Священный отряд: сердце зверя

На нос садится мотылек, голубой, невесомый. Леви смотрит на него, скосив глаза. Страшно повредить, она такой хрупкий, полупрозрачные крылышки трепещут. Леви решается едва-едва потрогать его пальцем по пушистой, нежной тушке, мотылек умывает лицо толстенькими лапками. — Совести бы понравился. Жирный. — он чуть улыбается, мотылек взмывает вверх и скрывается между ветвей. — Но мне почему-то не хотелось ему навредить. Они же однодневки. Жалко убивать. Зик смотрит на него пристально, лежа рядом в траве и положив голову на руку. Очки поблескивают от солнечных зайчиков, которых приносит легкий ветер вместе с шелестом листьев. Йегер тянет пальцы второй руки к его лицу, проводит по носу. — Мотыльки летят на свет. И сгорают. Ты ведь знаешь. — пальцы ласково ведут по щеке. Леви жмурится. — Я не знаю, где реальность. Здесь, или там, в темноте. Мне хочется, чтобы здесь. Там тебя нет. — Аккерман прижимается близко-близко, ткнувшись в шею. Вдыхает запах. Курево и лес, как и всегда. — Конечно здесь. Все остальное тебе приснилось. Скоро мы вернемся в лагерь и продолжим строительство ловушек, а потом я принесу тебе ещё меда. Я же обещал. — Зик путается пальцами у Аккермана в волосах, сопит в макушку. — Я люблю тебя. Я там этого не сказал, я здесь говорю. Люблю. Люблю. — Леви беспорядочно целует кожу, легко царапает ногтями спину. — Я знаю. Я тебя тоже. — Зик отстраняет его от себя, смотрит в глаза. — Это реальность. Нет ничего другого. Всего лишь сны, слышишь? Ты слышишь меня, Леви? Темнота. Ты слышишь меня, Леви? Это реальность. Реальность. — Капитан, капитан, проснитесь! — его трясут за плечи. Леви всхлипывает, чувствуя, что щеки мокрые. Темнота. Он привык к темноте. В темноте у него обострился слух и обоняние, по шагам он может понять, свой пришел, или чужой. По запаху — отличить военного от гражданских. Ему больно. Болят ноги, которых нет. Елена говорит, что это фантомные боли и с этим ничего не поделать. Как будто его, закоченевшего, кинули на горячую сковороду в масло. — Что? — хрипло рявкает Аккерман. — Прекрати меня трясти. Лица касается платок, Леви дергается. Она сейчас будто бы в душу этой тряпкой лезет. Он опять плакал во сне. Плакал и что-то говорил, Елена никогда не озвучивала, что именно. Блюла тайну исповеди, чтоб её. В палате кроме неё никого нет, а вот в коридоре шастает военная полиция. Он их по вонючей затирке для обуви вычисляет, по запаху дешевого табака и перегара. — Сегодня ваш первый выход в свет. Забыли, капитан? — её голос раздражающе нейтрален. Она знает, что Леви не хотел этого выхода и всю предыдущую неделю пытался свернуть себе шею, неудачно упав с кровати, но Елена каждый раз подхватывала его и осаживала санитаров. Да, они хотели привязать Аккермана к кровати, но тот извернулся и искусал самого вонючего. Как оказалось, самого здорового. Снова. В больнице даже шутили, что отличить санитаров Аккермана можно по шрамам от укусов. Самому Леви было не смешно. Елену он тоже кусал в кровь, ссал на неё специально, даже обгадился в кровать в надежде, что она, наконец, отстанет. Увы. Елену его выходки забавляли, она ни разу на него не разозлилась, лишь вежливо предложила оставить на тумбочке шприц или иголку для самоубийства. Леви соглашался. Но добраться до оружия так и не смог пока что. Ничего. У него ещё тринадцать лет впереди, чего переживать об этом. Успеет, поймет, как извернуться. — Такое забудешь… Эрвин тоже там будет? — Леви сфыркивает отросшую челку. — Да, все будут. И королева. Надо побрить вас, иначе, боюсь, меня уволят. Аккерману даже интересно, как он выглядит с бородой. Никогда не отращивал. Елена говорит, что она наполовину седая, как у горного козла. Попытки побрить привели к плачевному результату: санитары порезали ему лицо, жаль, что не шею. Говорят, Эрвин потом им выволочку устроил. Он, кстати, приходил, пытался поговорить, только Аккерман попросил его наклониться поближе и в рожу