like if you hold me without hurting me, you'll be the first who ever did

      Воздух в аэропорту Инчхон был не просто густым — он был плотным, осязаемым, словно сотканным из миллионов невысказанных слов, ускоренных сердечных ритмов и усталости дальних перелётов. Джеюн пробивался сквозь эту живую, дышащую массу, чувствуя, как его плечо, задетое чьим-то жёстким рюкзаком, ноет тупой болью. Казалось, каждый человек здесь двигался по невидимым, но железобетонным рельсам — никто не сворачивал, не замедлялся из вежливости, не ловил случайных взглядов. Он вспоминал в тот момент не просто австралийские пляжи, а их звук: оглушительный, величественный рокот Тасманова моря, крики чаек, смех сёрферов, перекликающийся на мелководье. Он вспоминал, как в кафе в Брисбене можно было сесть за столик к незнакомцу, кивнуть и через пять минут обсуждать крикет или очередной лесной пожар. Здесь же пространство между людьми было заряжено невидимым током отстранённости. Они сновали мимо, смотрели сквозь него или поверх его головы, их лица были масками сосредоточенности или утомлённой пустоты. Они шли так, словно каждый шаг отсчитывал секунды до некоей важной, всеобщей цели, в которой ему, Шим Джеюну, не было и не могло быть места.       Когда он вырвался на улицу, из-под бетонных сводов терминала в сеульский вечер, первым делом он инстинктивно вдохнул полной грудью, ища в воздухе свежести, разрежения. Но воздух был прохладным, влажным и пах выхлопом и далёкой, едкой городской пылью. Он поднял глаза к небу, бессознательно ища в нём утешения, узнаваемого узора звёзд или хотя бы намёка на родное, безудержное голубое пространство. Но небо Сеула нависало над ним тяжёлым, низким саваном. Оно не было просто облачным — оно было монолитным, глухим, свинцово-серым от горизонта до горизонта. Беспросветным. Оно поглощало свет, не отражая ничего, ни намёка на закат, ни проблеска далёкой звезды. Оно казалось куполом чужой, безвоздушной планеты, под которым жизнь бурлила, но не цвела.       Путь до университета, который он заучил в самолёте, листая на потрёпанном планшете карты и скриншоты с расписанием автобусов, должен был занять около трёх часов. После одиннадцати часов полёта в металлической трубе, где время превратилось в циклический кошмар из приглушённого гула двигателей, духоты, плохой еды в алюминиевых контейнерах и нескончаемых сериалов на крошечном экране, эти три часа казались сущей безделицей, последним рывком. Но какая-то глубокая, животная часть Шима Джеюна, упрямая, инфантильная и невыносимо тоскующая, сжалась в тугой, болезненный узел под рёбрами. Она требовала одного: развернуться. Сдать билет. Упасть в объятия матери, которые пахли ванилью и лавандовым мылом, зарыться лицом в густую, тёплую шерсть Лейлы, своей любимой собаки, и услышать её довольное поскуливание. Она жаждала тепла, безусловного и знакомого, которое ничего не требовало взамен.       Но вместо этого он сжал кулаки так, что коротко подстриженные ногти впились в загрубевшие ладони, оставляя чёткие, белесые от давления полумесяцы. Он резко, почти яростно, провёл тыльной стороной руки по глазам, смахивая предательскую, вызванную усталостью и подавленной паникой влагу. И пошёл вперёд, подчиняясь жёсткой, неумолимой логике собственного выбора, решения, принятого за тысячи километров отсюда в порыве идеализма и желания найти свои корни. За ним, покорно гремя пластиковыми колёсами по стыкам плит, подпрыгивая на трещинах асфальта, потянулся его чемодан — большой, синий, потрёпанный. В нём уместилась вся его прежняя жизнь, аккуратно свёрнутая и утрамбованная, и теперь она тащилась за ним по чужой, равнодушной земле, жалобно постукивая, как кандалы.

***

      Кампус Сеульского Национального Университета обрушился на него не размерами — он ожидал масштаба, — а своей сконцентрированной, почти агрессивной жизненной силой. Он шёл по широким, идеально чистым аллеям, обсаженным аккуратными, подстриженными деревьями, мимо высоких, строгих зданий из стекла, стали и бетона, которые, как холодные зеркала, отражали угасающий день и его собственную, потерянную фигурку. Мимо него проносились группы студентов — громкие, бурлящие, сплочённые. Они говорили быстро, отрывисто, их смех был звонким, но каким-то внутренним, предназначенным только для своего круга. Одна группа, одетая в одинаковые тёмные ветровки с эмблемой какого-то клуба, что-то горячо обсуждала, жестикулируя. Другая, более разношёрстная, стояла вокруг скамейки, деля что-то из контейнеров, и их голоса сливались в весёлый, неразборчивый гул. Для Джеюна, чьё ухо было настроено на растянутые гласные и расслабленные интонации английского, весь этот звуковой ландшафт казался стремительным, рубленым, почти механическим. Вечерний Сеул за чёрной оградой кампуса светился безумным калейдоскопом неоновых вывесок, но здесь, внутри, было своё, учебное свечение: резкий, белый свет люминесцентных ламп над входами, тёплые квадраты окон в библиотеках, мерцающие синим экраны электронных табло. Всё это било по глазам, по нервам. Слишком ярко. Слишком чётко. Слишком громко в своей немой, архитектурной декларации. Слишком кричаще в своём стремлении быть не просто местом, а Иконой, Цитаделью Знания, в которую он теперь должен был вписаться.       Он попытался вслушиваться в обрывки разносящихся вокруг разговоров, бессознательно пробуя языком незнакомые интонации, вылавливая знакомые слова в стремительном потоке. — … говорил, что дедлайн перенесли, но я не верю… — …а он вчера на семинаре вообще отключился, я думал, он спит… — …пошли в тот новый паб возле станции, говорят, там дешёвое…       Слова долетали до него, как обрывки бумаги из разорвавшегося конверта. Он улавливал смысл отдельных фраз, но общий контекст, сленг, скрытые намёки — всё это ускользало, оставляя после себя лишь чувство глухоты и отстранённости. Он был как человек, подслушивающий чужой разговор на незнакомом языке, улавливающий лишь эмоцию, но не содержание.       Здание его общежития — общежития В, как гласила строгая металлическая табличка — возвышалось перед ним прямоугольной, утилитарной громадой из серого бетона, утыканной рядами одинаковых, тёмных окон. Некоторые из них были слепыми, чёрными квадратами. Другие светились жёлтыми, тёплыми прямоугольниками жизни — там были видны силуэты книжных полок, гирлянды, тени движущихся людей. Джеюн остановился перед тяжёлой стеклянной дверью, поставив чемодан, и оглянулся через плечо. Бессознательный, детский жест — поиск хоть одной знакомой черты в этом новом мире, хоть какого-нибудь знака, который крикнет ему: «Стой! Оглянись! Ты не там!». Но знаков не было. Лишь чужие, озабоченные лица, спешащие по своим неизвестным ему делам, да холодный, пронизывающий осенний ветер, забирающийся под рубашку и заставляющий ёжиться. Никто не смотрел на него. Он был невидимкой в толпе таких же невидимок. Пришлось взять себя в руки, взять ручку чемодана и зайти внутрь.       Воздух в холле был тёплым, спёртым и пах так же противоречиво, как и весь этот день: старое линолеумное покрытие, резкий запах хлорки, сладковатый аромат какого-то готового рамена из пакетика и подгоревшего попкорна. За стойкой ресепшена из светлого, искусственного дерева сидела женщина. Ей на вид было лет пятьдесят, может, чуть больше. Её лицо казалось высеченным из гранита — жёсткие линии, плотно сжатые тонкие губы, глубокие складки от ноздрей до уголков рта. Волосы цвета воронова крыла были убраны в безупречно тугой, низкий пучок, ни одна прядь не выбивалась. Очки в тонкой металлической оправе съехали на самый кончик узкого носа, и она смотрела поверх них, её взгляд был плоским, лишённым любопытства или приветливости.       Она не дала ему заговорить. — Шим Джеюн? — спросила она, и её голос звучал так, будто её горло было натёрто наждачной бумагой. В нём не было вопроса, было констатация. — Да, это я, — кивнул он, попытавшись растянуть губы в дружелюбную, открытую улыбку, которую он так часто использовал дома. Улыбка повисла в воздухе, не найдя никакой ответной вибрации в каменном лице женщины.       Она, не глядя на него, что-то быстро, отрывисто постучала по клавиатуре старого компьютера. Потом резким движением выдвинула ящик стола, достала папку и швырнула на стойку перед ним несколько листков, сложенных стопкой. — Правила внутреннего распорядка. График уборки общих помещений. Карта кампуса, — перечислила она монотонно, тыча коротким, обрубленным ногтем в каждый листок. — Подпись здесь, здесь и здесь. За нарушение правил — выговор, повторное нарушение — беседа с администрацией, дальнейшее — выселение.       Джеюн молча взял дешёвую шариковую ручку, которая лежала на стойке и не была ему предложена. Пока он склонялся, чтобы расписаться в указанных местах, женщина что-то быстро, неразборчивым, корявым почерком вывела на самом верхнем листке. Её ручка скрипела по бумаге. — Ключ, — она протянула ему стандартный металлический ключ на крупном пластиковом брелоке с выбитым номером. — Не потеряйте. За утерю — штраф в размере тридцати тысяч вон и оплата замены замка за ваш счёт. Номер комнаты на листке. Она подтолкнула к нему ключ и бумаги, и её движение было настолько окончательным, что казалось, она физически отстраняет его от стойки. Её действия были отточены годами, лишены любого намёка на гостеприимство или даже простую вежливость. Джеюн собрал бумаги, бормоча «спасибо», но она уже отвернулась к мерцающему экрану, её спина выражала полную незаинтересованность в его дальнейшем существовании.       На верхнем листке, том самом, где были напечатаны строгие правила: «курение на территории общежития запрещено», «тишина с 23:00 до 07:00», а в правом верхнем углу, теми самыми быстрыми, нервными каракулями, был написан номер. Цифры были выведены слитно, с сильным, почти агрессивным нажимом, последняя из них выглядела особенно нелепо: её начали писать как единицу с чёткой палкой, но затем резко, почти срываясь, закруглили внизу, пытаясь превратить в семёрку. Получилось нечто среднее. То ли 117, то ли 177. Джеюн прищурился, поднёс листок ближе к глазам, повертел его при свете люминесцентной лампы. «Сто семнадцать? Сто семьдесят семь?» Спросить у женщины, чья спина теперь излучала такое мощное поле раздражения, что, казалось, воздух вокруг неё вибрирует, не возникло и мысли. Он почувствовал, как подступает знакомое чувство — желание не создавать проблем, не быть навязчивым, разобраться самому. Он решил проверить на месте.       Сверившись с большим, застеклённым планом этажей, висевшим в углу холла, он обнаружил, что комната 177 находится на четвёртом этаже, в самом конце коридора. А 117 — на третьем, ближе к лифтовому холлу. «Начну с ближней», — пронеслось у него в голове. Три этажа тащить перегруженный чемодан казалось более простой задачей, чем четыре. Он потянул свою ношу к лифту.

