Рубцовая ткань

Утешение Такое неуловимое, мучительное чувство. Давно уже люди ищут тепло утешения, давно забыли, насколько важной может быть такая простая вещь, как объятия. Опьяняющее ощущение тепла другого человека — чувство, что вызывает наиболее сильное привыкание. Холодной, тёмной ночью, когда ты совсем один, по-настоящему и истинно один, и рядом нет ничего, кроме шёпота глубокого красного океана, чтобы убаюкать тебя, и холодной, твёрдой земли в качестве единственной постели, ты задаёшься вопросом, что же случилось с той рукой, что ласкала твоё лицо в темноте, ты думаешь, как бороться с холодом мира, находящегося вне твоей досягаемости. Возможно, именно это далёкое желание чувствовать, делиться теплом и заботой другого движет лучшими и худшими из наших поступков. Эта бесконечная потребность заполнить пустоту в наших сердцах. Долгое время я задавался вопросом, не это ли повлияло на моё развитие как функционирующей личности. Сколько я себя помню, у меня есть мимолётные воспоминания о женской улыбке и утешении, о нежном смехе и любящей ласке. Теперь это воспоминание запятнано правдой. Что же я сделал, иногда задаюсь вопросом, чтобы заслужить такую жизнь? Помимо того, что я в одиночку убил каждого человека на этой земле, конечно. Моя жизнь с самого рождения была наполнена ложью, ложью, которая раскрылась, когда я соединился с остальным человечеством. Было утешительно, пусть и ненадолго, наконец-то узнать. Но какой ценой? Я потерял всё. Каждый человек, о котором я заботился, какими бы немногими они ни были, больше не смотрит на меня так же. Может, потому что у них был шанс увидеть, какой я ничтожный неудачник. Никто не смотрит на меня так же. Я помню, что когда-то, когда я был простым никем, я искал признания окружающих, а теперь, когда я не могу пройти по улице, чтобы на меня не пялились, я скучаю по тем дням, когда мог ходить незамеченным. Некоторые говорят, что я бог или что-то в этом роде, люди останавливают меня на улице и горячо благодарят, и каждый раз, когда это происходит, мне приходится так сильно сдерживаться, чтобы не заплакать. Другие плюют мне под ноги, толкают, оскорбляют и ненавидят меня, я думаю, что заслуживаю этого, быть ненавидимым. Среди всего этого я потерял того единственного человека, кто по-настоящему признавал меня, того единственного человека, которого я так сильно любил и ненавидел, того единственного человека, который, как я думал, не будет равнодушен к моему существованию. Утешение. Я сделал то, что сделал, чтобы попытаться найти утешение. Хотите знать, почему я «убил» всех? Потому что никому не было дела, никто не утешал меня, никому не было дела до меня, или Аски, или Рэй, и мне надоело, что мной пользуются, что меня толкают и заставляют делать ужасные вещи с людьми, о которых я так заботился. Я никогда не хотел побить счёт Аски; если бы тот ублюдок не позвал меня пилотировать это чудовище, Аска никогда бы не начала меня ненавидеть, но, с другой стороны, если бы ублюдок не позвал меня, я бы никогда не встретил её, или Рэй, или Мисато. Я продолжаю теперь задаваться вопросом, было ли это хорошим исходом. После конца света какое-то время был только я, уж не знаю, сколько времени провёл один, потом неделю были Аска и я, ну, почти четыре или пять дней был только я, потому что она убежала. Я, конечно, никогда не сказал бы ей этого в лицо, но я чертовски хорошо знаю, что она убежала от меня. Не то чтобы я её винил. Я пытался убить её, пытался убить её, и я… я не знаю почему. Погодите, я знаю почему. Она отвергла меня, когда я нуждался в ней больше всего. Было так трудно держать себя в руках в том месте, сохранять внутри то, что делало тебя собой, и не подпускать других. Она заглянула внутрь меня, увидела ту ужасную, отвратительную вещь, что я с ней сделал, она заглянула в меня и, очевидно, испытала отвращение к тому, что делает меня тем, кто я есть. Я… не могу сказать, что заслуживал быть спасённым ею, но, возможно, если бы она была чуть более понимающей, чуть более заботливой, может быть, она могла бы мне помочь. Если бы она хотя бы признала моё существование, хотя бы для того, чтобы оскорбить и возненавидеть меня, этого было бы достаточно. Но безразличие… я не мог его вынести. Мне нужна была её помощь, а она отказала. О. Да. Я тоже не помог ей. Я позволил, чтобы её заживо съели, я позволил