Священный отряд: сердце зверя

Ветки хрустят. Не под ним — в кустах. Слева. Он не поворачивает голову, только зрачки дергаются в сторону, быстрые, как ножевой клик. Воздух пахнет смолой и железом. Тросы впились в бедра, холодные, тугие. Ждут. Тишина. Потом — свист. Стрела. Он уже не там. Тело рвется вбок, тросы воют, стволы мелькают, как черные полосы на экране. Стрела втыкается в сосну, дрожит, будто испуганная. Кенни приземляется на ветку, мягко, как кот. Пальцы сжимают рукояти. — Охо-хо, — шепчет он. — Госпожа Фриц. Из-за деревьев — шаг. Тяжелый. Не охотник. Солдат. Кенни улыбается. Ждет вторую стрелу. Кусты шевелятся. Не резко, плавно, будто их раздвигают чьи-то терпеливые пальцы. И вот она. Высокая. Прямая. Форма военной полиции сидит на ней идеально, не мешковато, не тесно, а так, словно сшита специально под каждый изгиб её тела. Тросы упм на бёдрах блестят, как змеиная кожа. За спиной колчан, в руках лук — не игрушечный, не охотничий, а настоящий, с тугой тетивой, уже готовой снова завыть. Кенни не двигается. Только глаза скользят по ней, от сапог до холодных, спокойных глаз. Ох, сестрёнка… Ты не из тех, кто промахивается. Первая стрела была предупреждением. Или разведкой. А может, просто проверкой его рефлексов. Но теперь она вышла в открытую. Значит, уверена. Или хочет, чтобы подумал, что уверена. Её губы слегка приподняты. Не улыбка, скорее намёк на неё. Будто она уже знает, чем это закончится. Кенни чувствует, как кровь бежит быстрее. Красивая. Опасная. Играешь в кошки-мышки, да? Он медленно выдыхает. — Вы же хотели, чтобы мы занялись полетами, разве нет? Тишина. Не мертвая, а живая. Шепот листьев, щебет где-то в кронах, треск ветки под чьей-то невидимой лапой. Воздух холодный, сырой, пахнет хвоей, мхом и землёй. Или небом. Кенни закрывает глаза. Вдыхает глубоко, носом, чтобы прочувствовать каждый оттенок. Грудь поднимается медленно, тросы на бёдрах слегка натягиваются, но он не двигается. Просто висит. Слушает. Солнце ещё не поднялось высоко, свет пробивается сквозь листву косыми лучами, золотистыми и нежными. Капли росы сверкают на паутине, как мелкие алмазы. Он открывает глаза. Редкие минуты, когда можно просто… Быть. Его этому ещё Ури научил. Но даже сейчас, в этой тишине, он чувствует: где-то там, за деревьями, жизнь не остановилась. Кто-то бежит. Кто-то прячется. Кто-то готовится убить. — Стреляйте, господин Аккерман. Так будет честно. Кенни ухмыляется. Ну что ж… Пока есть время — наслаждайся. Он снова вдыхает. Глубоко. Выстрел грохочет, разрывая утреннюю тишину. Дымок от ствола, резкий запах пороха и пуля, выпущенная почти в упор, мчится к Дине. Но её уже нет на месте. Тело взмывает вверх с такой плавностью, будто она и не человек, а часть самого ветра. Тросы устройства шипят, выстреливают, впиваются в стволы деревьев, она летит, не просто уворачиваясь, а танцуя в воздухе. Пуля врезается в кору там, где секунду назад была её голова. Кенни даже бровью не повёл. Только уголок рта дёрнулся, то ли досада, то ли восторг. Чёрт… Да она лучше половины его отряда головорезов. Дина переворачивается в полёте, ноги чётко ставятся на ветку, лук уже в руках, стрела на тетиве. Всё без суеты, без лишних движений. Как будто она тысячу раз делала именно это. Красиво, блять… Он прикусывает сигарету, не отводя глаз. И страшно. И… Чертовски притягательно. Тросы на его бёдрах напрягаются, пальцы сжимают рукояти. Ну давай, красотка. Покажи, на что ещё способна. Тросы свистят, ветви хлещут по лицу, но Кенни даже не моргает. Его тело рвётся вперед, как клинок из ножен. Резко, безжалостно. Каждый раз, когда он уже почти настигает её, Дина исчезает. Шик-шик — тросы впиваются в ствол, и её силуэт взмывает вверх. Щёлк — стрела уже летит, прижимая его к дереву. Кенни отталкивается, чувствуя, как перо царапает кожу. Она не даёт ему дистанции. Вот в чём фишка. Дальний бой её территория. Она держит его на расстоянии, как опытный охотник волка. Каждый его рывок вперёд и она отступает, не