***

      Коридор третьего этажа казался туннелем, уходящим в перспективу, где очертания терялись. Стены были выкрашены в безжизненный, матовый бежевый цвет, пол блистал жёлтым глянцем линолеума под безжалостным светом люминесцентных ламп, расположенных через равные промежутки. Свет был холодным, бездушным, он выхватывал каждую пылинку, каждую царапинку на поверхности, но не давал тепла. По обе стороны тянулись одинаковые двери тёмного, почти чёрного дерева с матовыми металлическими цифрами. Некоторые двери были пусты, гладки, как лица спящих, на них не было ни имени, ни признака жизни. Другие уже успели заявить о своих обитателях с почти вызывающей яркостью: украшены коллажами из фотографий в разноцветных рамочках, постерами с западными рок-группами и персонажами аниме, бумажными гирляндами, свисающими с глазков, забавными наклейками с надписями. Из-под одной двери доносились переборы гитары и тихое, фальшивое подпевание. Из-под другой — сдавленный, довольный смех и звук лопающихся пузырьков какой-то газировки.       Джеюн остановился перед дверью с цифрами 1-1-7. Его сердце почему-то забилось чуть чаще. Он ещё раз взглянул на злополучный листок, прищурился. Каракули всё-таки, если приглядеться, больше походили на «117». Верхняя часть средней цифры была прямой, как у единицы. «Наверное, всё-таки здесь», — подумал он. Он собрался с духом, откашлялся и, чувствуя лёгкую неловкость, аккуратно постучал костяшками пальцев по твёрдой деревянной поверхности. Стук получился тихим, вежливым, почти робким.       Ответа не последовало.       Он подождал пять секунд, прислушиваясь. Тишина. Он постучал чуть громче, уже чувствуя, как нарастает внутреннее напряжение, желание поскорее решить этот вопрос, сбросить чемодан, наконец, остановиться. Тишина. Но теперь, прислушавшись, он уловил звуки. Негромкую, но чёткую музыку со сложным, наложенным друг на друга битом — что-то современное, электронное. Голоса, негромко переговаривающиеся. Короткий, приглушённый взрыв смеха, который тут же оборвался, словно его прикрыли ладонью. Они были здесь. Они просто не слышали. Или не хотели слышать.       Джеюн почувствовал раздражение, смешанное с усталостью. Он постучал в третий раз, уже настойчиво, почти настойчиво-вежливо, как стучат курьеры. Никакой реакции, кроме продолжающей тихо шипеть музыки. Он вздохнул, поморщился. Может, они в наушниках? Может, просто не хотят открывать? Но дверь была его целью, его конечной точкой сегодняшнего марафона. Он решился. Осторожно, медленно, он надавил на холодную металлическую ручку. Она не была заперта, щеколда с лёгким скрежетом поддалась, и дверь плавно, бесшумно подалась внутрь. — Извините за вторжение, — начал он, переступая порог и тут же спотыкаясь о что-то мягкое, лежащее на полу. — Мне выдали эту комнату, я…       Он замолчал. Слова застряли у него в горле, закупорив дыхание. Его мозг, перегруженный усталостью и новыми впечатлениями, на секунду отказался обрабатывать зрительную информацию, выдав лишь ощущение сюрреалистической, нелепой ошибки.       Комната была стандартной на двоих: две узкие кровати у противоположных стен, два письменных стола, два шкафа. Но выглядела она так, будто в ней только что прошёл торнадо категории пять. Книги и конспекты были разбросаны по полу веером, как карты после неудачной игры. На спинке стула болталась чёрная футболка с нечитаемой надписью. Один кроссовок лежал у тумбочки, второй валялся под столом. На столе у окна стояли пустые банки из-под энергетиков и смятые пакеты от чипсов.       Но всё это было лишь фоном, размытыми деталями. Центром вселенной в тот момент была та кровать, что ближе к окну. На ней, на смятом тёмно-сером покрывале, двигались две фигуры в полумраке ранних сумерек. Девушка с растрёпанными, чёрными как смоль волосами, падавшими ей на лицо и плечи, сидела верхом на парне. Её спина была обнажена, тонкая, с выступающими позвонками, и на ней играли тени. На ней было только нижнее белье — чёрное, кружевное. Сам парень, чьё лицо было повёрнуто к стене и скрыто в тени, был ещё одет — тёмные, почти чёрные брюки и белая майка, обтягивающая плоский, мускулистый живот и линию рёбер.       Дверь за спиной Джеюна, подхваченная встроенным доводчиком, который он не заметил, медленно, а затем резко захлопнулась. Звук был не просто громким. Он был оглушительным. Глухой, тяжёлый удар дерева о косяк прокатился по комнате, как выстрел, заглушив на мгновение музыку и всё остальное.       Время не просто замедлилось — оно остановилось, превратившись в толстую, прозрачную, липкую янтарную субстанцию, в которой застыли все трое.       Две пары глаз устремились на него из полумрака у окна. Глаза девушки, широко раскрытые, были огромными тёмными озёрами, в которых отразился чистый, нефильтрованный, животный ужас. Её губы, слегка припухшие, приоткрылись, но звук не шёл. Взгляд парня было разглядеть сложнее, но Джеюн почувствовал его, как физический удар — тяжёлый, сконцентрированный, полный чего-то такого, от чего по спине пробежал ледяной мурашек.       И тогда время сорвалось с паузы и рвануло вперёд с бешеной скоростью.       Девушка издала короткий, визгливый, совершенно нечеловеческий вскрик. Она резко, как марионетка на дергающихся нитках, соскочила с кровати, её движения были резкими, паническими, неуклюжими. Одним движением она нащупала на полу своё платье — короткое, чёрное — и, не надевая его, шлёпнула парня по щеке. Звук был звонким, хлёстким, почти театрально громким в звенящей тишине после хлопка двери. — Ты же сказал, твой сосед придёт поздно! — выкрикнула она хриплым, сорванным от адреналина и стыда голосом. В нём была не просто злость, а предательство.       Не дожидаясь ни ответа, ни реакции, она натянула платье на голову, не поправляя его, так что ткань скривилась, обнажая плечо, и босиком, пошатываясь, выскочила в коризор. Дверь снова захлопнулась, на этот раз от силы её бегства, отрезав последний звук быстро удаляющихся шагов.       В комнате воцарилась тишина, настолько густая, что в ушах зазвенело. Нарушало её лишь тихое, настойчивое шипение музыки из маленькой, но мощной колонки на столе. Джеюн стоял, вжавшись в косяк, его руки невольно поднялись в жесте примирения, как у человека, пытающегося остановить несущийся на него автомобиль. Он чувствовал, как жар — не просто смущения, а всепоглощающего, пожирающего стыда — поднимается от шеи к щекам, заливая всё лицо и уши огненной, пульсирующей волной. Ему казалось, он сейчас задохнётся от этого жара.       Парень на кровати медленно, очень медленно приподнялся на локтях. Свет от уличного фонаря, пробивавшийся сквозь незанавешенное окно, наконец упал на его лицо, и Джеюн увидел его впервые во всех подробностях.       Светлые волосы были беспорядочно сбиты, прядь падала на высокий лоб. Резкие, идеально очерченные брови тёмного, почти чёрного цвета, создававшие разительный контраст. И глаза… Глаза, которые в тени казались просто тёмными впадинами, теперь, когда он повернул голову, поймали отблеск уличного света и вспыхнули холодным, стальным, почти металлическим блеском. В них не было ни смущения, ни растерянности, ни даже досады. Там клокотала, булькала и переливалась через край чистая ледяная ярость. Это был взгляд хищника, потревоженного на самой вершине пищевой цепи.       Юноша со светлыми волосами поднялся с кровати. Он не вскочил, не сделал резких движений: поднялся плавно, с той самой хищной, ленивой грацией крупного зверя, который уверен в своей силе и превосходстве, не суетился. Он давал Джеюну время. Время осознать чудовищность своей ошибки, время залепить словами дыру, которую он проделал в этой ситуации, время, наконец, сбежать, отступить, исчезнуть. Он потянулся, не глядя на Джеюна, поправил задравшуюся майку, которая идеально подчёркивала его тело. Каждое его движение было медленным, весомым, полным немой угрозы.       Джеюн же стоял, парализованный этой немой сценой, этим взглядом, этой атмосферой нависшей бури. Его мозг лихорадочно искал выход, слова, но находил лишь пустоту и панический стук собственного сердца в висках. Шансом он не воспользовался. Он не мог пошевелиться. — Я… Я дико извиняюсь, — наконец выдавил он из себя, и его собственный голос прозвучал в его ушах странно хрипло, чужим. — Это… Я ошибся. Мне сказали, это моя комната. Мне дали ключ… Номер, — он лихорадочно полез в карман джинсов, пытаясь достать злопочаный листок, ключ, хоть какое-то доказательство своих слов.       Но парень уже подошёл к нему. Он был выше, и теперь, когда он встал прямо, Джеюн увидел широкие, хорошо очерченные плечи, длинные, мускулистые руки. Его брови были сведены вместе, образуя резкую, глубокую вертикальную складку на переносице, которая делала его лицо ещё более суровым. Взгляд, тот самый испепеляющий, оценивающий взгляд, скользнул по Джеюну сверху вниз, медленно, детально, будто изучал не просто незваного гостя, а какой-то редкий, отталкивающий и одновременно забавный экспонат. — Ты кто? — его голос был низким, бархатистым, но в этой бархатистости сквозила хрипотца недавнего напряжения и абсолютная, не терпящая возражений холодность. В нём не дрогнуло ни одной нотки смущения. Лишь сталь и лёд. — Шим Джеюн, — автоматически ответил Джеюн, чувствуя, как под этим взглядом съёживается всё его естество. — Первокурсник. Мне на ресепшене дали… — Я не спрашивал твоё имя, — отрезал светловолосый, и его тихий голос перебил Джеюна, как острый нож. Он сделал ещё один, неспешный шаг вперёд, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. Джеюн инстинктивно отпрянул назад, но его пятки почти сразу упёрлись в стену рядом с дверью. Отступать было некуда. — Я спросил: кто ты такой, чтобы врываться в чужую комнату, как в свой дом? У тебя в голове вообще есть хоть какая-то кнопка «стоп»? Или там, где ты вырос, этому не учат?       Последняя фраза была выброшена с таким ядовитым, уничижительным сарказмом, что Джеюн почувствовал, как его щёки горят ещё сильнее. Он не знал, как ответить на этот выпад. Он просто протянул вперёд смятый листок. — Вот! Посмотрите… Номер… Он неразборчивый. Я думал… — Думать, — светловолосый перебил его снова, и на этот раз в его голосе прозвучало откровенное презрение. Он не взял листок. — Очевидно, не твоя сильная сторона.       