Мисато умереть; я бросил Рей, свою собственную сестру. Так почему кому-то вообще было бы дело до меня? Я понимаю это теперь, после восьми месяцев размышлений и страданий. Я этого заслуживаю, всего этого. Некоторые из вас, возможно, задаются вопросом, почему я не убил её, Аску, имею в виду. Почему я не перестал душить её после конца света. Я скажу вам почему. Она признала моё существование, хотя бы на то мгновение, чтобы прикоснуться ко мне. Она в каком-то смысле похожа на меня. Она никогда не знала утешения в своей жизни, люди лгали и использовали её, причиняли ей боль и позволяли страдать. Даже Кадзи. Я, по правде говоря, возненавидел этого человека, этого ужасного человека и его ложь. Он был таким же, как все, только использовал её и играл с чувствами, чтобы повысить процент синхронизации. Я сказал ей это как-то раз, и она избила меня. Ничего, я привык к её насилию, оно поддерживало меня... в живых. Из всех людей, кому я причинил боль и травмы, кого подвёл, я подвёл её больше всего, и, думаю, эта мысль была ясно донесена. Аска имеет полное право делать со мной всё, что захочет. Вы, наверное, удивляетесь, почему я позволяю ей делать всё, что она делает, почему я просто сижу и принимаю насилие, почему я позволяю ей использовать меня как секс-игрушку и живую боксёрскую грушу. Что ж, у меня нет для вас ответа. Это кажется правильным — быть наказанным ею. Я знаю, что поступаю эгоистично, но это всё, что я умею делать правильно. Я такой эгоист, я позволяю ей делать всё, что она хочет, потому что каждый раз, когда она это делает, я чувствую чуть меньшее отвращение от самого себя. Это моё наказание за то, что я сделал, за то, что я совершил. Я также боюсь... очень боюсь. Я не люблю думать о том, что произойдёт, если я... потеряю контроль. Иногда это так тяжело, однако. Я пытался убить себя, знаете ли, после первого раза, когда мы... занимались сексом. Я действительно не знаю, что делать, когда она этого требует, я просто знаю, что моё тело реагирует само, и, ну, я обещал, что сделаю для неё всё. Почему я пообещал ей это? Разве это важно? Я знаю, что ей всё равно, но мне нет. Я... я в долгу перед Аской. Я позволил ей умереть, я мог спасти её, я мог спасти Мисато, и Майю, и Сигэру, и Аобу, и всех, но я сидел на своей жалкой заднице и позволил солдатам убить единственную мать, которую когда-либо знал, потом позволил чудовищам съесть Её заживо... ЗАЖИВО. Я слышу её крики, каждую ночь я вижу это, как твари пируют над ней. Каждый раз, когда я вижу тонкие линии на её теле, под глазом, я вспоминаю, и это терзает меня. Теперь все мои друзья смотрят на меня с жалостью в глазах, когда я сижу на этой чёртовой койке, и меня от этого тошнит. С какой стати они должны жалеть меня? Они ничего не знают, и у них нет никакого права вмешиваться в наши с Аской дела. Она — единственное настоящее, что у меня осталось на этой земле, единственный человек, который действительно понимает, кто я и чего заслуживаю. Можете называть меня слабаком и сумасшедшим ублюдком, но мне всё равно. Однако теперь всё изменилось. Я так боюсь её, так ужасаюсь каждый раз, когда она смотрит на меня. Я не знаю почему, правда не знаю. Раньше я мог выдерживать всё её насилие, но она никогда не была настолько жестокой, она никогда не отправляла меня в больницу вот так. Думаю, часть меня боится смерти, может, потому что я знаю, что для меня зарезервировано особое место в аду. Я всё ещё боюсь смерти, даже после всего случившегося. Но теперь я вижу нечто иное в её глазах, нечто странное. Моя совесть, гнилое существо, которое по сей день терзает мои сны и разум, снова и снова напоминает, что она чувствует ко мне, но я не могу не надеяться, когда смотрю в её глаза и вижу в них что-то ещё, помимо ненависти. Хотя это не так уж важно. Ничто не может стереть содеянное, ничто не может стереть то, что я сделал с ней, со всеми. Но почему она продолжает смотреть на меня вот так? Можете сказать мне? Пожалуйста? Я не понимаю... Я не понимаю! Чёрт возьми! Я не знаю, что делать! Пожалуйста, скажите мне, что я сделал, чтобы она смотрела на меня вот так? Это заставляет меня чувствовать себя таким бесполезным, таким странным. Может, она перестанет смотреть на меня так? Пожалуйста... Пожалуйста... Просто ненавидь меня, не заставляй меня так страдать... Пожалуйста... Просто... Ненавидь меня...

