкнуться вновь. Зик взмывает вверх, тросы ревут, баллоны шипят. Скала мелькает перед глазами — камень, трещины, корни, хватающиеся за него, будто пытаясь удержать. Последний рывок… Зик приземляется в низкой стойке, колени пружинят под тяжестью тела. Земля под ногами влажная от недавнего дождя, первые капли уже летят с его подошв, когда он срывается с места. Поляна. Костер. Они. Культисты в рваных балахонах, с лицами, скрытыми за деревянными вороньими масками — кривыми, словно вырезанными в спешке. Их слишком много. Они сидят, стоят, качаются из стороны в сторону, шепча что-то на языке, который Зик не понимает, но чувствует — каждое слово жжёт кожу, как капли кислоты. Один поворачивается. — Он пришёл… Культисты поднимаются словно по команде. Их балахоны, сшитые из какой-то темной кожи, шуршат, как крылья гигантских летучих мышей. Маски — грубо вырезанные, с выщербленными краями — поворачиваются к нему синхронно. В прорезях глаз — не зрачки, а что-то блестящее, влажное, будто под деревянными личинами скрываются не человеческие лица, а гниющие рыбьи головы. Первый удар. Левый клинок рассекает воздух с тонким свистом, вонзается в грудь ближайшего культиста. Сталь встречает не плоть, а что-то упругое, словно под балахоном — слои пропитанной воском ткани. Клинок застревает, из разреза валятся черви. Тысячи мелких, белых, кишащих. Они падают на землю, извиваясь, сразу начинают разъедать траву едкой слизью. Зик бьет ногой в живот, вырывая оружие, и в тот же миг пригибается — над головой со свистом проходит серп на цепи. Металл царапает клинок, высекая искры. Разворот. Правый клинок входит под челюсть второго нападающего. Деревянная маска раскалывается, и наконец видно лицо: кожа, покрытая язвами, глаза без век круглые, выпученные, как у глубоководных рыб, рот, зашитый грубой нитью. Культист падает, но его пальцы сведены судорогой — они царапают Зикa по предплечью, оставляя красные полосы. Боль. Не просто от царапины — будто под кожу влили жидкий огонь. Яд? Неважно. Он уже в движении. Он бросается вперед, перекатывается между двумя атакующими, подрезает им подколенные сухожилия и они падают с хриплыми воплями. Какой-то коротышка запускает в него мешочком. Удар ногой — и сверток летит обратно, разрывается в воздухе. Тучи маленьких мошек облепляют ближайших культистов, те начинают биться в конвульсиях, кожа пузырится. Хаос. Воробьи — тысячи воробьев — обрушиваются сверху черным градом. Они бьют в лица, впиваются в глаза, рвут губы острыми клювами. Один из противников падает, захлебываясь криком, его руки — лишь кровавые лоскуты. Культист слева замахивается кривым ножом, Зик ловит его запястье, крутит, ломает. Хруст. Вопль. Удар коленом в живот, и враг оседает, хрипя. Но справа уже мелькает тень следующего. Огромная сова врезается в нападающего, когти впиваются в лицо, клюв разрывает веко. Культист отшатывается, но Зик уже тут — его клинок вспарывает живот, теплая слизь внутренностей вываливается на траву. Последний коренастый, с перекошенной от ярости рожей, разбегается с копьем. Зик прыгает в сторону, но не успевает. Острие скользит по ребрам, рвет кожу. Боль острая, чистая. Он падает на колени, но тут же хватает горсть земли и швыряет в лицо врагу. Тот на миг теряет фокус и этого оказывается достаточно. Удар снизу, челюсть хрустит, культист валится навзничь. Зик наваливается сверху, пальцы впиваются в горло. Противник бьется, царапает ему руки, дыхание рвется хрипом. Глаза становятся стеклянными. Тишина. Только треск костра да шелест крыльев. Вороны уселись на ветках, ждут. Зик поднимается. Его рука дрожит. Еще не конец. Кровавая мозаика усеяла поляну. Отрубленная нога, всё ещё обутая в грубый сапог, неестественно вывернута, словно пытается сделать последний шаг. Рядом другая, бледная, с синими прожилками, уже лишённая сапога. Пятнистая муха медленно ползёт по икре, погружая хоботок в липкую рану. Отрубленная голова откатилась к самому костру, волосы вспыхнули, как пакля, лицо почернело, губы сжались в последней немой гримасе. Другая башка застыла в траве — широко раскрытые глаза, полные непонимания, смотрят в небо, а из перерезанного горла, как корни, вылезают на свет белые личинки. Третья — размозжённая, словно её били камнем, — лежит в луже, где уже плавают жуки, торопясь на пир. Кисти рук, отсечённые по запястье, сжимают ножи, ветки, клочья одежды. Одна, с татуировкой в виде змеи, ухватилась за стебель чертополоха, будто и в смерти пыталась удержать хоть что-то. — Неплохо. Зик резко оборачивается. Мужик высокий, молодое лицо, но виски седые, будто припорошенные пеплом. Черные глаза горят холодным, голодным интересом. В них не просто жажда боя, а что-то глубже. Знание. Незнакомец бьёт первым. Его движения неестественно быстрые, словно он не подчиняется законам плоти. Кулак врезается Зику в предплечье, кость трещит, пальцы сами разжимаются. Клинки падают на землю, сверкнув в огне костра. Зик отшатывается, но незнакомец уже тут, его локоть врезается в солнечное сплетение. Воздух вырывается из легких. Колено — в живот. Зик сгибается, но не