Джеюн почувствовал, как в груди поднимается волна обиды, горячей и несправедливой. Она пересилила страх, который до этого сковал его. — Я стучал! — выпалил он, и его голос прозвучал громче, чем он планировал. — Я стучал три раза!       В ответ тот только усмехнулся. Это была не улыбка, а именно усмешка — короткая, беззвучная, лишь уголки его губ дрогнули и потянулись вверх, но глаза остались холодными, стальными, не участвующими в этом жёстком подобии улыбки. Усмешка не дотянулась до глаз. Потом он резко двинулся вперёд.       Его рука, сильная, с длинными пальцами и выступающими костяшками, впилась в грудь Джеюна, прямо в область солнечного сплетения, сминая ткань его простой хлопковой футболки. Захват был неожиданным и очень крепким. Джеюн ахнул от неожиданности, и в следующее мгновение его со всей силой, без всякой церемонии, впечатали в стену. Удар лопатками и позвоночником о непоколебимый бетон был болезненным, глухим, отдался тупой болью во всём теле. От резкого движения его очки — простые, в чёрной пластиковой оправе — съехали на кончик носа, и мир перед глазами поплыл, расплылся в мутные, нечёткие, разноцветные пятна. Он видел лишь размытый силуэт светловолосого парня перед ним, его бледное лицо, искажённое холодной злостью.       Они оказались так близко, что Джеюн почувствовал запах — не просто парфюм, а сложную смесь: верхние ноты чего-то древесного, дорогого, холодного, как зимний лес, и под ними — горьковатый, едкий шлейф сигаретного дыма, и ещё что-то, чистое, мужское, физиологическое, пот и кожа. Это было агрессивно и опасно. Страх, острый и холодный, кольнул его под рёбра, заставил сердце бешено колотиться. — Ты что, с луны свалился? — слова посыпались на него теперь тихим, сдавленным шипением, едкие, отточенные, каждое — как удар кнута. Голос светловолосого был теперь почти приглушённым, но от этого только более зловещим. — Правила существуют для таких, как ты, именно чтобы предотвращать вот это. Ты не просто ошибся дверью. Ты ворвался. Испортил. Тебе это понятно? Или для понимания нужно нарисовать картинки?       Джеюн, ослеплённый, пытался протянуть тот несчастный листок: — Я не хотел ничего портить… Вот, смотрите, номер. Они написали криво… — Хватит тыкать мне этой бумажкой в лицо, — холодно, чётко произнёс парень, но сам резким, выхватывающим движением вырвал из его дрожащих пальцев лист. Сделал он это с такой силой, что половина бумаги, хрустнув, осталась у Джеюна в руке.       Он отступил на полшага, всё ещё блокируя единственный путь к выходу, и взглянул на каракули при свете из окна. И тогда он рассмеялся. Это был не смех облегчения или веселья. Это был ядовитый, горький, полный глубочайшего презрения выдох, который оформился в короткий, хриплый звук. — О, боги, — произнёс он, растягивая слова, и его взгляд снова упал на Джеюна, будто рассматривая редкий, жалкий экземпляр человеческой несостоятельности. — «Сто семьдесят семь» и «сто семнадцать». Для твоего восприятия это омонимы? Цифры в твоём сознании просто пляшут макарену? Ты даже не удосужился переспросить на ресепшене? Решил, что лучше вломиться, как медведь в посудную лавку, и устроить цирк?       Каждое слово било точно в цель, нащупывая самые уязвимые места: его статус новичка, его очевидную растерянность, его досадную, но, казалось бы, простительную ошибку, которую этот человек превращал в акт непростительного варварства. Джеюн чувствовал, как от стыда, унижения и зарождающейся злости горят не только уши, но, кажется, всё тело. — Я не устраивал цирк! — выкрикнул он, уже не сдерживаясь, голос его сорвался на повышенные тона. — Я извинился! Вы сами дверь не заперли! Если бы она была заперта, я бы не вошёл!       Светловолосый замер. Его глаза, эти холодные стальные зеркала, отражающие лишь презрение, сузились до опасных щелочек. Тишина, наступившая после его крика, была густой, тяжёлой, насыщенной невысказанной угрозой. — О-о, — тихо, почти ласково произнёс он, и в этом «о» было столько яда, что Джеюну стало физически плохо. — Значит, это я виноват? Я виноват, что какой-то потерянный щенок, который не умеет ни читать, ни стучать как следует, лезет, куда его не просят, и ещё пытается учить меня, как запирать мою собственную дверь?       Он бросил обрывок листка на пол, прямо к ногам Джеюна. Потом, прежде чем Джеюн успел что-то понять, отреагировать, вырваться, его сильная, цепкая рука вцепилась ему в шиворот, в складку ткани у самого горла. Захват был не болезненным в прямом смысле, но унизительно твёрдым, не оставляющим никаких иллюзий о возможности сопротивления. Это был захват хозяина, берущего за шкирку непослушного питомца. — Ладно, слушай сюда, щенок, и запомни раз и навсегда, — прошипел он, приблизив своё лицо так, что Джеюн, даже через размытые очки, увидел каждую деталь: длинные, прямые ресницы, тень от них на скулах, идеально ровную линию бровей, красиво очерченные губы, которые сейчас были искривлены в гримасе холодной злобы. — Твоя конура — 177. Четвёртый этаж, — он кивнул головой в сторону лестницы. — Если твои куриные мозги ещё раз перепутают цифры, и я увижу тебя у этой двери, я лично, своими руками, вышвырну твой чемодан, а за ним и тебя, с этого этажа. Понятна моя мысль? Она достаточно проста для твоего восприятия?       Он не ждал ответа. Одним резким, сильным, не оставляющим выбора движением он развернул Джеюна к двери и буквально вытолкнул его в коридор. Джеюн едва удержался на ногах, пошатнувшись, споткнулся о свой собственный чемодан, стоявший снаружи, и чуть не упал. Он ухватился за косяк, чтобы сохранить равновесие, и в этот момент услышал последнюю, обжигающую сарказмом фразу, брошенную ему вслед из темноты комнаты: — И, щенок, научись, для начала, хотя бы читать. Потом уже стучать. Если, конечно, способен.       Дверь захлопнулась с окончательным, бесповоротным, оглушающим грохотом. Щелчок замка, повернувшегося изнутри, прозвучал в тишине пустого коридора невероятно громко, как приговор.       Джеюн стоял, прислонившись спиной к холодной, гладкой поверхности противоположной стены, и пытался судорожно, ртом, как рыба на берегу, ловить воздух. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, во всём теле, ударяя тяжёлыми, глухими толчками, от которых звенело в ушах. Его руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Он поднял взгляд на дверь с цифрой 117. Она была молчаливой, непроницаемой, монолитной, как дверь банковского хранилища. Ни звука из-за неё не доносилось. Музыка выключилась.       Он простоял так, не двигаясь, наверное, целых три минуты, хотя время потеряло всякий смысл. Его сознание, как разбитый компьютер, пыталось перезагрузиться, осмыслить произошедшее, уложить этот взрыв агрессии и унижения в какие-то рамки. «Неужели, — пронеслось в его голове, медленно, тупо, как старая пластинка. — Неужели это… стандарт? Так здесь общаются? С новенькими? Со всеми?»       Потом он медленно наклонился, подобрал обрывок своего листка, потом ключ на брелоке, который успел выронить. Его пальцы плохо слушались. Он поправил очки, которые всё ещё висели криво на носу, едва не уронив их. Мир снова медленно обрёл чёткие, резкие, но теперь казавшиеся враждебными и острыми, как лезвия, контуры.       Он повернулся, ухватился за ручку чемодана, и побрёл к лифту, волоча свою ношу за собой. Звук колёс, гремящих по глянцевому линолеуму, теперь казался ему самым громким, самым унизительным звуком на свете. Звуком полного и безоговорочного поражения в первый же день на чужой, негостеприимной земле.       Лифт, старый, с потёртыми кнопками и зеркальными стенами, покрытыми сеткой мелких трещин, тянул его вверх с таким скрежетом и ворчанием, будто протестовал против самой необходимости движения. Четвёртый этаж, отмеченный тусклым светом цифры на табло, казался Джеюну не пройденной ступенькой, а очередной плитой, ложащейся на грудь. Воздух в кабине отдавал озоном, старым металлом и едва уловимым, призрачным ароматом чужих духов — смесь цветов и химии. Он стоял, прислонившись к стенке, и смотрел на своё отражение в потрескавшемся зеркале: бледное лицо, тёмные круги под глазами, которые казались ещё темнее из-за контраста со светлой кожей, растрёпанные тёмные волосы, чёлка беспорядочно упала на лоб. Он выглядел так, будто его выбросило штормом на незнакомый берег, и он до сих пор не мог отдышаться. Образ светловолосого парня с глазами того самого тёмного оттенка чёрного цвета и голосом, насквозь пропитанным ядом, стоял перед его мысленным взором, не желая рассеиваться. Он физически чувствовал давление той руки на своей груди, сминающей ткань, и холодную, неумолимую твёрдость стены в спине. Каждое произнесённое тем парнем слово отдавалось в его памяти эхом, жгучим и унизительным: «щенок», «куриные мозги», «ворвался».       Грохот остановки лифта заставил его вздрогнуть. Двери с лязгом разъехались, открывая очередной безликий коридор. Выкатив чемодан, который отозвался глухим стуком колёс о стык полов, Джеюн замер на пороге. Четвёртый этаж. Воздух здесь был таким же, как и на третьем — чистящие средства с оттенком хвои, пыль из вентиляции и что-то сладковатое, возможно, ароматизатор из чьей-то комнаты. Но атмосфера была иной. Тише. Спокойнее. Или это ему так казалось после бури, пережитой ниже.       Коридор тянулся в обе стороны, длинный, прямой, как стрела. Те же матовые бежевые стены, поглощавшие свет, тот же жёлтый, до блеска натёртый линолеум, отражавший безжалостные люминесцентные лампы, встроенные в потолок через равные, педантичные промежутки. Двери из тёмного, почти чёрного дерева с матовыми стальными цифрами. Но здесь, на седьмом, жизнь уже успела проступить сквозь стерильность сильнее. На двери 171 кто-то прикрепил венок из искусственных зелёных ветвей с мелкими ягодками, на 172 красовался стильный, винтажный постер с кадром из какого-то старого чёрно-белого фильма, обрамлённый в тонкую деревянную рамку. На 173 — целая коллекция забавных наклеек: улыбающийся кактус, кот в космическом шлеме, надпись на английском «Keep Calm and Drink Tea». Эти знаки индивидуальности, эти крошечные попытки сделать безликое пространство своим, почему-то давили на Джеюна ещё сильнее. Они подчёркивали его собственную потерянность. У этих людей уже была история здесь. У него же была только что пережитая катастрофа и пустой чемодан с вещами, которые были пропитаны теплом и запахами с другого континента.       