***

После первоначального приветствия в маленькой больничной палате воцарилась гробовая тишина, объявшая как пациента, так и посетителей. Никто не двигался, словно опасаясь, что любое движение может изменить и без того напряжённую атмосферу, будто обволакивавшую их. Рыжеволосая девушка и её опекунша молча смотрели на мальчика, сидящего на кровати, внимательно отмечая перемены в его внешности. Синдзи выглядел гораздо лучше, синяки на лице зажили, не оставив следа. Его лицо, хоть и худое, и всё ещё болезненное, казалось, стало полнее. Для Мисато он почти выглядел так же, как в тот день, когда она забрала его к себе. Если бы не глаза, отражавшие усталость и печаль, он почти казался здоровым; сыворотка сотворила чудеса с его восстановлением. Наконец-то из проклятия Евы вышло что-то хорошее. Ни один из молодых людей не желал смотреть друг на друга, одна предпочитала уставиться на поднос, другой направлял взгляд на гипс на правой руке. Все трое избегали движений, слов или даже слишком громкого дыхания. После всего, что пережила эта сломанная семья, они больше не знали, как вести себя друг с другом. — Так... Как и следовало ожидать, именно Мисато удалось пробить ледяную атмосферу в комнате. — Так... Эм... Как, как у тебя дела? — спросил Синдзи, пытаясь снова улыбнуться. Аска напряглась при одном звуке его голоса, что казалось крайне странным, учитывая, что всего мгновение назад она подарила ему одну из самых искренних своих улыбок. Поднос задрожал в её руках. — О, хорошо, хорошо, Синдзи, ты же знаешь, как я умею наводить порядок в доме. Знаешь, засунуть всё в шкаф и надеяться, что не развалится. — ответила Мисато, пытаясь пошутить. Само собой, никто не засмеялся, но Синдзи недоверчиво поднял бровь. Старшая женщина ясно видела неуверенность своей подопечной, язык тела рыжей говорил о многом; девушка понятия не имела, что делать, поэтому Мисато снова решила взять дело в свои руки. — Так... Аска приготовила тебе кое-что. — Рыжеволосая наконец подала признаки жизни, повернувшись, чтобы бросить красноречивый взгляд на свою опекуншу. Синдзи глубоко покраснел от комментария, решив довериться носу, который радостно общался с мозгом о его желудке, решившем заявить о себе. — Правда? — спросил мальчик, чувствуя себя ошарашенным и несколько польщённым таким жестом. — Ты... не должна была... — Маленькая часть его мозга подсказывала, что поднос вполне может оказаться у него на лице или на стене. Очень осторожно Синдзи посмотрел на Аску, заметив, что та сосредоточила взгляд на чём угодно, только не на нём. — Да, это для тебя, идиот. — Не набравшись смелости взглянуть Синдзи в лицо, Аска просто поставила поднос к нему на колени, снова проигнорировав дрожь и чистый ужас, которые излучал язык тела мальчика за то единственное мгновение, что она была рядом. Мисато села на стул рядом с кроватью Синдзи, с интересом наблюдая за взаимодействием. Что-то было серьёзно не так, и для понимания этого не нужно было быть гением. Синдзи не трогал поднос, он, собственно, смотрел прямо на Аску, которая, в свою очередь, смотрела в пол, стоя в шаге или двух от кровати мальчика. Ощущалось, будто вот-вот случится жестокая драка, воздух казался густым от напряжения, и, конечно, был факт присутствия Аски, а та не могла контролировать свой характер. По крайней мере, так думала Мисато. В сознании молодой девушки царил хаос, она не знала, что делать или как вести себя, поэтому просто решила направить взгляд в пол. Её туфли больше не блестели, они были грязными и неухоженными, волосы представляли собой спутанный беспорядок из колтунов и завитков, а платье было жёстким, поскольку