Священный отряд: сердце зверя

Энни сидит в коридоре, ожидая результаты теста. Устала. С самого утра она и мальчишки бегали, растягивались, отрабатывали стрельбу, во время перерыва на обед Райнер с Порко подрались за курицу, потом снова бегали, снова растягивались… Бесконечный день. Да, она могла бы остаться дома и ходить на формальные тренировки с кандидатами, но решила поддержать ссылку парней. Энни и себе признаться не хочет, что это от того, что дома ей страшно. Она запирает дверь, но вздрагивает от шаркающей походки в гостиной, нервно просыпается от стука трости. Отец делает вид, что ничего не было, она тоже старается, но после его желания взять еще одну девочку из приюта Энни поняла, что ей нужна передышка. Подумать, что делать дальше. Съехать бы, только куда? К Пик напрашиваться как-то не хочется, а мальчишки и сами живут у родителей. — Детка… — к ней подплывает потный Галлиард. — Я, как самый красивый из воинов, предлагаю тебе заняться животным, необузданным, первозданным актом любви в раздевалке. Как ты смотришь на это? — он облокотился локтем на стену, вонь из подмышки расползается на весь коридор. — Иди нахер. Самый красивый. — Энни фыркает, окидывая Порко презрительным взглядом. Но тот не унывает и, заметив девочку из стрелковой роты, семенит попытать удачи. — Привет! Меня зовут Порко Галлиард и я — самый красивый из воинов Марли… Энни фыркает. Из раздевалки выходит Бертольд с полотенцем на плечах и падает рядом. Помылся. Спасибо. — Хочешь хорошо провести время? — Гувер, как всегда, очень аккуратен в выражениях. Его поползновения ещё на острове были видны невооруженным глазом, теперь же он выбрал тактику долгосрочную и аккуратную, чтоб все можно было свести в шутку. — Нет. — Энни с иронией наблюдает, как Галлиард несется за девушкой и расхваливает свое могущество в делах интимных. — Тогда я именно тот, кто тебе нужен. Энни не сдерживается и глухо хрипит в губы, заглушив смех. Дурак. — И как ты предлагаешь плохо скоротать вечер? А это даже интересно. Что он выдумает на этот раз? — Ну… Я хотел сводить тебя в часовню. Помолиться. Энни вскидывает брови. Действительно, хуже занятия не придумать. — Врешь ты все, Берт. — она поддевает его локтем. Скандал был страшный… Из-за бредней отряда пришлось уничтожить памятник элдийской архитектуры пятнадцатого века! Показания мальчиков были признаны ложными, а их самих отправили сюда сдавать нормативы. Энни тоже напросилась. Теперь с утра до вечера с датчиками носятся. Из раздевалки вываливается красный, злобный Райнер. Мокрые волосы после душа взъерошены, морда, как у вареного рака — аж блестит! Браун садится по правую руку от Энни. — Тоже хочешь предложить мне что-то? — Че? — Браун поднимает голову. — А че предлагать? Вы сдали вчерашний тест по марлийской истории? — У меня девяносто восемь баллов. В одном ответе ошибся. — Гувер чешет нос. Порко, увидев новую юбку, прикладывает все усилия к её завоеванию. — У меня восемьдесят. Я плохо помню. А что? — У меня пятнадцать… Мне там попалось про какое-то восстание в 463 году, я вообще не знал, что оно есть. — Райнер тягостно вздыхает. — Так что это. Не поминайте злым словом, походу отправят меня на передовую. Говно месить с солдатиками… — Райнер упирается подбородком в кулак. — Или буду трусами торговать у площади Героса, тоже хлеб. — Можешь ещё попробоваться в проститутки. За ночь с титаном можно двойной прайс требовать. — Энни откусывает заусенец. — Угу. — Райнер жмурится. — Я был очень рад служить вместе с вами, ребята, я… — Вы че такие кислые? — его прерывает вернувшийся Порко. — Браун, ты опять ноешь? — Шел бы ты нюхать у пожилого зайца, Покко. Сколько у тебя баллов за тест по истории? — Райнер хмурится ещё сильнее. — Сотка. У меня легкие вопросы были, про восстание в 463 году, это каждый дебилоид знает. Брауна этот ответ не удовлетворяет, и он совсем уходит в черную меланхолию, видимо, представляя, как продается марлийцам в подворотне, а поутру торгует наворованными за ночь