Он пошёл налево, туда, где должны были быть его цифры. Шаги его были медленными, тяжёлыми. Звук колёс чемодана казался невероятно громким в этой тишине, он эхом отдавался от голых стен, будно крича: «Чужой! Чужой идёт!».       174. 175. 176.       Он остановился как вкопанный. Дверь ничем не отличалась от других. Та же тёмная древесина, те же стальные цифры: 1-7-7. Вот она. Клетка. Убежище. Конечная точка сегодняшнего маршрута страданий. Желание развернуться, нажать кнопку лифта, спуститься, выбежать на улицу, махнуть рукой такси и сказать: «Инчхон, международные вылеты» — было настолько сильным, что у него перехватило дыхание. Оно было сладким, соблазнительным, почти осязаемым. Оно манило теплом материнских объятий, в которых не нужно было ни о чём думать, знакомым весом Лейлы, устроившейся у его ног, запахом эвкалипта за окном и далёким, убаюкивающим шумом океана. Что стоила вся эта математика, вся эта учёба, всё это «построение будущего» и «поиск корней» по сравнению с простым, базовым чувством безопасности? Цена казалась непомерно высокой. Он стоял, сжимая пластиковую ручку чемодана так, что она болезненно впивалась в ладонь, и смотрел на дверь, которая не сулила ничего, кроме продолжения этого кошмара под названием «новая жизнь».       И тогда его взгляд, блуждающий в пустоте собственного отчаяния, машинально, почти против его воли, соскользнул вправо. На небольшую, скромную табличку из матового белого пластика, прикреплённую к стене рядом с дверной коробкой на уровне глаз. На ней чётким, почти типографским шрифтом были выведены три имени:       Ким Сону       Шим Джеюн       Ян Чонвон       Он не сразу осознал, что видит. Просто смотрел на буквы, на своё имя, написанное рядом с двумя другими. Потом медленно, как в замедленной съёмке, повернул голову и посмотрел на дверь 176. Рядом с ней — такая же табличка: Пак Минхо, Ли Тхэын. На 175: О Сынчхоль, Чон Ёнсу, Ким Джихун. Он обернулся, окинул взглядом весь коридор, который только что прошёл. У каждой двери была такая же табличка. Это была не опция, не чья-то прихоть. Это было стандартом. Элементарным, базовым, очевидным способом идентификации.       Всё внутри Джеюна рухнуло. Не с грохотом, а с тихим, леденящим душу щелчком. Вся ярость, весь испуг, весь стыд от столкновения в комнате 117 мгновенно переплавились в ослепляющую, самобичующую ясность. Он не просто ошибся. Он был слепым, беспомощным идиотом. Ключ к избежанию всего этого кошмара висел прямо здесь, на стене, и он даже не потрудился посмотреть. — Господи… — прошептал он по-английски, и его голос прозвучал хрипло, безнадёжно. — Я просто… Я идиот. Полный, законченный…       Он поднял руку и не шлёпнул, а ударил себя по лбу — резко, со всей силы, чтобы боль прочистила мозги. Звук удара ладони о кожу был глухим, отчётливым. Потом он провёл этой же ладонью по лицу, сверху вниз, избегая очков, как бы стирая с него маску собственной глупости. Боль была острой, но она была ничто. Пылинка. По сравнению с тем ледяным ожогом унижения, который оставил на его душе тот светловолосый придурок, это было ничего.       И в этот момент, сквозь туман самоуничижения, прорвалась горькая, но кристально чистая мысль: «Он был прав. Тот ублюдок. Мне действительно нужно научиться читать. В самом примитивном, буквальном смысле этого слова.»       Эта мысль, лишённая всякой жалости к себе, сработала как удар хлыста. Она отрезвила. Она остановила волну паники и тоски. Да, он совершил глупость. Колоссальную. Да, он пережил несколько минут чистого ада. Но это случилось. Это уже в прошлом. Теперь перед ним была дверь с его именем. И за ней, возможно, не было ада. Во всяком случае, не такого.       Джеюн сделал глубокий, шумный вдох, наполняя лёгкие спёртым воздухом коридора. Выдохнул медленно, пытаясь вытолкнуть вместе с воздухом остатки страха и дрожи. Он собрал воедино все свои разлетевшиеся мысли, все обрывки мужества, которые ещё оставались где-то на дне, всю подавленную тоску по дому — и запер это всё в дальний угол сознания. Потом поднял руку, сжатую в кулак, и твёрдо, уверенно, без тени той робости, что была прежде, постучал в дверь комнаты 177.       Стук прозвучал ясно, чётко, как заявление о присутствии.       И почти мгновенно, как будто кто-то ждал прямо за дверью, послышались быстрые, лёгкие, почти скачущие шаги. Затем щелчок поворачивающегося замка, и дверь распахнулась, впустив в коридор полосу тёплого, жёлтого света и лёгкий запах свежего белья и чего-то сладкого, возможно, печенья.       На пороге стоял парень. Невысокий, с фигуркой, которая казалась хрупкой. Каштановые волосы, мягкие и пушистые, были растрёпаны так художественно, что могло показаться, будто он специально укладывал их пальцами, чтобы добиться такого эффекта «только что проснулся», но искренность, исходившая от него, не оставляла сомнений — это была натуральная растрёпанность. Его лицо было круглым, с мягким овалом, полными щеками и небольшим, аккуратным носом. Но главным были глаза. Большие, тёмно-карие, миндалевидной формы, они сейчас горели таким живым, неподдельным любопытством и радостью, что Джеюн на миг забыл дышать. После ледяных стальных осколков, в которые смотрел несколько минут назад, эти глаза были как два тёплых, добрых солнца. — О-о-о! — воскликнул парень, и это восклицание вырвалось у него звонко, как колокольчик. Его губы растянулись в такую широкую, открытую улыбку, что щёки приподнялись, а глаза почти полностью исчезли, превратившись в узкие, сияющие щёлочки. — Наконец-то! Ты должен быть Джеюн, да? Шим Джеюн? Заходи, заходи, не стой на пороге, тут сквозняк, — он говорил быстро, торопливо, жестикулируя, и сразу отступил вглубь комнаты, широким жестом приглашая войти.       Джеюн, всё ещё подсознательно ожидая какой-нибудь подвох, какого-нибудь нового всплеска агрессии, на секунду застыл. Но энергия, исходившая от этого парня, была настолько положительной, настолько чистой, что защитные барьеры дрогнули. Он кивнул, коротко, и переступил порог, вкатив за собой чемодан.       Первое, что его поразило, — это размер. Комната была просторной. Не просто больше, чем 117, а значительно просторнее. Высокий потолок, три больших окна в противоположной стене, сейчас затянутых синими шторами, но пропускающих отсветы уличных фонарей. Пространство было грамотно разделено: три узкие, но длинные кровати стояли вдоль трёх стен, образуя букву «П». У каждой кровати — своя тумбочка, свой шкаф-купе, своя небольшая книжная полка. В центре оставалось приличное свободное место для стола или чего-то ещё, но сейчас…       Сейчас это свободное место было эпицентром творческого, бурлящего хаоса. Это был не беспорядок от лени, а хаос активного освоения территории. Повсюду — картонные коробки разного размера, некоторые распакованные и опорожнённые, другие ещё заклеенные скотчем. Пакеты из супермаркетов, из которых выглядывали пачки с лапшой, банки с кофе, рулоны бумажных полотенец. Стопки книг, аккуратно сложенные, но явно ожидающие своей очереди на полки. Разбросанная одежда — несколько футболок, пара джинсов, свитер с забавным принтом. На полу лежал открытый чемодан, из которого торчали какие-то провода, наушники и плюшевый… медведь? Да, плюшевый медведь в маленькой вязаной шапочке. — Прости, прости за этот кошмар! — затараторил Сону, захлопывая дверь и снова засеменив за Джеюном, как энергичный щенок. — Я как раз в процессе великого распаковывания. Кажется, я привёз с собой весь свой дом, включая, возможно, пару исторических памятников. Я Ким Сону, если что! Очень-очень приятно познакомиться, — он почти подпрыгнул от возбуждения. — Добро пожаловать в нашу… Э… Временную зону стихийного бедствия! Но мы с Чонвоном работаем над этим! Ну, я работаю. Чонвон уже всё сделал.       Он подбежал к левой стороне комнаты, к кровати у дальнего окна, и с гордостью показал рукой. — Вот, глянь. Это — образцово-показательная территория Ян Чонвона. Он уже заселился, он вообще человек-расписание. Но его семья живёт недалеко, так что он смотал домой на пару дней, проводить время с младшей сестрёнкой перед тем, как учёба его сожрёт. Вернётся, наверное, завтра или послезавтра.       Джеюн подошёл ближе, с интересом. Угол Чонвона был воплощением порядка и сдержанного вкуса. Кровать была застелена тёмно-синим покрывалом с едва заметным геометрическим узором, подушка лежала идеально ровно. На стене над изголовьем висела небольшая галерея: несколько фотографий в тонких чёрных рамках — красивые пейзажи — горы, покрытые туманом, море в шторм, пара старинных чёрно-белых снимков, вероятно, семейных, и два небольших постера. Один с цитатой на английском: «The only true wisdom is in knowing you know nothing». Второй — с изящной каллиграфией на хангыле, которую Джеюн не сразу разобрал. На полках, встроенных в стену, книги были расставлены с математической точностью, по высоте и, возможно, по цвету корешков. Рядом с книгами — несколько простых, но элегантных керамических кружек и небольшая стеклянная ваза с засушенной лавандой. Всё было чисто, минималистично, дышало спокойствием и глубокой, внутренней организованностью. Это был уголок человека, который точно знает, кто он и что ему нужно.       И тогда Джеюн обернулся к своей части комнаты. Правый угол, у стены с дверью. Пустота. Абсолютная, зияющая пустота. Голая, серая панцирная сетка кровати без матраса: матрас, как он помнил из инструкций, нужно было получить отдельно. Пустая тумбочка из светлого дерева с одним ящиком. Пустой шкаф-купе с открытой дверцей, внутри — несколько пустых вешалок, болтающихся на перекладине. Пустая книжная полка. Это была не просто незанятая территория. Это был воплощённый вакуум. Физическое доказательство того, что он здесь никто. Что его история, его запахи, его привычки, его жизнь — всё осталось там, за океаном. Эта пустота ударила его сильнее, чем любой бардак. Она кричала о его одиночестве, о его отрыве от всего знакомого. В этот момент тоска по дому нахлынула с такой сокрушительной силой, что у него закружилась голова и в глазах потемнело. Он вспомнил не абстрактный «дом», а свою комнату: тёплый, потёртый ковер цвета морской волны, по которому он любил ходить босиком; длинную царапину на паркете от того раза, когда он катался на стуле и врезался в стену; постер с диаграммой Эйлера на стене над столом; запах старых книг, смешанный с ароматом свежескошенной травы, доносящимся через открытое окно. Он вспомнил, как Лейла, его собака, забиралась к нему на кровать, когда ему было грустно, и клала свою тяжёлую голову ему на колени, смотря преданными карими глазами. Ему захотелось всего этого так остро, так физически, что он чуть не согнулся пополам от боли. — Эй, эй, не надо так грустно смотреть на эту пустоту! — голос Сону, звонкий и жизнерадостный, пронзил этот мрачный туман. Парнишка подбежал и похлопал его по плечу — жест был дружеским, ободряющим. — Это же здорово! Чистый лист! Ты можешь сделать тут всё, что захочешь! Свой собственный форпост в нашем общем королевстве. Кстати, о королевстве, — он отскочил назад и уселся на свою кровать, свернувшись калачиком, как кот. — Мы с Чонвоном, пока тебя не было, уже набросали свод законов для нашей маленькой коммуны. Хочешь послушать? Чтобы потом не было недопониманий и войн за территорию!       