она понятия не имела, как использовать кондиционер в стиральной машине. Ей просто хотелось сбежать, она чувствовала себя грязной и ужасной и просто хотела уйти, но не могла. Синдзи ещё не попробовал её рагу. — Аска, что-то не так? — Никакого заикания, никаких сомнений. Синдзи задал ей прямой вопрос. И Мисато, и Аска были шокированы, настолько шокированы, что обе онемели. — Ч-Что ты имеешь в виду, идиот? — спросила Аска, изо всех сил стараясь не дрогнуть и впервые глядя ему в глаза. Синдзи смотрел на неё, в его спокойном взгляде промелькнуло беспокойство. — Я... ты выглядишь, будто не спала несколько дней, Аска. Что-то не так? — Синдзи, казалось, решил выяснить, что с ней, и это начинало убивать какую бы то ни было душевную стабильность, которую ей удавалось обрести. С каких пор это вообще его дело? — Всё в порядке. Ты будешь есть или как? — Она не хотела звучать так едко, правда не хотела, но старые привычки умирают с трудом. Она уже собиралась извиниться, но взгляд Мисато заставил её окаменеть, поэтому вместо этого она решила расслабить кулаки. Чёрт, чёрт, она снова это сделала. Синдзи отреагировал, как и ожидалось, отпрянул, будто от удара, и опустил голову. Мисато сверкнула глазами на девушку, готовая вышвырнуть её из комнаты за волосы, но она знала, что лучше этого не делать, если она так поступит, Синдзи почувствует себя виноватым и впадёт в ещё большую депрессию. — Прости... — жалко проговорил мальчик. — Эм... это... выглядит вкусно... — Голос Синдзи пропал в конце предложения. Снова чувствуя себя жалким, он взял ложку рядом с подносом и начал медленно есть рагу. — Эм... это великолепно.... Спасибо, Аска. — Да... Я... рада, что тебе нравится...

***

Бывший верховный командующий самой могущественной организации в мире шёл медленным шагом, стараясь не шлёпнуться лицом в грязь снова, неуклюже уворачиваясь от камней и обломков вокруг. Чудовищная головная боль угрожала расколоть ему череп, а тело чувствовалось так, будто его избила разъярённая толпа. Однако ничто из этого не было замечено, нет, человек, некогда бывший самым могущественным и влиятельным на земле, довольно внимательно наблюдал за результатами своих трудов. Так вот к чему всё это привело. Пустой рай, который содержал для него лишь горькие истины, нарушенное обещание женщины, которая манипулировала им и их единственным сыном ради достижения жалкой, пустой цели. Вот во что превратился труд всей его жизни — пепел и кровь. Икари Гендо, впервые в жизни, позволил себе почувствовать тяжесть своих поступков, обрушившуюся на него. Не осталось сценариев для размышлений, не было непосредственной угрозы, чтобы заставить его забыть, как много он на самом деле совершил, как далеко зашёл, чтобы быть с женщиной, которой он, по сути, был безразличен. Он знал, что его сын вернулся первым, и что тот провёл минимум неделю в одиночестве, прежде чем Вторая решила вернуться. Откуда знал - он не был уверен. Была лишь одна вещь, в которой Икари не сомневался, — это то, что он должен всё исправить. Он должен исправить всё, что сможет, даже не ради себя, а ради сына и... ради неё. Мальчик не заслуживал своего наказания, и потребовался Армагеддон, чтобы понять: это не вина Синдзи. Хех, он, наверное, даже не имел права называть мальчика по имени. «Добро пожаловать в Токио-3» Солнце продолжало сверлить его взглядом, пока мир, казалось, насмехался над его слабостью, его бесполезностью. Беги, — издевался мир над своим разрушителем. Беги, беги и прячься, трус, — кричало оно ему в лицо. Убегай, это всё, что умеют делать Икари. — Нет, — сказал себе бывший командующий. — Я не убегу.