паникуя, не суетясь. Ближний бой — её слабость? Он ухмыляется, перезаряжая пистолеты на лету. Или просто не хочет рисковать? Она не бежит, не прячется, она контролирует дистанцию. Как будто знает, что в схватке лицом к лицу у него преимущество. Игра в кошки-мышки. Но кто здесь кот? — Охо-хо, сестрёнка! — его голос хрипло рвётся сквозь свист тросов. — Давай ближе, по-дружески! Дина не отвечает. Только вновь натягивает тетиву. Чёрт… А ведь хороша. Он снова бросается вперёд. Она снова ускользает. И вдруг пустота. Он уже почти настиг её, рука вот-вот вцепится в край её плаща, пальцы сжимаются в ожидании захвата… Но трос, выпущенный наугад в погоне, пролетает мимо ствола. Нет опоры. Тело, уже готовое к рывку, внезапно теряет вектор. Он летит вперёд по инерции, траектория ломается, вместо резкого поворота вокруг дерева его теперь несёт вниз, в хаотичном падении. Чёрт! Кенни резко выпускает второй трос, цепляясь за дальнюю ветку, но импульс уже не тот. Его разворачивает в воздухе, бросает в сторону. Сапог с грохотом врезается в ствол, сдирая кору. А Дина… Она уже в метре от него, но не убегает. Стоит. Лук опущен. Глаза холодные, оценивающие. Будто говорит без слов: Ты ошибся. И теперь я могла бы убить тебя. Кенни, всё ещё цепляясь за трос, оскаливается. — Ну и ловкая же ты, госпожа Фриц… — хрипит он, но в голосе нет злости. Только азарт и уважение. Она не стреляет. Просто отступает на шаг и снова растворяется в зелени. Он перезаряжает устройство и снова бросается в погоню. Они рванули со склона вместе, Дина впереди, Кенни за ней, как две тени, слившиеся с отвесной скалой. А говорила, что внизу заниматься не будет… Утреннее небо тонет во мраке леса. Тросы устройств шипят, впиваясь то в прогнивший ствол, то в покрытую лишайником скалу. Воздух здесь густой, пропитанным запахом влажного перегноя. Свет едва пробивается сквозь переплетение крон, окрашивая всё в тускло-зелёные тона. Даже утром почти ночь. Кенни приземляется на скользкие корни, едва удержав равновесие. Чёртово место… Интересно, этот птичий колдун все ещё здесь? Сегодня мурмурацию он не наблюдал. Впереди Дина мелькнула между исполинских дубов, обвитых паутиной лиан. Её движения точные, будто она знает каждый изгиб этой чащи. Слишком уверенно. Как будто ведёт. Он рвется за ней, но лес словно сопротивляется. Ветви цепляются за него, как костлявые пальцы. А она… Не останавливается. Кенни стискивает зубы и выстреливает тросом снова. Полумрак. Двадцать минут погони. Кенни и Дина несутся сквозь чащу, как два призрака, разрезающих сырой воздух. Тросы устройств шипят, вгрызаясь в кору деревьев, вырывая клочья мха и лишайника. Скорость такая, что ветви хлещут по лицам, но ни он, ни она не замедляются. За ними наблюдают. Из темноты между стволов вспыхивают пары глаз — узких, жёлтых, не мигающих. Лисы? Волки? Или кто-то ещё, что не торопится выдавать своё присутствие. Выше, в переплетении ветвей, сидят вороны. Чёрные, как сама тень, они поворачивают головы, следя за странной парой, что нарушила тишину их царства. Дина летит первая, её плащ развевается, как крыло. Она не оглядывается, но чувствует его за спиной, каждый его рывок, каждый выстрел троса. Кенни прикусывает губу. Чёрт, да она как рыба в воде… Он видит, как её трос цепляется за сук, как она переворачивается в воздухе, уворачиваясь от низко свисающей ветви. Грация хищницы. И вдруг все меняется. Деревья становятся ещё выше, ещё толще. Воздух густеет. Света почти нет, только бледные пятна где-то в вышине, будто до них сотни метров. Дина замедляется. Останавливается на массивном суку, оборачивается. Её глаза блестят в темноте. — Ну что? Скоро закончится газ. — Кенни приземляется напротив. Тросы свисают, как паучьи нити. Они вдвоём. И лес вокруг живой, дышащий, ждущий. Птицы перестали каркать. Звери затаились. — Тш. Тихо. — она подносит палец к губам. Кенни бросает взгляд вниз и по телу бегут мурашки. Бездна под ногами. Прямо посреди леса тянется огромная расщелина, будто земля треснула