Он не ждал ответа, а сразу начал, загибая пальцы с серьёзным видом: — Первый и главный закон: уважение к личному пространству. Это священная корова. Без спроса не трогаем чужие вещи, не подслушиваем разговоры, даже если очень интересно, не берём еду из чужого запаса. Даже если пахнет очень вкусно. Особенно если пахнет очень вкусно. Второй: режим тишины. После одиннадцати вечера включаем тихий режим. Если кто-то не спит — пожалуйста, наушники в уши. Свет от настольной лампы направляем так, чтобы не слепить того, кто уже отправился в царство Морфея. Храп, постараемся контролировать, но это как получится, — он игриво подмигнул. — Третий: чистота и порядок в общих зонах. Мы составим график дежурств. Раз в неделю каждый отвечает за вынос мусора, протирку пыли с полок в центре комнаты и, если надо, подметание пола. А своё личное свинарство каждый убирает сам. И да, посуда моется сразу. Никаких гор немытой посуды в раковине общего санузла! Это рассадник бактерий и зловония. Четвёртый… — тут он смущённо поёрзал, и на его щеках появился лёгкий румянец. — Это уже про меня. Я… Я иногда могу быть немного… Навязчивым. И болтливым. Очень болтливым. Если я тебе надоедаю, или ты хочешь побыть один, или тебе нужно сосредоточиться — просто скажи прямо: «Сону, заткнись, пожалуйста» или «Сону, я занят». Я не обижусь! Честно! Чонвон уже тренирует меня. У него хорошо получается.       Правила были простыми, логичными, человечными. Они не были диктатом, а скорее договорённостью ради общего комфорта. Они не унижали, а устанавливали границы. Джеюн, всё ещё находясь под впечатлением от дикого, ничем не регламентированного хаоса агрессии на третьем этаже, почувствовал невероятное облегчение. Здесь были правила. Чёткие, понятные, справедливые. — Звучит более чем разумно, — сказал он, и его голос наконец-то приобрёл какую-то нормальную, не сдавленную интонацию. — Я согласен со всем. — Ура! — Сону вскочил с кровати и сделал небольшой, смешной победный танец, размахивая руками. — Тогда церемония посвящения завершена! Добро пожаловать в нашу банду, Джеюн! Теперь нас трое, и мы непобедимы! Ну, или, по крайней мере, справимся с распаковкой, — он указал на огромный чемодан Джеюна. — Как насчёт того, чтобы начать обживаться? Выглядишь ты, конечно, будто прошёл через семь кругов ада, но, может, небольшое дело тебя взбодрит?       «Семь кругов ада — это ещё мягко сказано», — пронеслось в голове у Джеюна. Он устало ухмыльнулся. — Силы на исходе. Но ты прав, надо начинать. Хотя бы минимально. — Отлично! Тогда я помогу, — Сону был неудержим. — Я хоть и создал этот бардак, но я же могу его и немного подвинуть, чтобы ты мог подступиться к своему шкафу.       Джеюн действительно чувствовал себя выжатым, как лимон. Каждая кость ныла от усталости, веки отяжелели. Но мысль лечь на голую сетку кровати в этой безликой пустоте была отвратительна. Ему нужно было хоть какое-то, самое крошечное доказательство того, что это место теперь его. Он опустился на корточки перед чемоданом, расстегнул потрёпанные молнии. Первым делом, из специального внутреннего кармана, аккуратно завёрнутое в мягкий флис, он достал фоторамку. Он снял ткань, встал и поставил рамку на пустую тумбочку.       Фотография была сделана два года назад на пляже. Закат. Солнце, огромное и багровое, садилось в воду, окрашивая небо в оттенки огня и золота. На переднем плане — он, на год моложе, с мокрыми от морских брызг волосами и самой широкой, беззаботной ухмылкой на лице. А рядом, пытаясь лизнуть его в щёку, — Лейла. Его пушистая собака цвета светлого песка. Её глаза, тёмные и умные, смотрели прямо в объектив, язык болтался сбоку, уши закручены от ветра. Она вся излучала радость, энергию и абсолютную, безоговорочную преданность. На заднем плане — бескрайняя синева моря и длинная полоса пляжа с редкими фигурами серферов. Снимок застыл во времени, храня в себе тот самый момент абсолютного, ничем не омрачённого счастья. — Ого! — Сону, который наблюдал за ним, приставив палец к подбородку, издал долгий, полный искреннего восхищения звук. Он тут же подскочил, как на пружинках, и присел рядом на корточки, чтобы лучше рассмотреть. — Джеюн, это твоя собака? Какая красавица! Какое славная, умная мордочка! Как её зовут? — Лейла, — ответил Джеюн, и его голос, произнося это имя, смягчился, стал тише, теплее. Это был первый по-настоящему нежный, лишённый напряжения звук, который он издал с момента прибытия в это здание. — Лейла… — Сону произнёс имя медленно, с чувством, как будто пробуя его на вкус. — Какое красивое имя. Она с тобой там, в… Откуда ты, кстати, если не секрет? — Из Австралии. Брисбен. И нет, — он покачал головой, глядя на фотографию, — Она осталась с родителями. Перевозить животное через океан — это очень сложно, дорого и для неё большой стресс. — Ох, понимаю, — кивнул Сону, и в его голосе прозвучало неподдельное сочувствие. — Должно быть, ты по ней очень скучаешь. У меня дома кот, он толстый, ленивый и считает себя царём вселенной. Я уже по нему соскучился, хоть и прошла всего неделя. Но ничего, — он снова расплылся в улыбке и встал, похлопав Джеюна по спине. — Теперь у тебя есть мы с Чонвоном! Ну, и Лейла на фотографии, конечно. Она будет охранять твой сон от злых духов и, может быть, даже от моих ночных разговоров с самим собой.       Разговор с Сону потек легко, как ручей после долгого заточения. Джеюн медленно, почти механически вынимал вещи из чемодана: сложенные футболки и джинсы, толстовки, пару тёплых свитеров — мама настаивала, что в Корее холодно, — любимый потрёпанный графический калькулятор в чехле с надписью «Math is my superpower», несколько книг по высшей математике на английском. А Сону болтал. Он рассказывал о себе без умолку, но не назойливо, а как-то по-доброму, вовлекая Джеюна. — Я с Сувона! Знаешь такой город? Там здорово, но, конечно, не Сеул. Я на психологию поступил. Знаешь, почему? Потому что люди — это самая сложная и интересная головоломка на свете. Особенно я сам. Иногда я себя не понимаю, представляешь? — он засмеялся своим звонким, открытым смехом. — А ещё я обожаю манду, эти пельмени с соей, знаешь? Могу есть их тоннами. И ненавижу, ненавижу, рано вставать. Для меня подъём до десяти утра — это уже подвиг.       Он забрасывал Джеюна вопросами, но не как допрос, а с искренним интересом: — А в Австралии правда кенгуру по улицам прыгают? Нет? Жаль. А пауки? Говорят, они там размером с тарелку! Правда? Ух ты! И ты не боишься? Я бы умер от страха!       Или: — Математика… Я её никогда не понимал. Для меня это как магия. Ты берёшь какие-то цифры, какие-то значки, что-то с ними делаешь, и бац! — получается ответ. Как ты это делаешь? Ты что, видишь эти формулы в воздухе?       Ну и: — Ты плохо говоришь по-корейски? Да не ври! Акцент милый, кстати. Ничего, мы с Чонвоном поможем подтянуть. Он вообще лингвист, он этим дышит. Я могу с тобой болтать без остановки — это лучшая практика!       И Джеюн отвечал. Сначала односложно, отрывисто, потом всё охотнее, вовлекаясь. Он рассказывал про то, что математика для него — не магия, а самый честный язык вселенной. Что это детектив, где нужно найти единственно верный путь к разгадке, и когда находишь, чувствуешь такой прилив радости, который ни с чем не сравним. Что в Брисбене пауки, конечно, есть, но они обычно сидят по углам и никого не трогают, если их не тревожить. Что с кенгуру нужно быть осторожным на природе, они могут быть агрессивными. Что он действительно понимает почти всё, что слышит, но когда нужно говорить самому, слова путаются, а грамматика летит в тартарары. Сону в ответ тут же предложил стать его личным тренером по корейскому сленгу и даже продемонстрировал пару молодёжных выражений, от которых Джеюн только удивлённо поднял брови.       Смех Сону был лекарством. Звонким, заразительным, идущим из самой глубины, из живота. Он смеялся над своими же шутками, над неловкими ситуациями, которые тут же придумывал: «Представь, я вчера пытался собрать полку и прикрутил её к стене вверх ногами!». Смеялся над какими-то смешными воспоминаниями. И с каждым его смехом, с каждой его глупой, но доброй шуткой, тот ледяной комок страха, стыда и тоски, вмёрзший в грудь Джеюна где-то между третьим и четвёртым этажом, понемногу, по крошке, таял. Жизненные силы не возвращались в полной мере — слишком глубокой была трещина, пробитая сегодняшним днём, — но появлялось что-то другое. Лёгкая мышечная усталость от смеха. Ощущение тепла в конечностях. Чувство, что не весь этот новый мир состоит из ледяных взглядов и ядовитых слов. Что есть, по крайней мере, один уголок, один человек, который излучает простую, немудрёную человеческую доброту и принятие.       «Наверное, — подумал Джеюн, наблюдая, как Сону пытается пристроить его громоздкий свитер на единственную свободную полку в шкафу, совершая при этом какие-то акробатические трюки, — На фоне того светловолосого придурка из 117 кто угодно будет казаться святым.»              Но Сону был не просто «кем угодно». Он был особенным. Настоящим. И в этой комнате номер 177, несмотря на пустой угол, немую фотографию далёкой собаки и ноющую, как больной зуб, тоску по дому, появился первый, слабый, но упрямый лучик чего-то, что можно было бы с натяжкой назвать надеждой. Или, как минимум, доказательством того, что завтрашний день можно будет пережить. Возможно, даже без новых катастроф.