***

Аска всё ещё стояла рядом с кроватью Синдзи; руки по швам, бесполезные. Ей хотелось плакать. Она снова всё испортила, казалось, невозможно для неё вести себя как нормальный человек, особенно с Синдзи. Её злило, когда он ведёт себя как бесстрашный герой, потому что это всегда, казалось, напоминало ей о его провале по отношению к ней, а она думала, что смогла перерасти свой гнев. Было недостаточно издеваться над ним и упечь в больницу, теперь она ещё и ужасала его. Чёрт возьми, подумала она, я ничего не могу сделать. Чёрт, чёрт... Синдзи ел медленно, наслаждаясь сладким вкусом рагу. Это была, без сомнения, лучшая еда за недели, но он, казалось, был не в состоянии насладиться ею сполна. Слова чудовища снова и снова повторялись у него в голове. «Так, ты всё ещё веришь, что она приготовила тебе тот суп из доброты душевной?» «Ей просто стало жалко свою маленькую куклу, и она решила побаловать тебя своим присутствием, не то чтобы ты заслуживал этого, впрочем» Заткнись. «Хе-хе-хе... Разве не здорово, когда твоя маленькая собачонка хорошо дрессирована?» Заткнись! Изо всех сил пытаясь сосредоточиться на еде, Синдзи едва заметил, как лицо Аски медленно расслабилось, когда она увидела, насколько ему на самом деле нравится её творение, казалось, будто с плеч свалилась огромная тяжесть. В маленькой комнате воцарилась тишина, единственным отчётливым звуком была ложка Синдзи, когда он ел. Каждый раз, когда он закрывал глаза, появлялось искажённое лицо его мучителя, радующееся его постоянным страданиям. Он пытался просто наслаждаться принесённой ему едой, стараясь игнорировать чувство, что его вот-вот ударят или оскорбят. Присутствие Мисато мало успокаивало его, он хорошо знал, что женщина заботится о нём, но Инструментальность и восемь месяцев психологических пыток сделали своё дело. Мисато использовала его так же, как Аску и Рей, она использовала их для ведения своей личной войны, она отправила Аску на смерть, а его — на мучения. Мисато позволила Аске делать с ним всё, что та хотела, предпочитая напиваться после работы, вместо того чтобы заботиться о них, как обещала. Он больше не знал, что о ней думать. Через некоторое время полной тишины Синдзи закончил с едой. — Это... было... рыг... — ... — Э-э, мне считать это комплиментом, или просто треснуть тебя по голове? — спросила Аска, борясь, чтобы сохранить лицо и заставляя губы не загибаться вверх. Само собой, Синдзи покраснел до корней волос. Наконец, холодная обстановка была разбита, когда смех Мисато наполнил комнату. Женщина смеялась так сильно, что упала со стула и заёрзала на полу. Не в силах сдержать улыбку, Аска вскоре присоединилась к своей опекунше, обе хохотали до нездоровых пределов. Рыжей пришлось даже опереться о кровать Синдзи, чтобы тоже не оказаться на полу. Для Синдзи слышать такой чистый, искренний смех Аски, без намёка на злобу, стоило того, чтобы быть привязанным к кровати месяц. Это был самый прекрасный звук, который он когда-либо слышал, поэтому, подняв голову, Синдзи улыбнулся. Первая улыбка, которую он не выдавливал из себя за последние месяцы. Он присоединился к своим соседкам по комнате, своей странной, дисфункциональной и сломленной семье, в смехе и беззаботности. Внезапно мир не казался таким плохим, холодным и беспощадным, как раньше, внезапно появилась новорождённая надежда на лучшее. Хорошие вещи, как говорится, увы, не дляться долго. Экстаз, вызванный юмором, не позволил им услышать, как дверь раздвигается, не дал увидеть вновь прибывших гостей Синдзи. Поскольку он был особенным пациентом, количество посетителей не ограничивалось, но в данный момент это оказалось проблемой Тодзи, Кенсуке и Хикари были просто