до самого ада. Кенни понятия не имеет, куда она его завела, но уверен, что сверху эта громадина не просматривается. Деревья на её склонах разрослись и сплелись ветвями, не давая и шанса обнаружить с воздуха. Кенни прыгает с ветки и едва успевает затормозить — край сапога скользит по сырому краю обрыва, сбивая вниз камешки. Они падают… Падают… Исчезают в темноте. Тишина. Потом — дыхание. Глухое, медленное, как движение приливов. Он замирает. Внизу, в рву, шевелится что-то огромное. Сначала кажется, что это просто нагромождение мха и корней. Но потом показывается край розового, острого уха. Когти, вросшие в землю, как корни. Шерсть, слипшаяся от времени в войлочные космы. Спит… Но если проснётся… Дина уже на противоположной стороне рва. Она не убегает. Стоит, наблюдая. Значит, специально привела сюда. Кенни медленно отводит ногу от края. Тросы дрожат. Он оскаливается. Нет уж, красотка. Ты не уйдёшь так просто. И выстреливает крюк в ствол над её головой. Камень под ним крошится. Где-то внизу вздох глубже. Кенни приземляется с резким ударом сапог о корни, уже заносит руку для удара, пальцы сжаты в каменную твердь. И вдруг — тепло. Дина резко прижимается к нему, обвивая руками. Её дыхание горячее у самого уха: — Тише, разбудишь… Он застывает. Рука всё ещё замерла в воздухе, но мышцы вдруг предательски дрогнули. Что? Её тело прижато к нему плотно, он чувствует каждый изгиб через грубую ткань формы, слышит, как бьётся её сердце. А внизу скрежет когтей по камню. Тварь ворочается, сопит. Мохнатый бок вздымается, как волна. Но… Не просыпается. Дина ослабляет хватку ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. В её взгляде не страх, не насмешка. Вызов. — Если хочешь убить меня, — шепчет она, — делай это тихо. Кенни медленно опускает руку. Чёрт возьми… Она тебя переиграла, но почему-то злости нет, только странное, глупое удовлетворение. — Ох-хо… — он наклоняется ближе, гримасничая. — Может, сперва договоримся, как именно мне тебя прикончить? Дина вдруг ухмыляется и резко выскальзывает из его рук, прыгает вниз, к зверюге. — Догоняй, старик. Тросы ревут, ветви ломаются под их весом, они несутся вниз, к самому чреву древнего леса, туда, где спит чудовище. Дина скользит между стволов, как тень, почти бесшумно. Она не оглядывается, но Кенни чувствует — она ждёт. Проверяет. Сможет ли он двигаться так же? Нет. Его стиль другой. Ярость, скорость, грохот выстрелов. Но не крадущаяся поступь убийцы. Хочешь тишины? Получай. Мгновенный бросок. Нож летит, сверкая в полумраке. Лезвие царапает её руку, оставляя тонкую алую нить. Дина не вскрикивает. Улыбается. Приняла вызов. Но клинок, отрикошетив, падает вниз, звеня о камни, подкатываясь к самому краю исполинской лапы… Тишина. Дрожь. Чудовище шевелится. Огромное веко приподнимается, обнажая узкую щель желтого глаза. Кенни не думает. Он врезается в Дину, хватает её, прижимает к стволу дерева. Их тела сливаются в одно дыхание, сердцебиение, тепло сквозь форму. Не шевелись… Глаз медленно поворачивается в их сторону. Дина не дышит. Кенни чувствует её смех, видит блеск в её взгляде. Он стискивает зубы, но выпускать её не хочет. Когда он в последний раз так прижимался к женщине? Давно. Слишком давно. Зверь закрывает глаз. Выдох. Дина вырывается, но не убегает. — Неплохо, — шепчет. — Но нож бросаешь громко. — и срывается вниз, в темноту. Кенни смотрит ей вслед. Значит, игра ещё не окончена. Они приземляются в сердце тьмы. Прямо перед ними — морда. Огромная, мохнатая, с клыками, торчащими из-под отвислой губы. Ноздри вздрагивают, выдувая горячий, тухлый воздух. Кенни пригибается, губами вплотную к уху Дины. — Ты вообще в своём уме? Она не отстраняется. Отвечает так же тихо, без тени сомнения. — Ты же хотел вылечить Леви. А это — лекарство. Кенни сжимает кулаки, но раздумывать некогда. Щёлк. Веко чудовища приподнимается. Жёлтый глаз — мутный, покрытый плёнкой — уставился прямо на них. Дина не шевелится. Но её пальцы медленно скользят к поясу, где висит