трусами. — Райнер, прекрати. Тебе не надо знать историю на сотню, чтобы продолжать быть воином. — Бертольд тянет к нему руку через Энни и касается плеча. — А что ему надо знать, чтобы продолжать быть воином? Это что, на острове щит Марли позабыл, зачем туда поехал? Ай-яй, пропаганда такое не прощает. — Галлиард фыркает. — Помойся, а? От тебя за версту несет. — Энни морщится. — Я так привлекаю дам. Феромонами. Животные инстинкты пробуждаю, так сказать. — Пока что ты привлекаешь только насекомых. — Энни кивает на мошку, что вьется над головой Порко. — Так это самка. Зуб даю. Ладно, так и быть. Просто признайся, что хочешь меня! — Конечно хочу, ты ж самый красивый. И парни тоже хотят. Мы еле сдерживаемся. — Энни вздыхает. Иногда они её доводят до ручки своим поведением. — Вот! Самый красивый! Все слышали? Учитесь, пока я жив! — и отваливает в раздевалку. — Ладно, ребят, я в казарму пойду. В последний раз… — Браун, уймись. Замены тебе нет, так что потерпят до конца твоего срока, не обосрутся. Пересдашь на той неделе, в конце то концов. — Энни раздраженно бодает бронированного барана в плечо. — Вы же будете ко мне на рынок приходить? Овощи покупать… — Будем. — не выдерживает Бертольд. — И трусы. И платить за интимные услуги. Иди в казарму. Ты сегодня всех по показателям сделал, уверен, они простят. Райнер ещё раз тяжело вздыхает и уходит. Медленно так, опустив плечи и голову, всем своим видом выражая страдание. Энни поджимает губы. Пусть Покко с ним нянчится, Энни, откровенно говоря, устала. — Не хочешь сейчас пойти? До отбоя ещё пять часов. — А результаты? — Все равно узнаем завтра. — Ладно. Только быстрее, пока самый красивый не увязался следом. Я не выдержу ещё час с его деятельным возбуждением. Энни поднимается. Результаты могут подождать, Бертольд прав. А вечерняя прогулка поможет проветрить голову. Они выходят из тренировочного лагеря, Гувер держит руки в карманах, его волосы все ещё влажные после душа. Вечер по-летнему светлый, фиолетовый, оранжевые крыши подсвечивают остаточные солнечные лучи. — Мы все пять часов будем молиться? — Энни шмыгает носом. — Нет. Я взял карту. А ещё ключи, которые мы вытащили из кармана покойного Нила Флеминга. — Гувер закуривается. Энни раньше не замечала за ним пристрастия к табаку, наверное, обезьянье влияние. Как же она тоскует… Зик был для неё так важен. И невероятно жаль, что они так и не смогли поговорить перед боем. Она бы извинилась. Обещай, что все исправишь. Не потому ли он пожертвовал собой ради них всех? Из-за собственной трусости пять лет назад. — Почему ты не передал ключи полиции? Её одолевает зудящее, неприятное чувство дежавю. Она не хочет больше играть в кошки-мышки. — Потому что мне кажется, что это ни к чему не приведет. В прошлый раз эти суки умудрились замаскировать следы. Я уверен, что они всё не просто так. — Бертольд, вот скажи, тебе мало было пиздюлей от командования? Этим должны заниматься сыщики, а не мы. Мы должны выполнять приказы. А Пик не отдавала приказа снова соваться в дела церковников. В прошлый раз это кончилось плохо. Для меня так точно. Часовня показывается в конце улицы. Энни раньше не замечала символы, что высечены на фасаде. Такие были в монастыре. Большой круг и три вокруг него, образующие треугольник, если соединить. Имир и её дочери. Означает, что в этом месте можно молиться. Марлийцы, отчего-то, не стерли их, но стерли воспоминания о старых богинях. Купольная крыша серебрится. Энни останавливается. Входная группа похожа на притвор храма культа стен. Круги, птичьи следы. — Зик пожертвовал собой ради нас, а не ради Марли. Он хотел, чтобы мы закончили его дело. И он бы наверняка сунулся туда сам. Это ведь связано с его матерью. Пик говорила… Говорила, что она в культе играет первую скрипку. Откуда ей было обо всем знать, если она здесь ничего такого не делала? Она состояла в сопротивлении, за что и была сослана. Энни кивает. Мать Зика… Дина Фриц. О, в каком шоке она была, когда поняла, кому