ошеломлены сценой перед ними. Синдзи, Мисато и Аска смеялись вместе, будто только что выкурили пару граммов отличной травы. Что, чёрт возьми, происходило? Мисато каталась по полу, держась за живот изо всех сил, Аска держалась за кровать Синдзи, чтобы не упасть и не последовать за опекуншей на пол. Сам Синдзи пытался не потерять контроль, очевидно волнуясь о своих травмах, но казалось, что его раны были сейчас последним, о чём он думал. Теряя терпение и чувствуя себя оскорблённой, Хикари мгновенно утратила позитивный настрой. Был один человек, которого она не хотела видеть в данный момент, и этот человек как раз дурачился рядом с тем, кого и упек в больницу. — Хм-хм. — Хикари довольно громко прочистила горло, чувствуя, как рука Тодзи сжимает её собственную. Однако трое смеющихся субъектов ничего не услышали. Раздув ноздри, она уже собиралась крикнуть, когда мальчик опередил её. — Йо, Синдзи! Мы просто зашли проведать, но можем вернуться позже, если хочешь. — сказал парень, почти крича. Это привлекло внимание обитателей комнаты, которые по-разному отреагировали на их присутствие. Мисато, казалось, протрезвела от своей вспышки, сам Синдзи немного успокоился, всё ещё пытаясь сдержать хихиканье, вырывавшееся из его избитой груди. Аска же полностью застыла, пусть всего на секунду, прежде чем принять враждебную, оборонительную позу. Она, казалось, была совсем не рада их присутствию. — Можешь уйти, обезьяна, мы тут заняты, как видишь. — ядовито прокомментировала рыжая, сузив глаза в ответ на три отчётливых взгляда, упавших на неё. — Если только твой примитивный мозг способен обработать эту простую информацию, конечно. — добавила девушка, вонзая нож глубже. — Да бросьте, ребята, — пробормотал Синдзи почти отчаянным тоном, пытаясь взять под контроль уже катастрофическую ситуацию. — Мы все можем остаться и повеселиться... Лицо Хикари, малиново-красное от гнева до того момента, побледнело перед лицом горьких комментариев Аски, но она не испугалась. Она решила атаковать свою бывшую лучшую подругу. Сжимая руку Тодзи, который, казалось, был готов в любой момент наброситься на Аску, она атаковала тем, что надеялась было выверенным, ранящим способом. — Мисато-сан, вы уверены, что Синдзи безопасно находиться в одной комнате с этой мерзостью? Я имею в виду, это же она упекла его в эту палату... Может, тебе стоит установить судебный запрет на приближение, Синдзи; никогда не знаешь, на что способны такие чудовища, как она. Аска стояла перед Синдзи странным, защитным образом. Её кулаки были сжаты так сильно, что могли проступить капли крови, но она отказалась что-либо отвечать. Хикари ведь не говорила ничего не правдивого. — Да, я думаю, тебе стоит привлечь её за нападение или что-то в этом роде, Мисато-сан, эта сука очень опасна. Ей место за решёткой или в комнате с мягкими стенами. — вставил Кен, улыбаясь почти садистски. Вскоре Тодзи добавил свои собственные тёмные мысли в обсуждение. — Да, Рыжий Дьявол, ты действительно делаешь честь этому прозвищу, хех, подумать только, я терпел твоё чёртово присутствие так долго в школе. Тебя следует упаковать и отправить обратно в твою жалкую страну, может, тогда Синдзи обретёт покой. Гримаса Аски стала ещё злее, она чувствовала, как ненависть течёт по её венам огнём, но сдерживала язык, сжимая челюсти как можно сильнее. Так сильно она боролась, чтобы не потерять контроль, что могла почувствовать вкус крови там, где кусала губу. — Бросьте, ребята, не заставляйте меня вышвыривать вас отсюда... — мягко сказала Мисато, тщетно пытаясь разрядить напряжённую атмосферу. — Нет! — внезапно крикнула Хикари. — Если кого и стоит вышвырнуть отсюда, так это её! Она — причина, по