большой пустой шприц. — Его кровь… — шепчет она. — Моей не хватит. Я не могу восстанавливаться так же быстро, как он. Или ты просто убьешь меня и скормишь племянничку, потеряв такой ценный ресурс. Кенни ощеривается. — И как ты её собралась добыть, умница? Лезвий у нас нет. Я уж не говорю о том, что он выжил после десяти громовых копий. Дина поворачивает голову. Смотрит на него. Глаза горят. — Держи его на месте. — ЧТО?! Зверь двигается. Игра в тишину окончена. Кенни рвётся в сторону, зубья чудовища скрежещут в сантиметре от его плеча, срывая клочья плаща. В следующий миг — удар. Гигантская лапа пришлёпывает его к земле, как насекомое. Воздух вырывается из лёгких. Ребра трещат. Он извивается в железной хватке, но лапа лишь сжимается сильнее. Где-то сверху доносится урчание — зверь доволен. Дины нет. Сбежала? Предала? Или… Тьма сгущается. Где-то наверху шумит газ. Разведкорпус? Если они увидят его здесь, прижатым к земле Звероподобным титаном… Казнят на месте. Но вдруг — вспышка. Что-то тонкое и острое вонзается в лапу чудовища. Шприц. Зверь рычит глубоко в глотке, дёргается, хватка ослабевает на долю секунды. Кенни не раздумывает: выхватывает нож, вгоняет его между пальцев твари. Тёплая чёрная кровь хлещет ему в лицо, а потом рука Дины хватает его за воротник, дёргает в сторону. — Бежим! Она тащит его в узкую расщелину между деревьев, куда чудовище не пролезет. За спиной рёв, треск ломающихся деревьев. Кенни, хрипя, прижимает её к стене. — Ты с ума сошла? Дина тяжело дышит, но в глазах торжество. — Теперь у нас есть лекарство, — она сжимает в руке шприц с тёмной жидкостью. Кенни злится. — Если это не сработает… — Тогда ты прикончишь меня сам. Дина протягивает ему шприц. — Выбирай, Аккерман. Спасти Леви, или сдать меня разведке? Тьма сгущается. Решение должно быть принято. Каменные стены расщелины смыкаются так тесно, что плечи Дины и Кенни то и дело соприкасаются. Он чувствует её дыхание — ровное, несмотря на только что пережитый ад. Словно она привыкла к таким играм со смертью. Когти чудовища скребут где-то позади, но уже без ярости, будто Зик не собирался их убивать. Так… Значит, она знала, что он остановится? Кенни бросает на Дину боковой взгляд. — Ты специально повела меня туда. Она не отрицает. — Ты бы не поверил мне на слово. — И что теперь? — он шумно выдыхает носом воздух. Дина фыркает. В её глазах не триумф, а усталость. — Твой племянник инвалид, Кенни. И это не его вина. Твоя. — она устало качает головой. — Здесь почти литр. Пол-литра моей вчера ему почти никак не помогли, я слышала, что он жаловался Елене, мол, глаза щиплет. Но зрение не вернулось. Кенни молчит. Леви… Его пустые глаза. Его ярость, которой раньше не было. Он смотрит на шприц. — И как много её надо? — Много. — Дина прячет шприц. — Сложно представить. Его раны давно зажили. Так тяжелее восстанавливаться. Нужно больше крови. Были бы свежими, было бы совсем другое дело. Они выходят из расщелины. Лес снова обступает, но теперь он кажется тихим. Даже птицы не поют. Кенни вдруг осознаёт, что он уже предатель. Но странное дело, стыда нет. Только холодная решимость. — Куда дальше? — хрипит он. Дина улыбается. — В лагерь, господин Аккерман. Вороны слетаются первыми — чёрные, как капли дёгтя, тяжёлые, с лоснящимися клювами. Они садятся на краю рва, наклоняют головы, смотрят вниз, в темноту, где дышит мохнатое божество. Каркают сухо, отрывисто, будто стучат костяшками по деревянному столу. За ними сороки. Трескучие, истеричные. Бросаются вниз, почти касаются шерсти, взмывают обратно, распушая хвосты. Их тени мелькают по склонам, как ножницы, режущие воздух. Потом дрозды. Молчаливые, важные. Следят свысока, не опускаясь. Ждут. А внизу зверь снова шевелится. Ноздри раздуваются, втягивая запах перьев, страха, любопытства. Зверь вздыхает глубоко, как земля перед землетрясением. И птицы, словно получив ответ, взлетают разом. Тишина. Только перья кружат в воздухе, медленные, как пепел. Спустя час Кенни и Дина выходят