именно прислуживала. Дина показывала себя блестящим политиком и идеологом, если она всю жизнь просидела в подполье с десятью дураками, то откуда бы этим навыкам взяться? Кто её научил? — Если Порко в полумраке не спутал, то движение реваншистов до сих пор существует. И я уверен, что Дина к этому причастна. Но они хитрые. Научились хорошо маскироваться за столько лет. Да и, согласись, наткнуться за ячейку именно в марлийском подполье… Интересное сочетание. Прячься на самом видном месте. В гетто же свои бои, только денег там не заработать, а выбраться оттуда по ночам задача со звездочкой. Энни заходит в часовню. Лампада дымится в руках верховного Бога, свечи колышатся, потревоженные движением воздуха. Статуя мужчины в центре из зеленого мрамора, в противовес розовому — венчающих потолок птицах. — Что скажешь? — Бертольд цепко смотрит на неё. — Смотри на пол, видишь? Круги из мозаики. Верхний с ещё одним в центре. Это символ святой Марии. Здесь раньше молились ей. — Леонхарт присаживается на корточки, ощупывая мозаику, но ни единый кусочек не отходит, как описывал Райнер. — Я отметил все часовни на карте. Они так же образуют круги, если соединить линиями. Мы находимся на севере, как раз в одной из часовен верхнего круга. А трущобы находятся на юго-востоке… Значит, там молились Розе? — Да. — Энни задирает голову. Розоватые соколы глядят на восток, в углу умостился филин, повернувший голову на юг. — Куда он смотрит? В культе я так ориентировалась. Идти лучше туда, куда смотрят совы. Тогда точно попадешь в нужное место. Они там повсюду. Живопись, скульптура, мозаики, медальоны… Медальоны. Тайбер переложил плитку в столице, но не здесь. И медальоны до сих пор повсюду на улицах Либерио. — И на них изображены глаза. Не человеческие. В учебниках написано, что глаза титанов. — А треугольник под ними? Это клюв. Это… Глаза филинов. — А в учебниках сказано, что треугольник — символ власти… Занятно. Получается, Мария сверху, справа Роза, слева Сина. И круг в центре — символ прародительницы. Энни обходит статую верховного бога. В марлийской религии все символы власти имели фаллическую символику. Продолговатую. Даже эта скульптура длинная, с непропорционально овальным лицом, грубым, вырубленным в камне. Это шифр… Для тех, кто знает тайну. — Пойдем. Прогуляемся на юг. В центре города около шести церквей. И, кроме идолов богинь, там тоже ничего не поменяли… Хорошо. Очень хорошо. Бертольд задумчиво поглаживает себя за подбородок. Они покидают часовню в тишине. Энни сует руки в карманы. — В трущобах на потолке было множество филинов. Наверное, это знак того, что там был какой-то тайный проход. Если в каждой часовне есть по филину, могут ли они указывать путь? — Бертольд останавливается. В брусчатку вмурован плоский медальон с круглым глазом. Он тоже смотрит на юг. — Я всегда думал, что медальоны указывают путь к центральному храму. — И да, и нет. Проверим. — Энни ближе придвигается к Бертольду, когда они заходят в темную подворотню. Не потому, что боится, а чтобы этого идиота защитить, если кто полезет. Первым точно будут бить его. — Как думаешь, под городом могут быть катакомбы? Как под королевским дворцом. Там все было из отвердения. — Может быть. Но зачем вообще было их делать… Смысла не вижу. Насколько я знаю, это был тайный проход в подземный город, чтобы в случае прорыва стены королевская семья могла укрыться в первых рядах. А ещё там были выходы из города через канализацию. Мы ведь так и выбрались. Чем ближе они приближаются к центру города, тем больше света, богаче витрины магазинов. Энни продолжает: — Филины занимались войной… По идее, именно филины отвечали за защиту империи от внезапных нападений. Чтобы чистые не пережрали своих же, они должны были придумать, как укрыть большое количество народа, если что-то пойдет не так, или кто-то из наследников взбунтуется. И держать это знание в тайне. — Энни переводит взгляд на Бертольда. — У культа стен есть настоящие реликвии Фрицев. Пастор