которой Синдзи в больнице! — Да! — горячо добавил Кенсуке — Ты не должна позволять ей приближаться к нему, она сумасшедшая стерва! — Всё, на что она годна, — это причинять боль парню, чёрт, она даже в своей Еве никудышная была! — вставил Тодзи, из голоса сочился яд. Безжалостные оскорбления продолжались. Конечно, посреди открытой войны против Аски все в комнате упустили из виду перемену настроения у Синдзи. С каждым оскорблением, направленным в адрес Аски, он чувствовал, как в нём нарастает ярость, не похожая ни на какую другую, словно смертоносное течение, угрожающее поглотить его полностью. Он мог вынести всё, что направляли в его адрес, пока это касалось его. Никто, НИКТО не имел права оскорблять Аску, они понятия не имели, через что она прошла. Такое положение вещей не должно было сохраняться. — Ты, сумасшедшая шлюха! Ты упекла моего друга в больницу! Возвращайся в Германию и оставь нас в покое! — Тебе никогда не следовало сюда приезжать, ты принесла Мисато и Синдзи только душевную боль! — Ребята, я серьёзно, если продолжите, я вышвырну вас насовсем... — Давай! Я бы с удовольствием посмотрела, как ты защищаешь ту стерву, что упекла твоего Синдзи в больницу! Ты ничем не лучше её, если сделаешь это! — Прекратите... — Ей не должно быть позволено здесь находиться! Она — причина, по которой он в этой койке, чёрт возьми! — Я сказал, прекратите.... — Ребята... — Сучка! Что ты, чёрт возьми, можешь сказать в своё оправдание, а? Какое у тебя оправдание, чтобы быть здесь? Пришла закончить начатое, да?! — Прекратите... — Ненавижу тебя! Убирайся отсюда, чёртова стерва! — ЗАТКНИТЕСЬ! — взревел Синдзи в ярости. Однако его вспышка обошлась дорого. Едва он закричал, как начал сильно кашлять, машины вокруг него затикали как сумасшедшие. Удивительно, но Аска повернулась спиной к своим нападающим, как только Синдзи закашлялся, полностью забыв о них. — Синдзи?! Синдзи, ты в порядке? Не напрягайся! — На лице Аски было обеспокоенное выражение, она надеялась на лучшее, но боялась худшего. Что, если Синдзи вновь открыл свои раны? Однако мальчик был занят тем, чтобы взять дыхание под контроль, и сверлил адским взглядом своих так называемых друзей. — Что... что вы... (кашель) вообще знаете?! А?! Что вы знаете?! — Синдзи дышал довольно тяжело, но не обращал внимания на боль, равно как и на озабоченный взгляд Аски. Нет, он был сосредоточен на том, чтобы поставить кое-кого на место. — Ничего! Вы ни черта не знаете! Вы ничего не сделали! Аска сражалась за вас, ублюдки, она сражалась с девятью Евангелионами, чтобы спасти вас! И это ваша благодарность? Оскорбления?! — Синдзи... — пробормотала Аска, найдя его левую руку и сжимая её, чтобы успокоить. Это был первый раз, когда она прикоснулась к нему с того инцидента. — НЕТ! Я не стану просто сидеть и слушать это дерьмо! Она была самой храброй из нас всех, чёрт побери! Я ничего не сделал, ничего, пока она сражалась одна, потому что я ни на что не годный трус, но её это не остановило! Она сражалась за всех, до последнего вздоха! И потому что она была одна, потому что я ёбаный трус, её разорвали на части! В буквальном смысле! А вы... вы смеете оскорблять её?! Вы не имеете права, слышите меня?! Не имеете права! Никакого... (кашель) (кашель) права! Наконец, истощённые лёгкие Синдзи сдались, заставив его остановиться и отдохнуть. Он тяжело дышал, время от времени кашляя, пока машины вокруг вводили необходимые дозы миорелаксантов и анестетика в его кровоток. Снова воцарилась тишина. Аска всё ещё стояла к ним спиной, Мисато была справа от Синдзи, проверяя показания машин и убеждаясь, что ему ничего не угрожает. Аска всё ещё держала руку Синдзи. Хикари, Тодзи и Кенсуке стояли