харкнул. Да, он сам знает, что предал разведку. А все равно приятно в морду плюнуть. Больше Смит не появлялся. Жаль. — Тогда подвинешь иголку поближе ночью. Идет? — Леви принюхивается. Пахнет ванилью и сладостью. Сука, да они издеваются. Прикормить его решили, как кобылу? — Идет. А вы не будете дергаться, пока я привожу вас в порядок. Торт хотите? Конечно, Леви хочет. В больнице его для оздоровления кормят овощами и мясом, еда стерильная, без вкуса и запаха. Гадость. — Подачка от Эрвина опять? — в прошлый раз его пытались прикормить пирожными, Леви их сожрал, а потом выблевал на санитара. Из вредности. — Нет. Это я купила, пока вы спали. Так что? Нежнейший бисквит с белоснежным кремом. Ничего лишнего. Запах усиливается. Леви открывает рот и в него тут же проскальзывает ложка. Блаженство… Никогда бы не подумал, что будет скучать по сладкому. Он раньше его и не ел никогда, если бы не Зик с его медом. Кусочек буквально тает во рту. Пик пекла что-то подобное. Интересно, она и сейчас печет? Для детей из отряда. Сука. Не думай, не вспоминай. Это все сон, просто сон. — Что будет на мероприятии? — он облизывается и вновь открывает рот. — Ну… Сначала открытие памятника в вашу честь. Говорят, лучшие скульпторы королевства над ним глаз не смыкали все это время. Потом праздничный ужин, так что у вас будет повод изваляться в тарелке лицом, как вы любите. И к полуночи по домам на каретах всех развезут. Мы с вами поедем в новый дом, так королева распорядилась. Я там была. Одноэтажный, в самом сердце столицы, там, где разрушений меньше всего. Там даже садик есть и очаровательный пруд. Уверена, вам понравится. Аккерман фыркает. — О да, темнота там будет гораздо уютнее, чем здесь. А Ханджи? Она уже вернулась? — Леви с надеждой вертит головой. Зое ни разу у него не была, Эрвин после бойни отослал её исследовать внешние земли. — Пока не вернулась. Я вам сообщу, как вернется. — Елена берет его на руки, Леви недовольно сопит. После торта как-то совсем не хочется выеживаться и брыкаться в благодарность. Она ведь это сделала в обход врачей, те бы взвыли, что сладкое для зрения не полезно. Идиоты. Сначала Елена опускает его в заранее набранную ванну с теплой водой, Аккерман терпит мочалку и мыло, терпит, когда пена в глаза попадает и щиплет. Обрубки рук и ног окончательно зажили не так давно, теперь больше не больно купаться и не стоит переживать, что коросты размякнут. Елена шутливо его подтапливает, Леви только головой трясет. Смешно ей, засранке. — Почему ты пошла на эту работу? — Леви послушно задирает голову, по шее скользит лезвие. — За неё неприлично много платят. Хочу клинику открыть. Я очень тщеславна. За самопожертвование ради великого героя доверия будет больше, а значит, я смогу хорошенько заработать на своей репутации благодетельницы. А ещё я малодушно надеюсь, что вы запишете на меня свой дом. Всегда хотела жить в центре. — слышно, что она ухмыляется. Леви поворачивает голову влево. — Как только научусь писать, так сразу. — Леви морщится. Ему нравится, что Елена с ним честна и ничего из себя не строит. Её мотивация ему понятна, и он благодарен, что она не скрывает свою корысть. Он уважает это в людях. — Помолчите, капитан. Иначе без губ останетесь. Так вот. За ваш счет я уже познакомилась с высшими чинами королевства, даже её Величество знает, кто я такая. Небывалый карьерный рост для меня. Это тешит самолюбие. Может, мужа себе из аристократии найду, эти ублюдки неприлично богаты и их поместья находятся в самых живописных местах. Там я тоже не откажусь пожить. В конце концов, не сидеть же мне с вами до глубокой старости. — Елена заканчивает с бритьем и протирает его лицо полотенцем. — А теперь волосы. Вы совсем заросли. — Ты странная. Тебе говорили? Оставляешь мне иголки, отгоняешь полицейских, врешь, когда мне бы этого хотелось. Непохоже на то, что ты только претендуешь на мой дом. Тебе не все равно. Почему? — Леви замирает, ножницы щелкают у