***

      Когда последняя футболка, отдававшая едва уловимым, уже призрачным ароматом австралийского кондиционера для белья, была без особого энтузиазма запихнута в глубь ящика комода, а чемодан, теперь пустой, сморщенный и словно пристыженный, был задвинут в самый тёмный угол под кроватью, тело Джеюна молило о пощаде. Оно походило на перегретый, изношенный механизм, каждое сочленение которого отзывалось тупой болью, а мышцы дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью усталости. Голова была тяжёлой, мысли — вязкими, как патока.       Душ стал не гигиенической процедурой, а актом милосердия, почти духовным очищением. Он включил воду, сначала прохладную, потом всё горячее, пока пар не затянул стёкла кабины и зеркало. Стоял, упираясь ладонями в кафельную плитку, прохладную даже сквозь пар, и позволял струям литься на затылок, на сведённые стрессом плечи, на спину, где всё ещё отдавалось эхом удар о бетонную стену. Вода смывала липкий пот путешествия, пыль аэропортов и улиц, а вместе с ними, казалось, пыталась смыть и невидимый осадок того ледяного, ядовитого контакта. Он намылил волосы, и запах дешёвого шампуня из общего дозатора, химический и безликий, всё же был лучше, чем воспоминание о тех сложных, горьковатых нотах парфюма, что он ощутил ещё недавно слишком ярко и слишком близко. Он стоял долго, пока кожа не покраснела, а пальцы не сморщились от влаги. Сознание, убаюканное монотонным шумом воды, начало наконец отпускать хватку, расплываться.       Он вытерся жёстким, не слишком мягким полотенцем, натянул чистую, выстиранную ещё дома футболку из мягкого хлопка и спортивные штаны. Ощущение свежего белья на чистом теле было одним из тех крошечных, почти незначительных удовольствий, которые вдруг обретали невероятную ценность на фоне всеобщего хаоса. Он лёг под прохладное одеяло, которое Сону с торжествующим видом извлёк из недр одного из своих многочисленных ящиков: — Бери, у меня их три! Одно летнее, одно зимнее и одно… На всякий случай!       Ткань была прохладной и приятно шершавой. Комната погрузилась в полумрак. Свет от гирлянды над кроватью Сону, та самая гирлянда с тёплыми жёлтыми лампочками, отбрасывала на потолок причудливые, подвижные тени, похожие на танцующих золотых рыбок. Голос Сону лился где-то рядом, мягкий, убаюкивающий, превращаясь в фоновый звук. Он рассказывал какую-то историю, детали которой ускользали от Джеюна, растворяясь в нарастающей волне истощения. — …и представляешь, наш учитель истории, он был фанатом династии Чосон, он даже наряжался в ханбок на Новый год… А однажды мы с друзьями…       Слова теряли очертания, сливались в мелодичный, бессмысленный поток. Джеюн улавливал лишь эмоциональные всплески в голосе Сону — возмущение, смех, удивление, — но сами события уплывали в туман. Голос становился всё дальше, будто Сону отодвигался в другой конец длинного туннеля, и звук его терял силу, обретая эхо. Джеюн плыл в тёплой, тёмной, уютной пустоте, и последнее, что он зафиксировал перед тем, как провалиться в бездну небытия, — это лёгкое, непроизвольное подёргивание уголков его собственных губ. Улыбка. Призрачная, едва заметная, но улыбка. После всего пережитого — это казалось почти чудом.       Но сон не стал убежищем. Он стал продолжением дня, его искажённым, сюрреалистичным отражением в кривом зеркале. Ему снились глаза. Не те тёплые, карие, превращающиеся в щёлочки от смеха. А другие. Холодные, почти чёрные, отливавшие в полумраке странным, металлическим блеском, как полированная сталь под луной. Они смотрели на него не моргая, пристально, бездонно, и в их глубине, за льдом, тлел какой-то сдержанный, опасный огонь, от которого становилось одновременно жарко и холодно. Эти глаза выжигали в нём дыру, видели насквозь, видели всю его глупость, растерянность, страх. И руки. Не для рукопожатия. Сильные, с длинными пальцами и чёткими сухожилиями, выступающими под кожей. Он чувствовал их давление — не удар, а именно медленное, неумолимое вдавливание, впечатывание в неподатливую стену. Во сне он снова пытался вырваться, что-то крикнуть, объяснить, но горло было сжато невидимой удавкой, а язык прилип к нёбу. Он мог только смотреть в эти ледяные зрачки и чувствовать, как по спине, под футболкой, ползут мурашки — сперва страха, чистого, животного, а потом чего-то ещё. Какого-то странного, запретного, электризующего возбуждения, смешанного с этим же страхом. Сон был беспокойным, рваным, он тонул и всплывал в нём, и когда первые бледные, скупые лучи утреннего света, пробившись через щель между тяжёлыми синими шторами, упали ему прямо на веки, он проснулся не отдохнувшим, а разбитым. Голова была тяжёлой, словно налитой свинцом, а на душе лежал влажный, холодный пепел ночного кошмара.       Он не открывал глаза сразу. Лежал неподвижно, слушая, впитывая звуки нового дня через закрытые веки. В комнате были тихие голоса. Два голоса. Один — звонкий, быстрый, с привычными интонациями Сону. Другой — новый. Низковатый, спокойный, размеренный, с чёткой дикцией и лёгкой, едва уловимой хрипотцой, возможно, утренней. Они переговаривались негромко, будто стараясь не разбудить его. — …студенческий наверняка будут раздавать в корпусе «А», в холле на первом, с десяти, — говорил новый голос. — А расписание? — тут же уточнял Сону. — Должно быть в личном кабинете уже. Проверим после завтрака. Ты свой логин не забыл? — Забыл! То есть… Записал где-то… Кажется, в телефоне… Лёгкий, сдержанный вздох. Не раздражённый, а скорее устало-снисходительный: — Найдём. Не переживай.       Джеюн пролежал так, может, минут двадцать, заставляя своё сознание, медленное и неповоротливое после тревожного сна, подниматься со дна. Он проводил внутреннюю инвентаризацию, как компьютер при загрузке. Вопрос: Кто я? Ответ: Шим Джеюн. Студент. Вопрос: Где я? Ответ: Республика Корея. Сеул. Кампус Сеульского Национального Университета. Общежитие B. Комната 177. Четвёртый этаж. Не третий. Запомнить: четвёртый. Вопрос: Что со мной произошло вчера? Ответ: Прилёт. Дезинтеграция. Столкновение с враждебностью в чистом виде. Унижение. Ошибка. Сону. Правила. Фотография Лейлы. Вопрос: Что сегодня? Ответ: Неизвестность. Но есть планеты, вокруг которых можно вращаться: получение студенческого, расписание, ориентация, покупка матраса и постельного белья. Выживание. Постепенное обустройство.       Он наконец приподнялся на локте, и панцирная сетка кровати издала протяжный, жалобный скрип, словно протестуя против движения.       Сону, сидевший на своей кровати, скрестив ноги, с телефоном в руках, тут же поднял голову. Его лицо, ещё немного помятое сном, мгновенно озарилось знакомой, солнечной улыбкой. — Доброе утро, соня! — воскликнул он, и его голос, чуть хрипловатый от сна, прозвучал в тишине комнаты неожиданно громко. — Наконец-то восстал из мёртвых! Как ощущения? Выглядишь… Скажем так, более человечно, чем вчера вечером.       Джеюн лишь кивнул, коротко, избегая прямого взгляда. Его собственный голос казался ему ржавым, неотёсанным инструментом, которым страшно пользоваться. Он молча сполз с кровати, почувствовав холод линолеума под босыми ступнями — резкий, бодрящий. Не глядя ни на Сону, ни на того второго, чей силуэт в небрежно наброшенной рубашке виднелся у окна, он ускользнул в ванную, тихо, но чётко щёлкнув замком.       Он включил свет, и яркое, безжалостное освещение заставило его зажмуриться. В зеркале, запотевшем от контраста с прохладой комнаты, проступало его отражение. Бледное, с тёмными, как синяки, кругами под глазами, которые казались ещё глубже на фоне светлой кожи. Волосы торчали в разные стороны. Он тщательно, почти яростно, почистил зубы, ощущая резкую мятную свежесть, которая прогоняла привкус сна. Потом умылся — сначала тёплой водой, потом, сделав глубокий вдох, ледяной. Холодный шок заставил его тело вздрогнуть, сердце забиться чаще, зато глаза прояснились, а остатки тяжёлых, липких снов отступили, словно смытые этой ледяной волной. Он смотрел на своё отражение, на капли воды, скатывающиеся по щекам с мокрых ресниц, и пытался найти в этих собственных глазах хоть искру той хрупкой решимости, что зародилась вчера после разговора с Сону. Она была там, но прикрыта толстым слоем утренней апатии, мышечной усталости и глухой, фоновой тревоги неизвестности.       Когда он вышел, протирая лицо полотенцем, в комнате воцарилась тишина нового качества. Сону сидел на краю своей кровати, поджав ноги, и смотрел на него с ожиданием, как зритель перед началом спектакля. А в центре комнаты, возле своего безупречного, минималистичного уголка, стоял тот самый второй мальчик. Он был, как теперь можно было разглядеть, примерно одного роста с Джеюном, может, на пару сантиметров выше, стройный, но не худой, с прямой, естественной осанкой, которая выдавала привычку держать спину ровно. Он был одет в простые, но хорошо сидящие светлые брюки и тёмно-синюю оксфордскую рубашку с закатанными до локтей рукавами, открывающими тонкие, но не лишённые силы запястья.       Но больше всего Джеюн, даже сквозь призму своей утренней смущённости, отметил лицо. Спокойное, с чёткими, но удивительно мягкими чертами: прямым носом, аккуратными бровями. И глаза. Большие, широко расставленные, карего цвета, но не просто карие — в них были золотистые вкрапления, и смотрели они на мир, и сейчас на Джеюна, с глубоким, внимательным интересом. И когда этот мальчик увидел, что Джеюн вышел, его губы растянулись в неширокую, но невероятно тёплую, обезоруживающую улыбку. И на его щеках, прямо у самых уголков губ, проступили две чёткие, глубокие, очаровательные ямочки, которые мгновенно преображали всё его, в целом сдержанное, лицо, делая его открытым, симпатичным и по-детски милым.       Джеюн почувствовал острую неловкость, замер на месте, всё ещё сжимая в руках влажное полотенце. Он был застигнут врасплох этим новым присутствием, этой необходимостью ещё одного социального взаимодействия, когда он едва пришёл в себя.       Но Сону уже сорвался с места, как заводная игрушка. Он подлетел к Шиму и взял его за локоть, мягко, но настойчиво подтянув к центру комнаты. — Вот! Видишь? Я же говорил, что он живой! Джеюн, встречай — это Ян Чонвон, наш третий сосед, человек, который знает ответы на все вопросы, кроме, возможно, «почему небо голубое», но я над этим работаю! Чонвон, это — Шим Джеюн, наш заокеанский гость, покоритель интегралов и жертва моей неугомонной болтливости. Он приехал вчера, прямо перед сном, так что вы разминулись буквально на несколько часов!       