Ник показывал их мне. Накинул на плечи мантию, которую носили все предшественники моего титана до большой войны. И я… Я видела воспоминание. Только одно. Насколько я поняла, атакующий титан остался на континенте, хотя многотысячная армия филинов была отправлена на остров и превращена в колоссов. Чтобы не повторить войну. Она останавливается у очередного медальона с глазом. Впереди, в тени высоких домов притаилась часовня из белого камня. На улице довольно много народа: в пятницу марлийцы отмечают конец рабочей недели. — Я полагаю, это самая южная из круга Марии. Через две улицы уже должны были молиться прародительнице. — Бертольд приобнимает Энни за плечи, ненавязчиво отводя от проезжей части. — Там кто-то есть. Сделаем вид, что мы… — Парочка? Ладно. — Леонхарт беспардонно хватает Гувера за задницу, тот ойкает. — Не стесняйся, у нас же любовь. Пусть все знают, кто в доме хозяин. У Бертольда алеют кончики ушей. Когда они подходят к часовне, замечают там трех женщин, ставящих свечи верховному богу. Внутри совсем тихо. На потолке только филины и совы, никаких других птиц. Значит, они верно пришли. Возможно, в каждом районе именно птицы и медальоны указывают на часовню с секретом. Женщины переглядываются и спешно уходят, Энни провожает их взглядом. Дамы в хорошей форме и без повязок. Не похожи на верующих марлиек. Те обычно толстые, ведь тело должно быть дородным, чтобы женственность была гротескной. Энни мягко отталкивает Берта от себя и опускается на колени перед статуей, делая вид, что молится. Пальцы шарят по мозаике. В центре верхнего круга ноготь проскальзывает между двумя керамическими кусочками, она подцепляет острый край и тянет вверх. — Замочная скважина, как в прошлый раз, — Бертольд опускается рядом. Энни хмурится. — Это не скважина. Это стрелка. И она указывает на юг. Думаю, она похожа на замочную скважину специально, чтобы запутать. — она на коленях ползет вокруг статуи и упирается в мраморную стену. — Чтобы проход искали прямо под часовней… — И что из этого следует? — То, что Браун одновременно идиот и гений. — Энни прощупывает стену, палец касается точно такой же стрелки в самом низу, но выбитой в камне. Отлично. — А теперь… — она разворачивается и упирается ногами в плиту, напрягаясь всем телом. Та медленно вдавливается внутрь, или, если быть ночнее, вдавливается наружу. Подползает Бертольд и наваливается плечом, мрамор с хрустом поддается. Энни лезет в дыру первой, оказываясь на улице с другой стороны часовни. Бертольд вылезает следом. Тупик. — Ладно, я понял, как они вышли. Но куда делись? — Давай задвинем его назад. Гувер справляется с этим сам, без помощи Энни. Джентельмен. Как только мраморная плита оказывается на положенном ей месте, под ногами оказывается… Медальон. Глаз смотрит прямо на них. Между стеной часовни и стеной тупика метра два, не особенно много места для маневра. Ни одно окно отсюда не просматривается. — Можно разрушить часовню и все равно не узнаешь секрет… — Энни задумчиво смотрит на Бертольда. — Попробуем его открыть? — Сейчас бы очень пригодилось умение обезьяны пробивать своей лапой все, что угодно. — Бертольд садится на корточки. — Что бы он сделал на нашем месте? — Пошел туда один и никому не сказал. — Энни тихо фыркает себе под нос. — Это же Зик. — Да. Правду говоришь. — Бертольд щупает медальон. Он аккуратно крутит и вытаскивает черный зрачок из глаза. — Охренеть. Кодовый замок и замочная скважина. Действительно охренеть. Тонкие костяные пластины с буквами, и если ошибиться — то механизм сломает вставленный ключ. Такой замок был во дворце короля, в столице. Их туда в детстве на экскурсию водили. А если попытаться открыть его силой, то проход будет завален изнутри. — Пять колец, пять букв… Миллионы вариантов. — Бертольд закусывает губу. — Мы всё ещё можем позвать копов. — Нет. Надо пробовать. Ща. — он шарит по карманам и звенит связкой. — Если сломаем ключ, то позовем, лады? — Угу. — Энни неодобрительно качает головой. Бертольд