бровей. — Не отрицаю мотив корысти, но ты прониклась. Хоть и не жалеешь меня, как остальные. — Вы же герой, капитан Леви. Победили Звероподобного, это ужасное чудище. Как тут не проникнуться. Леви слышит насмешку в её словах. Юлит, стерва, юлит. — А если я на тебя дом перепишу сегодня, то дашь иголку? Елена смеется. — Конечно нет. Тогда все сразу поймут, что это я. Придется выждать какое-то время. Они заканчивают со стрижкой в тишине. Аккермана страшно бесит собственная беспомощность. Он чувствует, что тело стало гораздо слабее, что мышцы уже не так функциональны, как раньше. Даже просто изворачиваться под напором крепких санитаров стало в разы тяжелее. Елена одевает его в костюм. С бабочкой, Леви аж кривится от отвращения. Рукава и брюки она набивает чем-то, чтоб в глаза не бросалось отсутствие конечностей. Говорит, что ее вежливо попросили это сделать, а то аристократия не сможет насладиться вечером. Там ведь будут его ребята… Ребята, которых он только раз допустил в палату. Больно. Слышать, как они ему сопереживают, как восхищаются, как обещают по очереди за ним приглядывать. Эрвин им не сказал. Он никому не сказал и разведкорпус продолжает возносить великого героя, сильнейшего солдата человечества. Каждый раз серпом по яйцам такие почести. После их визита Аккерман чувствовал себя морально уничтоженным, попросил Елену принести ему опиума или алкоголя, чтобы стало не так паршиво. Они верили тебе. А ты их предал. Ради их же блага, но разве это можно объяснить? Нельзя. Когда Елена заканчивает сборы, Леви пребывает в каком-то подпространстве, состоянии обреченного ужаса перед грядущим вечером. Они все будут смеяться, радоваться, благодарить тебя. Они будут искренне счастливы вновь увидеть своего капитана, а жалость в их глазах он сможет почувствовать кожей. — Эй. Елена. — он тихо зовет. — Да, капитан? — Не отходи от меня. Пожалуйста. И не давай никому трогать меня. — Конечно, капитан. Ему это важно. Потому что она не жалеет. Ни капли жалости не испытывает, и Леви это чувствует. Страшно благодарен за такой подарок судьбы. Коляска движется вперед, он закреплен ремнями, чтобы точно не попытался намеренно свалиться. — Здравствуйте, капитан Леви! — Капитан! Здравия желаю! Аккерман только вяло кивает, опустив голову. Плохо. Ему сейчас невыносимо плохо. И от полицейских, что принимают его с почтением, и от взглядов врачей. Плохо. Он знает, что они пялятся. Все пялятся. Черт, ты даже из клиники не выехал, а уже так тошно. Эрвин, определенно, сделал гениальный ход, превратив Аккермана в настолько ничтожное создание. Не убил. Заставил жить. И пожинать плоды своих выборов. Никто никогда не знает, к чему приведет твое решение. Ты или делаешь, или не делаешь. На улице оглушительно пахнет цветами и вечерним ветром, Леви оживляется, тянет носом воздух. Глаза щиплет. В голове вспыхивает прошлое лето, лес, теплые руки, губы, идиотские шутки. Как же счастлив он был там, как же беззаботно счастлив. Может, это было единственное время в его жизни, когда он смог ощутить хотя бы подобие нормальной жизни. Даже стены рядом с Зиком не казались помехой, он заполнил собой все, он был больше, чем их жалкие уставы и правила. Наверное, именно таким должен быть король. Больше, чем человек. Да, Леви бы мог назвать его королем. Потому что Зик никогда не хотел власти и поэтому мог бы стать прекрасным правителем. То, что случилось в столице… Как же нужно было его пытать? Они разбудили чудовище. Ту темную мглу, что Леви заметил сразу же, в их первую встречу. Именно эта тьма завораживала его, и именно её он так хотел оберегать от всего остального мира, но не смог. Не удержал, не остановил, не спас. Зика от себя самого. Кенни заставил его смотреть, как загривок зверя взрывается от копий, как тело истлевает за считанные минуты. Как же Леви кричал. Как же страшно он кричал… Елена пересаживает в карету и придерживает за плечи, умащивается рядом. Полицейские загружают коляску в