падает. — Интересно, — говорит незнакомец, и голос у него бархатистый, ласковый. — Ты ещё держишься. Его следующий удар — в челюсть. Зик летит назад, кровь брызжет изо рта, падает на спину, мир плывет. Но поднимается. Незнакомец улыбается. — Очень интересно. — Ты, блять, ещё кто? — Зик дышит хрипло, тяжело. — Арес. Но тебе это имя вряд ли что-то скажет. В учебнике потом посмотришь. Птицы разом смолкли, будто их и не было. Последние перья кружат в воздухе, черные на фоне багрового отблеска костра, и исчезают во тьме. Арес стоит неподвижно, его седые виски мерцают инеем. — Что с Леви? — выплевывает Зик. — Это не имеет отношения к делу. Довольно прятаться за пернатыми тварями, — чужой голос льется, как мед, густой и сладкий, но с привкусом гнили. — Я пришел увидеть не человека. Покажи мне зверя. И он бьет снова. На этот раз его удары не просто быстрые. Они нечеловечески сильные. Кулак вонзается в ребра, Зик слышит хруст, но боли нет. Еще нет. Только оглушающий звон в ушах. Второй удар в висок. Мир взрывается искрами. Зик падает на четвереньки, изо рта капает слюна с кровью. — Где он? — Арес наклоняется, черные глаза горят. — Твой зверь. Покажи или умри, так и не узнав себя. Зик хватается за единственное, что осталось — чертов посох, закрепленный на бедре. Вспышка. Тело вспоминает. Вспоминает, как впускало в себя сознание зверя, как позволяло управлять собой, что безвольной куклой, звать птиц, общаться с лесными обитателями. Глаза жжет пару секунд, а затем зрение заостряется, как будто Зик внутри титана. Но он не обращался. Он теперь словно смотрит на себя со стороны, на то, как тело само вскакивает и бросается в бой. Рывок! Посох — не оружие, а проводник. Тело крутит его, как продолжение руки, и бьёт — не по незнакомцу, а по земле. Земля дрожит, бугрится. Из неё, копошась, лезут черви, кроты, сороконошки. Они впиваются в незнакомца, обвивают его, как змеи. Тот смеётся. — Лучше! И с легкостью уворачивается, стряхивая с себя копошащуюся лавину. Тело Зика уже в прыжке: посох бьёт, как дубина, но незнакомец ловит его одной рукой. — Но всё равно — слабо. Хруст. Посох ломается. И тогда… Зверь окончательно просыпается. Не в теле. В душе. Зик чувствует, как что-то рвётся внутри. Не плоть, а граница. И птицы возвращаются, не тысячи, всего две. Огромные чёрные филины с глазами, как угли. Они спикируют сверху и впивается когтями в грудь Ареса. Зик видит их глазами. Ощущение, похожее на то, что было с титанами. Арес впервые кричит, выхватывает лезвие и с легкостью разрубает птиц, Зик слепнет на несколько секунд, а когда открывает глаза, того и след простыл. Зик бросается вперёд, пальцы впиваются в край скалы. Внизу — пустота. Ни тени, ни следа. Ушел, зараза. Зик сжимает кулаки. Ветер бьёт в лицо, смешивая запах крови и морской соли. Перья медленно кружатся над поляной. По крайней мере теперь он уверен, что до сих пор на острове. Зик медленно шагает между трупами, сапоги вязнут в размокшей от крови земле. Он приподнимает окровавленный плащ одного из культистов, под ним лишь истлевший клочок пергамента с полустертыми буквами. Намеренно уничтожено. Его пальцы скользят по холодной коже мертвеца, на шее странный ожог, будто от раскаленного металла. Клеймили перед смертью, сегодня. Зачем? Чтобы скрыть принадлежность? Или это часть какого-то обряда? Поляна дышит смертью. Над кострищем еще колышется едкий дым, пахнет не просто деревом, а горелыми костями и мясом. В золе обнаруживаются обгорелые остатки чего-то округлого… Череп? Нет, слишком маленький. Детский? Зик отворачивается, стиснув зубы, и подбирает свои обломанные клинки. Он замечает свежие следы колес — телеги уходили на юг. Груз был тяжелым, колеи глубокие, ветки на повороте обломаны на высоте человеческого роста. Что они везли? У края поляны притаилась странная вмятина на траве, будто здесь лежало что-то большое и тяжелое, а потом… исчезло. Ни следов волочения, ни крови, просто испарилось. Человек? Улетел на упм? И Зик не заметил? Ветер внезапно стихает. Даже сверчки замолчали. Зик медленно поворачивается, рука сама ложится на рукоять клинка. Ощущение, будто кто-то только что стоял у него за спиной, но вокруг лишь покачивается трава да пустые глазницы мертвецов, смотрящие в никуда. Кто-то наблюдал бой. Он с силой выдыхает, разжимая пальцы. Нужно двигаться. Но прежде — последний взгляд на поляну. Что ты упустил? Глаза бегают по поляне, среди грязных отпечатков сапог и пепла его взгляд выхватывает кусочек ткани, едва заметный под отрубленной ногой культиста. Он спешно подходит и наклоняется, пальцы сжимают белоснежный шелковый платок с вышитыми по краю инициалами. Л.А. Леви? Как он здесь оказался? Зик резко выпрямляется, кровь стучит в висках. Он озирается, вдруг замечая то, что пропустил раньше — на стволе ближайшего дерева свежий заруб, а под ним — конские следы. Сюда привязывали лошадей. Платок слишком чистый, без крови и грязи, его специально положили здесь. Приманка. Ловушка. Вызов. Зик медленно завязывает ткань на своей руке, чувствуя, как ярость и холодный расчет борятся внутри. Теперь у него есть направление. На юг.