быстро подбирает ключ, сует его в дырку и со щелчками проворачивает пластины с буквами. — Они так зациклены на филинах, что я не могу не предположить… Других мыслей нет. — Как и права на ошибку. Мы бы могли позвать шифровальщиков… Механизм внутри медальона щелкает и медленно выдвигается наверх. Черт. Гувер открывает потайную дверь с легкостью. Лестница вниз. Темно. Ни факелов, ни света. — Представь, какую премию нам выпишут, если мы на блюдечке принесем в штаб все ответы. — у Гувера глаза горят, как у ребенка. Его ставка выиграла. — А если там ничего нет, и мы окажемся в западне? Ладно. Пошли. Иначе ты же один попрешься. Энни спускается первой, на секунду задержав дыхание. Бертольд следом, дверь наверху медленно закрывается сама собой. И плюс, и минус механизма. Глаза Энни быстро привыкают к темноте, лестница тянется бесконечно глубоко. Даже глубже, чем в столице. Собственное дыхание кажется оглушительно громким и горячим, под землей холодно. Она понимает, наконец, почему Гувер не торопится звать полицию. Придется рассказывать, откуда у него взялись ключи и почему он их не отдал. А не отдал он их, потому что не посчитал нужным, но марлийцам этого не объяснить. И тогда его могут обвинить в предательстве родины и скормить кому-нибудь из кадетов, оттого-то Бертольд и стремится самостоятельно провести расследование. Лестница заканчивается тупиком. Черт. — У меня есть свечи и зажигалка. Я с собой для маскировки взял. — Бертольд шуршит в темноте. А раньше-то ты не догадался это сделать… Огонек вспыхивает, освящая восторженное лицо с едва заметной щетиной. Он ведет свечой вдоль тупика. Ни намека на дверь. — Под ногами. Медальон. Ещё один. — Энни дышит на замерзшие ладони. В этот раз не глаз, а целая сова. И буквы… «Войдет лишь знающий имя королевы за стенами». — Королевы за стенами? — Бертольд отковыривает голову филина. Восемь колец и ещё одна замочная скважина. — Дина Фриц. Имя королевы за стенами — Дина Фриц. — Энни ежится. — Если ты ошибаешься, то нас завалит камнями. Может, позовем шифровальщиков? Энни закатывает глаза. Сам начал, а теперь ссыт. — Давай, крути. Я уверена на тысячу процентов. Хруст механизма, лязг ключей, треск открывающегося прохода. Снова лестница. Они итак уже спустились этажей на пять вниз, куда ещё? — Отойди, колоссальный ссыкун. Энни спускается, пока Бертольд не начал кудахтать. Лестница в этот раз не прямая, сворачивает то влево, то вправо, как гигантская ребристая змея. Воздуха не хватает. Она знает, что не умрет даже без воздуха, но двигаться будет очень медленно. Очередной тупик лишь раззадоривает, интерес вспыхивает с новой силой. На медальоне изображен меч и надпись. — Я есть жатва, я есть ночь, я есть ярость, я есть филин. Моими крылами будет разожжен мировой костер. — И что это значит? — Бертольд вытаскивает из медальона кусок, обнажая замок. — Одиннадцать букв. — Ариадна Фриц. Эти слова принадлежат Ариадне Фриц. Женщине, что владела атакующим титаном сто лет назад. — Откуда ты знаешь? — Я же говорила. Я видела воспоминания женского титана в культе. Энни уверена в своей догадке. Если она ошиблась, будет, конечно, прискорбно. Щелчок. Медальон открывается, Гувер тяжело выдыхает. Лестница совсем короткая, увенчанная факелами. — Ты взял хотя бы нож? — Взял два. А что? — Вряд ли нам будут рады. — Энни осторожно заглядывает в дыру. Никого. Из коридора тянет свежим воздухом, шаги быстрее, сердце колотится как бешеное. Она останавливается на краю обрыва, гигантская пещера простирается на многие километры вокруг. Черт подери… Внизу улицы, дома, на склонах виднеются дыры. Люди внизу передвигаются на упм. — Твою мать. — Бертольд останавливается у неё за спиной. — А я все думала, как островитяне придумали подземный город. Без упм человеку не спуститься. Умно. Даже если мы пошлем сюда целую армию, их перебьют, пока будут висеть на веревках. — Надо рассказать Пик. Энни ухмыляется. — Ссышь, Гувер? Сломанные ноги восстановятся быстро. — и прыгает вниз. — Энни!