задний отсек. — О ком вы вспоминаете? — она спрашивает тихо. Иногда Леви раздражает её проницательность. — Почему «ком»? — У вас есть особенное выражение лица. Думаю, в этот момент вы кого-то вспоминаете. Полуулыбка и черная тоска в глазах. — Не пори чушь. — Леви отворачивает от неё голову. Карета трогается с места, говорить не хочется. Ему нужно перетерпеть этот вечер, и тогда ему снова дадут заснуть. Зик снова придет к нему во сне. Каждую ночь приходит, успокаивает, баюкает в руках. Это сон, просто сон. Мы пойдем есть мед. Сон… Аккерман откидывается на сидение, расслабившись. Он живет в своих снах, не желая просыпаться. Надеется, что однажды ему позволят остаться там навсегда. Лица вновь касается платок. — Мы скоро прибудем, капитан. Пора брать себя в руки. Леви шмыгает носом и едва заметно кивает. Нельзя, чтобы дети его таким увидели. Жалости будет ещё больше. Он послушно сморкается в платок, позволяет Елене привести себя в порядок. Подстриженная челка колется, щекочет нос. Он уже и отвык. Чем ближе они подъезжают, тем больше шума. Елена говорила, что памятник поставили в пригороде Митраса, прямо на въезде, чтобы каждый житель королевства увидел его хоть раз, хочет он того, или нет. Леви даже рад, что не сможет его увидеть. Перекосило бы и весь спектакль пошел коту под хвост. — Не переживайте, мы потерпим торжественную часть всего час, и я увезу вас кататься на речном трамвайчике, сделаем передышку перед ужином. Там можно будет попытаться утопиться при условии, что вы сможете сдвинуться с места. А если нет, то я налью вам коньячку для блеску глаз. — Елена фыркает. — Простите. Но вы меня поняли. Смешно. Карета останавливается, Леви внутренне подбирается. Его вытаскивают вдвоем, чтобы накладки на руках и ногах не выпали и не испугали гостей вечера, садят на коляску, крепят ремнями, вставляют «ноги» в ботинки. В этом теперь вся его жизнь. Ложный герой с ненастоящими конечностями. Елена коротко поглаживает его по плечу, мол, я рядом. Вот и не отходи никуда. — Капитан! — голос королевы он узнает сразу. Леви натягивает на себя самую доброжелательную улыбку, уверен, что выглядит она как перекошенный оскал паралитика. Может, отпугнет? Увы. Звук каблучков стремительно приближается, шуршит платье. — Я так рада, что вы приехали! Как будто у него был выбор. — Рад слышать, что вы в добром здравии, ваше величество. — цедит Леви сквозь зубы. Кажется, что если он расслабится, то разрыдается прямо сейчас. Напряжение во всем теле, даже в лице. — Вы все ворчите. Значит, идете на поправку. — королева заливисто смеется. Елена катит коляску вперед, Леви погружается в мир чужих запахов. Аромамасла на женщинах, запах пота на мужчинах, горький аромат сигарет и едкий — мыла. — Да, скоро смогу ходить. — Леви понимает, что зря грубит, только злоба на самого себя вырывается из него прежде, чем он может её отследить. — Обязательно сможете. Я приказала инженерам из Марли спроектировать вам новые руки и ноги. Они говорят, что вы сможете вернуть себе часть подвижности. — Звучит просто потрясающе. — Леви мрачно сфыркивает челку с лица. Он чувствует, как чужие взгляды липнут, цепляются, оценивают. Новые руки. Металлические культи, небось. Мерзость. Ледяные, скользкие. — Капитан! — вопит Конни. Леви слышит слоновий топот, в нос дает запах дешевых настроек. — Капитан, мы так рады, что вы здесь! — Я тоже очень рад. — выдавливает из себя Аккерман. Конни и Кирштайн пытались к нему прорваться чаще прочих кадетов, но Леви не позволял. Не хотел снова чувствовать эту ноющую, страшную боль от их сочувствия. — Капитан, я вам мяса принесла! — Саша. Леви качает головой. Он уже устал, а вечер только-только начался. — Я счастлив. Елена мягко поглаживает его по плечу. Да-да, все в порядке. Королева пробивает им дорогу к сцене, его затаскивают наверх два мужика из военной полиции. Елену вежливо попросили остаться внизу. Нервно. Сейчас же речи будут говорить, и вообще… — Дорогие жители