Чонвон мягко, но уверенно шагнул навстречу и протянул руку для рукопожатия. Его движение было лишено какой бы то ни было суетливости. — Очень приятно познакомиться, Джеюн, — сказал он, и его голос оказался таким же, каким звучал издалека: спокойным, мелодичным, с приятным тембром. В нём не было ни тени смущения, оценивающего взгляда или фальшивой вежливости. — Добро пожаловать. Сону уже успел мне кое-что рассказать. Про собаку, например. Лейла, да? Прекрасное имя. — Приятно познакомиться, — выдавил Джеюн, пожимая протянутую руку. Его собственная ладонь показалась ему вдруг липкой и неуклюжей. Рука Чонвона была сухой, тёплой, пожатие — крепким, но не подавляющим. — Я… Да, приехал вчера вечером. Устал сильно. Вы, наверное, рано утром вернулись? — Да, — кивнул Чонвон, отпуская руку. Его улыбка стала немного виноватой. — Поезд ранний. Я старался не шуметь, когда заходил. Надеюсь, не разбудил. — Нет, нет, всё в порядке, — поспешно сказал Джеюн, хотя на самом деле он не помнил, слышал ли что-то. — Он спит как сурок, — вставил Сону, подмигивая. — Я вчера орал ему на ухо про химический взрыв, а он только посапывал. — О «химическом взрыве» я бы с удовольствием послушал потом, — с лёгкой иронией заметил Чонвон, поворачиваясь к Сону. — А пока, Джеюн, как первые впечатления? От общежития, от… Всего этого? — он обвёл рукой комнату, его взгляд на мгновение задержался на пустом, необжитом уголке Джеюна, но не с осуждением, а с пониманием. — Запутанно, — честно признался Джеюн, чувствуя, что с этим человеком можно не лукавить. — Всё очень новое. Но… — он кивнул в сторону Сону, — Помог. Правила… всё чётко. — Правила — это святое, — серьёзно сказал Чонвон. — Без них тут быстро воцарится беспорядок. Особенно с таким соседом, — он кивнул на Сону, который тут же изобразил обиду. — Эй! Я — душа компании! Я создаю уютный, живой хаос! — «Живой» — это ты точно подметил, — парировал Чонвон, и снова появились ямочки. — Ладно, хватит выпытывать у человека с утра пораньше. Чай хочешь? — он обратился к Шиму. — Я привёз из дома, мамин травяной сбор. Хорошо помогает проснуться. — Да, спасибо, — сказал Джеюн, и к его собственному удивлению, это прозвучало почти естественно.       Знакомство продолжилось уже за чашками ароматного, золотистого чая, который Чонвон заварил в маленьком общем чайничке, найденном им в одном из ящиков. Они устроились треугольником: Сону, как всегда, на своей кровати, поджав под себя ноги; Чонвон — на своём аккуратном стуле у стола, который, как выяснилось, он уже успел слегка организовать; Джеюн — на краю своей всё ещё голой кровати, держа в руках тёплую керамическую кружку.       Чонвон задавал вопросы, но они не были допросом. Они были как ключи, которые он осторожно подбирал, чтобы открыть дверцу и заглянуть внутрь. — Австралия… Это на другом конце света в прямом смысле. Что больше всего поразило при переезде сюда? Климат? Люди? Сам ритм?       Джеюн задумался, смотря на пар, поднимающийся от чая. — Скорость, наверное. И… плотность. Всё здесь так сжато, так быстро. И люди… не смотрят. В глаза. На улице. — Это сеульская привычка, — кивнул Чонвон. — Не бестактность, а способ сохранить личное пространство в толпе. К ней привыкаешь. А математика? Почему именно она? Для многих это сухие цифры.       Тут Джеюн оживился, пусть и слегка: — Это не цифры. Это язык. Самый честный. Два плюс два всегда четыре. Никаких «может быть», «в зависимости от обстоятельств». В мире, где всё так запутанно, — он снова употребил это слово, — Это островок ясности. — «Островок ясности», — повторил Чонвон, и в его глазах мелькнул искренний интерес. — Красивая формулировка. Я, как лингвист, ценю точные метафоры. Кстати, о языке… Сону сказал, что понимаешь почти всё, но говорить сложно. Сталкиваешься с тем, что мысль формируется на одном языке, а выражать её нужно на другом? — Постоянно, — вздохнул Джеюн. — В голове — английская конструкция, а нужно выдать корейскую. Получается коряво, будто я сбиваюсь. — Это абсолютно нормально, — успокоил его Чонвон, делая глоток чая. — Твой мозг сейчас строит мосты между двумя языковыми системами. Это сложный и интересный процесс. Если хочешь, могу подсказывать, объяснять нюансы. Мне, честно говоря, самому это в радость. Для лингвиста живой пример интерференции — как подарок. — Интер… что? — переспросил Сону, насупившись. — Интерференции, — терпеливо повторил Чонвон. — Когда один язык влияет на другой в речи билингва. Очень увлекательная штука.       Сону тем временем, не в силах долго оставаться в стороне от разговора, выпалил всё, что успел разузнать с утра: про то, где по слухам самая вкусная и дешёвая лапша в столовой, про то, что на факультете психологии, кажется, самый красивый профессор, и про то, что вечером будет общее собрание первокурсников в главном корпусе.       Наблюдая за ними — за неугомонным, искрящимся энергией Сону и спокойным, глубоким, с лёгкой ироничной усмешкой в уголках губ Чонвоном, — Джеюн наконец позволил себе сделать то, чего не делал с момента, когда самолётные шасси коснулись посадочной полосы в Инчхоне. Он выдохнул. Не просто выпустил воздух из лёгких, а выпустил его из самой глубины, из того места, где копилось напряжение, страх, стыд и тоска. Длинный, медленный, почти стонущий выдох, после которого грудь как будто освободилась, стала легче. Соседи. С ними ему не просто повезло. Это был дар судьбы, яркий, живой контраст тому тёмному, леденящему эпизоду, что случился вчера. Здесь, в этих четырёх стенах комнаты 177, с этими двумя людьми, он, кажется, мог позволить себе быть. Быть уставшим, быть неловким, быть иностранцем, который путает слова. Здесь его не собирались ломать или топить в яде насмешек. Это осознание было таким же реальным и важным, как чашка тёплого чая в его руках. — Знаете что, — внезапно заявил Сону, прерывая размышления Джеюна. Он поставил свою пустую кружку на тумбочку с таким видом, будто объявляет великое открытие. — Сидеть тут и дышать общежитийным воздухом — скучно. Я слышал, буквально в пяти минутах ходьбы, за углом, есть кафе. Там, по слухам, делают такие блинчики, что ради них можно продать душу. И кофе у них ароматный, как обещание хорошего дня. Не хотите совершить первую вылазку в мир взрослой, самостоятельной жизни? Без маминых каш?       Чонвон посмотрел сначала на Сону, потом на Джеюна. Его взгляд был вопросительным, но ненавязчивым, оставляющим право выбора. — Я не против. Вчера дома ужинал рано, уже проголодался. Джеюн? Как насчёт первого гастрономического опыта в Сеуле, который не из фуд-корта аэропорта?       Джеюн почувствовал, как в ответ на это предложение его желудок, до этого молчавший, подаёт тихий, но отчётливый сигнал. Он не ел ничего существенного с того самого «ужина» в самолёте, который состоял из резиновой курицы и пластикового салата. — Да, — сказал он, и на этот раз в его голосе прозвучала не просто согласная интонация, а лёгкая, живая заинтересованность, почти предвкушение. — Это… Звучит отлично. — Ура! Экспедиция «Завтрак» утверждена, — Сону вскочил и принялся лихорадочно семенить по комнате, собирая телефон, натягивая на босу ногу один кроссовок, потом другой, роняя при этом носки. — Быстро собираемся, господа! Первый блин — не комом, а с кленовым сиропом и взбитыми сливками!       Чонвон лишь тихо усмехнулся, покачав головой на эту бурную деятельность, и встал, чтобы поправить рукава рубашки, закатав их ещё аккуратнее.

***

      Путь к кафе лежал через лабиринт кампуса, который начинал постепенно оживать после ночи. Они шли по узким, вымощенным плиткой пешеходным дорожкам, петлявшим между высокими, строгими корпусами общежитий и учебных зданий. Воздух был прохладным, утренним, с примесью влажной земли после ночной росы и едва уловимо — опавшими листьями, хотя большинство деревьев ещё держались за свою зелень. Небо, вчерашнее свинцовое, сегодня было жидким, блекло-голубым, с редкими клочковатыми облаками, которые солнце, ещё не набравшее силу, окрашивало в персиковые тона по краям.       Деревья, посаженные стройными рядами вдоль аллей, мерно покачивали верхушками на лёгком, почти неощутимом ветру. Их листья шелестели тихим, умиротворяющим шорохом, который перекрывал далёкий гул города за оградой университета. Было что-то глубоко успокаивающее в этом островке зелени и относительной тишины, контрастирующем с вчерашним неоновым шумом. Или, думал Джеюн, шагая между Сону и Чонвоном, он просто заставлял себя полюбить это место. Убеждал свой взбудораженный, тоскующий ум, что эти дорожки, эти деревья, этот воздух — теперь часть его жизни. Что ему предстоит провести здесь не один год, и лучше найти в этом что-то хорошее, чем вечно кутаться в одеяло ностальгии. Мысль была горько-сладкой, но необходимой.       Сону болтал без умолку, жестикулируя: — … А вон то здание, с колоннами, это главная библиотека! Говорят, там семь этажей и подземный архив с древними рукописями! Чонвон, ты там, наверное, будешь жить? — Скорее умру, чем найду там что-то без цифрового каталога, — сухо усмехнулся Чонвон, но в глазах у него светилась заинтересованность. — Но да, выглядит внушительно. — А это наш спорткомплекс! — Сону указал на современное здание из стекла и стали. — Там есть бассейн! Надеюсь, он хотя бы чистый, — Ким слегка неправильно произнёс слово «бассейн», чем вызвал интерес у Джеюна. — Бассейн, Сону, бассейн, — поправил Чонвон беззлобно. — И да, говорят, вода в нём регулярно меняется. Это не твоё личное джакузи. — Всё равно! Я научусь плавать! Или хотя бы красиво булькать.       Чонвон же, в свою очередь, указывал на более практичные вещи: вот студенческий центр, там можно получить все справки; вот корпус факультета гуманитарных наук; вот, скорее всего, будут проходить их сборы. Его экскурсия была тихой, информативной, и Джеюн ловил каждое слово, пытаясь составить в голове карту этого нового мира. — Джеюн, а где твой факультет? — спросил Чонвон, обращаясь к нему. — Должен быть в том новом стеклянном корпусе. «Корпус точных наук», кажется, — ответил Джеюн — О, рядом с нашим, — оживился Сону. — У нас, у психологов, корпус старый, кирпичный, он как раз за тем стеклянным монстром. Будем ходить вместе!       Кафе оказалось именно таким, как можно было представить: непритязательным, уютным, явно любимым студентами. Оно ютилось на первом этаже старого кирпичного здания, его витрина была завешана гирляндами из бумажных фонариков даже днём, а на дверях висела деревянная табличка. Внутри пахло свежесмолотым кофе, корицей, топлёным маслом и чем-то сладким — возможно, только что испечёнными круассанами. Воздух был тёплым, густым от ароматов и приглушённого гула разговоров, смеха, шипения кофемашины. Стены были заставлены книгами вперемешку с винтажными постерами, на столах — керамические кружки с трещинками и крошечные вазочки с живыми цветами.       Сону и Чонвон сразу устроились у стойки с меню — большими грифельными досками, на которых мелом были выведены названия блюд и напитков причудливым, не всегда разборчивым почерком. Они начали оживлённое обсуждение: — Смотри, у них есть блинчики с красной фасолью, — воскликнул Сону. — Традиционно, но слишком приторно для утра, — возразил Чонвон, изучая список. — Я, пожалуй, возьму омлет с овощами и тост. И капучино. — Омлет? Скучно! Я буду брать вот эти, с бананом и нутеллой! И какао с маршмеллоу! — Маршмеллоу в какао — это преступление против вкуса, — заметил Чонвон, но беззлобно. — Ты превращаешь благородный напиток в детский десерт. — А я люблю детские десерты, — парировал Сону. — Они делают жизнь ярче. Джеюн, а ты что будешь?       Джеюн стоял чуть позади них, чувствуя внезапный приступ неловкости. Он забыл очки. В спешке, в утренней суете, он оставил их на тумбочке рядом с фотографией Лейлы, и теперь мир вокруг, такой чёткий и ясный на улице, здесь, в полумраке кафе, расплывался в мягкие, неопределённые пятна. Лица людей теряли черты, текст на грифельных досках был для него просто серыми разводами с редкими, угадываемыми силуэтами знакомых букв. Он щурился, бессознательно наклонялся вперёд, пытаясь хоть что-то разобрать, но это почти не помогало. — Э… Я ещё не решил, — промямлил он, делая шаг ближе и прищуриваясь ещё сильнее. — Дайте секунду.       Пока Сону и Чонвон, наконец определившись, отправились искать свободный столик в дальнем углу у окна, Джеюн сделал пару неуверенных шагов вперёд, вплотную приблизившись к доске. Он вглядывался, морща лоб, шепотом проговаривая обрывки слов, которые, казалось, узнавал: «ко…», «эспрессо…», «чи-з…» Чизкейк? Возможно. Он протянул руку, будто пытаясь нащупать слова пальцами в воздухе. Колокольчик над дверью, старинный, медный, звенел почти постоянно, оповещая о новых посетителях. Шим, поглощённый своей маленькой битвой с близорукостью, не обратил на это внимания.        — Так и не научился, да? — чужой голос раздался прямо у него за спиной, настолько близко, что тёплое дыхание коснулось его уха, а низкий, узнаваемо хрипловатый тембр пронзил шум кафе, как лезвие.       Джеюн вздрогнул, резко обернувшись. Перед ним, вернее, чуть сбоку и сзади, стоял Он. Светловолосый. Вчерашний кошмар в человеческом обличьи. Его волосы сегодня были убраны назад, открывая высокий лоб и чёткую линию бровей. На нём была просторная чёрная худи с капюшоном, наброшенная поверх тёмной футболки, и чёрные широкие джинсы. Он смотрел на Джеюна не с той открытой, кипящей злобой, что была вчера. Его выражение лица было скорее… устало-презрительным. Как будто он наблюдал за печальным, но ожидаемым феноменом. В его стальных глазах читалась не ярость, а раздражённое любопытство и та самая, уже знакомая, ледяная насмешка.       Джеюн почувствовал, как всё внутри него холодеет, а сердце начинает биться с бешеной скоростью где-то в горле. Он не нашёлся что ответить.       Светловолосый парень медленно, оценивающе скользнул взглядом по его лицу, остановившись на прищуренных глазах. — Очки потерял? Или просто буквы для тебя — это такая же неразрешимая загадка, как и цифры на двери, — его голос был тихим, но каждое слово было отточено, как бритва. — Вижу плохо, — сквозь зубы выдавил Джеюн, чувствуя, как от унижения и злости горят уши. — Очевидно, — усмехнулся тот, и уголок его губ дрогнул в чём-то, что нельзя было назвать улыбкой. — Но проблемы у тебя не только с глазами. С памятью, например. Я же вчера уже давал тебе ценный совет: научись читать.       Рядом со светловолосым появился другой парень, повыше ростом, с густыми тёмными, почти чёрными волосами, уложенными в небрежную, но модную причёску. На нём была пёстрая, яркая куртка и узкие джинсы. Его лицо было оживлённым, он что-то начал говорить своему спутнику, но, увидев напряжённую сцену, замолчал и устремил на Джеюна любопытный, оценивающий взгляд. — Хисын, что тут такое? — спросил темноволосый, и в его голосе звучало весёлое любопытство. Джеюн уловил имя, но оно пролетело мимо сознания, зацепившись лишь на периферии. — Ничего интересного, Рики, — ответил светловолосый, не отводя взгляда от Джеюна. — Просто наглядное пособие по тому, что бывает, когда не пользуешься мозгами.       Джеюн сжал кулаки. Он хотел крикнуть, сказать что-то резкое, но слова снова застряли в горле, подавленные этой ледяной, подавляющей аурой. Вместо этого он резко отвернулся, сглотнув ком унижения, и, не глядя на кассира — милую девушку с синими волосами, — проговорил первое, что пришло в голову, судорожно пытаясь вспомнить хоть что-то из мелькавших в меню слов: — Латте. Большой. И чизкейк, пожалуйста.       Его голос прозвучал хрипло и неуверенно. Девушка что-то весело ответила, спросила, может, кусочек вишнёвого, но Джеюн уже кивал автоматически, сунул в её протянутую руку купюру, которую нащупал в кармане, и, не дожидаясь сдачи, почти побежал в сторону столика, где его ждали Сону и Чонвон. За спиной послышался сдержанный смешок и ещё одна фраза, брошенная вслед тем низким, холодным голосом: — Ты сдачу забыл. Последовательность действий — тоже не твой конёк.       Он плюхнулся на свободный стул рядом с Чонвоном так резко, что тот оторвался от созерцания вида в окно и поднял на него брови. — Всё в порядке? — спокойно спросил Чонвон, его внимательный взгляд изучал покрасневшее лицо Джеюна.       Шим лишь резко выдохнул, провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль. Это был выдох раздражения, усталости и попытки стряхнуть с себя тот холодный, липкий взгляд. — Всё нормально. Просто… Небольшое недопонимание, — буркнул он, уставившись в стол. — С кем? — Сону, который до этого с интересом разглядывал интерьер, мгновенно насторожился, как охотничья собака, уловившая запах дичи. — Кто тебя достал?       Джеюн махнул рукой в сторону входа, не глядя. Ким и Ян одновременно повернули головы. Чонвон прищурился, его лицо выразило лёгкую озадаченность, как у человека, пытающегося вспомнить, где он видел это лицо. — Блондин… Ли Хисын, кажется, — медленно произнёс Чонвон. — С третьего курса, литературный. О нём ходят… разные слухи.       Сону дёрнулся всем телом, как от удара током, и резко, с глухим стуком, шлёпнул своё меню о свой лоб в попытке спрятаться. Его обычно жизнерадостное лицо исказила гримаса раздражения и чего-то похожего на страх. — О, нет, — прошептал он, и в его голосе прозвучала искренняя, почти паническая досада. — Он. Этот японец дурацкий. Нишимура Рики. Он тут. — Кто именно, — уточнил Чонвон, переводя взгляд с блондина на его темноволосого спутника. — Тот, что повыше, в дурацкой пёстрой куртке. Нишимура Рики. Первокурсник, искусство, кажется, — Сону говорил быстро, почти тараторя, всё ещё закрывая лицо меню, как будто надеясь стать невидимым. — Если этот придурок сюда подойдёт, клянусь, я… Чонвон, ты должен его остановить. Скажи ему что-нибудь. Что угодно. Только чтобы он не подходил. — Что он тебе такого сделал? — спросил Джеюн, отвлекаясь от собственного негодования. Вид паникующего Сону был настолько нехарактерным, что это вызвало даже лёгкое беспокойство. — Что сделал! — Сону воскликнул шёпотом, будто боялся быть услышанным. — Дня три назад, пока я в библиотеке книги набирал для списка литературы, этот придурок пролетел мимо меня как торнадо! Задел плечом — и всё, моя аккуратная стопка полетела на пол, как карточный домик! Книги, бумаги — всё вразброс. Естественно, он остановился. Сказал «ой, извини» таким тоном, будто это было самое весёлое приключение в его жизни. Стал помогать собирать. Причём помогал так: хватал книги, смотрел на обложки и комментировал: «О, психология личности! Ты хочешь меня изучить?» или «Фрейд? Серьёзно? Это уже прошлый век!». Я готов был его придушить, — он помолчал, собираясь с мыслями, его щёки порозовели от возмущения. — Потом, когда всё собрали, он, видимо, решил, что мы теперь лучшие друзья. Потащился за мной, чтобы «донести мою ношу». Донёс до самого общежития. А потом, — Сону закатил глаза, выражая крайнее отвращение. — Потом начал выпрашивать мой инстаграм. Говорил: «Ты же не оставишь нового друга без связи? Давай, скинь ник, я интересные посты выкладываю!». Я, естественно, не дал. Сказал, что не пользуюсь. Он, конечно, не поверил, сказал: «Ладно, я найду сам. Я упрямый». И ушёл, улыбаясь во весь рот. Странный он. Навязчивый. И смотрит как-то… Слишком прямо. Будто видит насквозь.       Чонвон тихо усмехнулся, наблюдая за этой тирадой, но в его глазах читалось понимание. — Звучит как персонаж из эксцентричной молодёжной драмы. Только без драмы. Пока что. — Да уж! — фыркнул Сону. — Драма, в которой я не хочу играть главную роль. Так что, если увидите, что он идёт сюда, защищайте! Прикройте меня, сделайте что-нибудь!       Джеюн, слушая этот рассказ, невольно снова повернул голову в ту сторону. Его взгляд, нечёткий, но всё же, скользнул по фигуре блондина. Тот, Хисын, стоял, слегка прислонившись к стойке, слушая что говорит его друг, Рики. И в этот момент, будто почувствовав на себе взгляд, Хисын медленно, почти лениво повернул голову. Их глаза встретились. И снова — тот же испепеляющий, холодный луч внимания. Тот же взгляд, который Джеюн мог узнать даже в самом густом тумане, даже без очков. В нём не было той открытой агрессии, но была та же самая, давящая интенсивность, будто он не просто смотрел, а разбирал на составляющие. Джеюн почувствовал, как по спине пробегают мурашки. Он резко, почти грубо, отвернулся, уставившись на салфетку на столе. — Не смотри на него, — тихо, но чётко сказал Чонвон, не поднимая глаз от своего телефона. — Любое внимание таких людей они воспринимают как приглашение. Игнорирование — единственная разумная тактика.       В этот момент Сону, словно вспомнив что-то жизненно важное, отложил меню, схватил свой телефон, пытаясь отвлечься от неприятных мыслей. — Кстати, о социальных сетях! Мы же ещё не добавили друг друга! Это непорядок. Давайте быстрее, пока еда не пришла, обменяемся контактами.       Он заставил их всех достать телефоны, продиктовал свой ник, потребовал немедленной взаимной подписки. Потом создал общий чат с названием «177» и начал листать профиль Джеюна, комментируя каждую фотографию громким шепотом. — О, это пляж! Красота! А это… это ты с Лейлой в горах? Она такая пушистая! О, а это что, математическая конференция? Ты выступал? Вау! Ты серьёзный парень, — он пролайкал почти все фото подряд, а Джеюн лишь смущённо отмахивался, чувствуя, как его щёки немного розовеют от такого внимания. — Перестань, это же просто… — начал он. — «Просто» ничего! — перебил Сону. — Это круто! Я вот только котиков выкладываю и еду. Чонвон, давай твой!       Чонвон добавил их, и его профиль был таким же, как и он сам — сдержанным, эстетичным, с фотографиями книг, пейзажей и редкими, но меткими цитатами на разных языках. Сону тут же начал комментировать и его. — О, цитата на французском! Ты знаешь французский? — Учу, — скромно ответил Ян. — Пока на начальном уровне. — Вау! А это что за книга? «Семантика повседневности»? Звучит сложно… — Интересно, — поправил Чонвон. — Очень.       В это время Чонвон встал и пошёл к стойке за их заказами, потому что Сону, прячась за меню и пригнувшись, заявил, что боится столкнуться с «тем бестолковым японцем», а Джеюн без очков, по его мнению, «свалить весь поднос на пол грозил неминуемо». — Я справлюсь, — успокоил их он. — Вы лучше решите, кто первый пробует мой тост, если я вдруг споткнусь. — Не смей! — зашипел Сону.       Пока они изучали профили друг друга, смеялись над какими-то старыми, нелепыми фотографиями Сону в школьной форме и серьёзными постами Чонвона, Джеюн время от времени чувствовал на себе тот самый острый, неотвязный взгляд. Он не оборачивался, но знал — тот, блондин, всё ещё там. У стойки. Наблюдает. Не постоянно, но будто проверяя. Как хищник, который отпустил добычу, но не теряет её из виду. Это ощущение было неприятным, навязчивым, оно портило уютную атмосферу завтрака, вносило в неё ложную, тревожную ноту.       Чонвон вернулся, ловко неся поднос с их заказами, балансируя им с такой лёгкостью, будто делал это каждый день. Сону, увидев свои блинчики с нутеллой, покрытые взбитыми сливками и посыпанные сахарной пудрой, тут же забыл обо всех тревогах и с визгом набросился на вилку. Ян аккуратно расставил тарелки: перед Джеюном появилась высокая кружка с латте — пар поднимался от неё ароматным облаком — и аккуратный треугольник чизкейка с вишнёвым джемом, выглядевшего аппетитно даже в его размытом зрении.       Джеюн взял вилку, отломил кусочек чизкейка, поднёс ко рту. Он был нежным, тающим, с идеальным балансом сладости и лёгкой кислинки от вишни. Вкус был превосходным. Отличным даже. Но наслаждение им было отравлено. Отравлено воспоминанием о том ядовитом шёпоте у уха, о фразе «наглядное пособие», и чувством чужого, тяжёлого взгляда, который, казалось, всё ещё жёг его спину, даже сквозь ткань футболки и расстояние в несколько метров. Он пил латте, слушал болтовню Сону и тихие реплики Чонвона, и пытался заставить себя расслабиться. Но его спина оставалась напряжённой, а периферическое зрение, даже размытое, было настороже, ожидая новой атаки. Ожидая, что тот холодный голос снова раздастся рядом.