к лагерю потрёпанные, в грязи и крови, но внешне просто как двое разведчиков, попавших в стычку с дичью. Никто не спрашивает лишнего. Ещё нет. Едва Дина переступает границу лагеря, как их уже шестеро — бледные лица, белые даже в утреннем свете. Рясы, грубые, как мешковина, пахнут ладаном и потом. Руки сложены в молитвенных жестах, пальцы судорожно шевелятся, перебирают невидимые чётки. — Госпожа, — шипит ближайший, низко кланяясь. Его голос — скрип несмазанных петель. — Луна идет на новый цикл. Ты поведёшь нас? Дина не останавливается. Идёт сквозь них, как сквозь дым. Но они не отстают. Шаг в шаг, шаркая сандалиями по грязи. — Принесите углей, — бросает она через плечо. — И серебро. Один из них ахает, другой кланяется — не по-человечески, а как-то боком, снизу вверх. — Серебро… Значит, будет исповедь? Дина поворачивается. — Будет. Предупредите всех в лагере, особенно королеву и её свиту. Они замирают. Потом, как один, склоняют головы. — Как прикажете, госпожа. — расходятся, шепчась. Дина уже скрылась в своей палатке, только полог колышется. Чугунный котел, почерневший от бесчисленных костров, тяжело пузырится на углях, изрыгая густые ароматы походной алхимии. В его глубинах булькает похлебка, сваренная на стыке нужды и суеверия: жирные ленты вяленой баранины, вымоченные в кислоте до полураспада, плавают в мутноватом вареве, перемешанные с луковой кашицей, выскобленной из пепельных оболочек. Клочья черного хлеба, размокшие до состояния топляка, придают бульону плотность болотной трясины, а горсть сморщенных грибов, пахнущих сыростью, завершают композицию. Культисты кружат вокруг котла. Их пальцы, испачканные сажей и землей, бережно подбрасывают в огонь веточки полыни для очищения духа, как они говорят. Один, с лицом, изъеденным оспой, бросает в кипящую массу целое яйцо, неочищенное, как жертвенный дар. Скорлупа трескается в кипятке, выпуская белую нить, которая тут же скручивается в причудливый узор. — Крепость духа, — бормочет он, и остальные кивают, как марионетки. И вот, когда солнце зависает над их головами в полдень, из самой большой палатки, сшитой из шелка, появляется она. Королева. Ее пробуждение медленное. Волосы, спутанные в светлые узлы, падают на плечи, покрытые лисьей шкурой, вывернутой мехом внутрь. Лицо еще одутловатое от сна, но глаза острые, как лезвия, уже высматривают, кому сегодня не повезет. Она зевает, обнажая маленькие, аккуратные зубы, и культисты замирают, будто перед ними внезапно материализовался дух древнего леса. — Опять варите эту дрянь? — ее голос, хрипловатый от сна, режет воздух, как тупой нож. Старший из слуг падает на колени, протягивая деревянную чашу, выдолбленную из корня. — Священная пища, госпожа. Для силы. Для чистоты. Она берет чашу, нюхает, и ее лицо кривится в гримасе. Но потом — неожиданно — смеется. И вся серьезность растворяется, будто её не было. — На вкус как тряпка, вымоченная в моче. Но все же подносит ко рту и пьет, громко причмокивая, пока культисты переглядываются в суеверном восторге. — Сегодня вы счастливы, — шепчет один. — Значит, луна будет благосклонна. В тени, за стволом древнего дуба, Кенни наблюдает за этим спектаклем, покуривая самокрутку. Над лесом вновь вьётся мурмурация тысячей птиц, сливающихся в живой, пульсирующий узор. Что Дина задумала? Она открыла ему слишком много. Слишком доверчиво. — Ты думаешь, я не вижу, как ты за мной наблюдаешь? — её голос звучит сзади. Он не оборачивается. — Может, просто любуюсь. Она смеётся — коротко, беззлобно. — Ты не из тех, кто «просто любуется». Кенни затягивается, выпуская дым в прохладный воздух. — Ты хочешь что-то от Леви. — Да. — И от меня. — Конечно. Он поворачивается. Дина стоит в метре от него, её волосы растрёпаны, в глазах снова знакомый вызов. — Тогда говори. — Позже. — Она делает шаг назад. — Сначала исповедуешься. И уходит, оставляя его одного с дымящейся самокруткой и новой тайной, которую теперь придётся хранить. В глубине души Кенни знает: обратной дороги нет.