королевства! — громко начинает Хистория. Голоса тут же стихают. — Я хочу начать торжественное открытие скульптуры с чествования капитана Леви. Я хочу, чтобы он знал, что мы безмерно благодарны ему за избавление королевства от нашего главного врага — Зика Йегера. Если бы не он, кто знает, сколько бы человек погибло из-за титанов. Также я хочу объявить минуту молчания по павшим в той битве. Повисает тишина. Аккерман ерзает на стуле, жопа чешется. Елена благоразумно не давала ему пить, иначе бы он с удовольствием прямо сейчас обоссался при всем честном народе. Аккерман слышит копошение сзади, легкие шаги небольшого звериного тельца. Он научился прекрасно слышать крыс в стенах, но сейчас надо молчать. Про павших же думаем… Про Зика. Главного врага. Чудовище, что чуть не погубило человечество. Чудовище, что приручило его. — Капитан, мы все невероятно счастливы, что вы выжили. Может, расскажете, как проходила легендарная битва от первого лица? Леви давится воздухом. Хистория, чтоб тебя… Она ведь не со зла. Не издевается. Искренне верит в своего героя, верит, что это он нашпиговал Зика копьями. Наверняка Эрвин сейчас смотрит на него. Задумчиво-холодно, с ледяной насмешкой в синих глазах. У Зика глаза были голубые. Как небо. Как море. Как васильки. Теплые, лукавые. Родные. — Я… — Леви замирает с открытым ртом. Лапы за его спиной пружинисто приближаются, слышится тихое кошачье урканье и на обрубки ног приземляется теплое, тяжелое тельце. Усатая морда тычется в шею, тихо мявкает. — Уберите кота! Леви наклоняется, носом ощущая подранное ухо. Крыса… Сверху с громогласным чириканьем спикирует крылатый комок нежности, орет, трясется, кусает корни волос. Совесть. Леви задыхается, из глаз сами собой катятся крупные слезы. Плевать. Он подставляет лицо, Крыса лижет ему соленые щеки, мурлычет, лапами наминает костюм. Тяжелые шаги совсем близко. — Не трогайте животных. — агрессивно рявкает Аккерман. — Не смейте. — Но капитан… — Вольно, лейтенант. — королева закрывает его собой. — Капитан ещё не восстановился до конца. Давайте командующий Эрвин расскажет нам, как все было. — она уверенно берется за ручки коляски и катит её к краю сцены. Совесть чирикает, лезет в лицо целоваться. Чудовище… Впервые за долгие месяцы Аккерман улыбается искренне, несмело, очень тепло. — Капитан, летучие мыши заразны. Она вам глаза выпьет. — говорит мужик, страхующий коляску снизу. — Это я тебе сейчас глаза выпью, если не захлопнешься. — шипит Аккерман. Коляску трясет, он оказывается на брусчатке вновь. Громкий мяв, истерическое шипение. — Чертовы твари… — голос мужика удаляется. Леви вертит головой, королева тихо смеется. — Что? — Они вас защищают, капитан. С такой охраной не страшно вас оставить. — Хистория катит его вперед. — Передаю вас Елене. Ещё увидимся. Совесть неуклюже сваливается на грудь, цепляется за лацканы пиджака и переползает на плечо. Леви насрать, что все подумали. Наплевать. Он знает, что королева помнит его мышь. А остальное неважно. Сейчас ничего уже неважно. Совесть устраивается на плече, ласково покусывает за шею, Крыса свивается в клубок в районе паха. Аккермана потряхивает. Он дышит тяжело. Слишком много эмоций. Черт… Он их выпустил в пригороде, когда бежал на помощь Зику. Думал, что погибли, а на самом деле… — Спасибо капитану Леви, что посетил нас сегодня. — Эрвин громко вещает со сцены. Леви горбится, нежится к Совести, как городской сумасшедший. — Я был свидетелем… — дальше Аккерман не слушает. Мышь с нежностью прихватывает его за мочку уха. — Хорошая, ты такая хорошая… — едва слышно шепчет Леви. Напоминание, что он не придумал Зика, не вообразил его у себя во сне. Слезы градом льются из глаз, Елена увозит его куда-то, голос Эрвина все дальше. Он благодарен ей за понимание. И за молчание. Совесть цепляется за волосы и лижет ему лицо, Аккерман тянется к ней, как к последней соломинке. — Как же я скучал по тебе, хорошая, маленькая… Теперь ещё больнее.