окаменевшими перед ними, пытаясь понять, что же произошло. Неужели Синдзи только что заступился за того, кто упёк его в больницу? За ту, кто жестоко мучила его восемь месяцев? И почему Аска так беспокоилась о нём? Что вообще происходило? Однако у посетителей не было времени думать или извиняться. В маленькую комнату ворвался целый отряд врачей, медсестёр и охраны, оттолкнув Аску в сторону и полностью занявшись Синдзи. Вскоре вошла Рицуко, с очень некрасивой гримасой на своём всё ещё милом лице. — Ладно, вы трое, убирайтесь к чёрту отсюда. Вы нарушаете восстановление моего пациента, и я этого не потерплю. Вы теперь нежеланные гости здесь, до дальнейших указаний. Сказав это, главный учёный жестом велела охране увести их. Трое были настолько потрясены вспышкой Синдзи, что не оказали сопротивления, когда их вывели из комнаты. Мисато стояла у двери, наблюдая, как охрана уводит молодых друзей. Она тоже была шокирована до глубины души, ни за что на свете майор не подумала бы, что Синдзи, из всех людей, заступится за Аску после всего, что между ними произошло. — Снимите показания с того МРТ, ты, передай мне тот скальпель, доктор Вонг, мне нужно, чтобы вы стабилизировали инжектор сыворотки, доктор Ричардс, снимите повязки и прижмите... В комнате царила суматоха спешных движений и шума, машины яростно пищали, а Синдзи не переставал кашлять. Его кровать стояла посередине комнаты, справа от него, рядом с машиной, отвечающей за подачу сыворотки и миорелаксантов, стоял маленький столик с некоторыми его личными вещами, его SDAT-плеером и вазой с цветами, принесённой одной очень доброй медсестрой. С левой стороны комнаты было окно, дарившее великолепный вид на реконструированную среду Геофронта. Рядом с кроватью стоял один-единственный стул. Не было плакатов, фотографий, открыток с пожеланиями выздоровления, цветов, кроме простой вазы на столе. Ничего. Аска почувствовала, как внутри неё шевельнулось нечто гнусное. Даже в своём безумии, в своих бунтарских манерах, она всегда пыталась держаться за какую-то личность, что-то, что определяло её как отдельного человека. Однако у Синдзи почти не было личных вещей, и после Третьего Удара он даже не пытался купить новую одежду, или новые туфли, или даже новую виолончель. Было печально осознавать, как мало он на самом деле заботился о себе, и как много она сама способствовала этому отсутствию интереса к его собственному существованию. — Да о чём вы, чёрт возьми, вообще думаете?! — внезапно закричала Рицуко. И Аска, и Мисато повернулись, чтобы взглянуть на неё. У блондинки-доктора определённо были и лучшие дни. Её волосы были неухоженными, под глазами были тёмные мешки, одежда на ней, казалось, была как минимум двухдневной, и от неё пахло кофе и сигаретами. — Вы понимаете, что этому мальчику сейчас нужна машина, чтобы дышать за него? Сыворотка может быть эффективной, но его левое лёгкое сдулось меньше недели назад, а рёбра вдавились в диафрагму! Я была бы признательна, если бы вы воздержались от попыток убить его снова, мисс Сорью, и сказали спасибо за то, что вам вообще разрешено находиться в пределах двадцати метров от него после того, что вы сделали. — Фальшивая блондинка закатила глаза на заместителя командующего. — С ним всё будет в порядке, не волнуйся, Мисато, это не то, из-за чего стоит терять сон. С этим последним едким комментарием Рицуко повернулась спиной к обеим женщинам, сосредоточив внимание на Синдзи. Мальчик всё ещё сильно кашлял, что только усугубляло ситуацию. Мисато и Аска стояли беспомощно, пока бывшая глава проекта ЕВА оттесняла других врачей и что-то шептала на ухо Синдзи, чьё лицо уже было покрасневшим и потным от кашля. Затем Рицуко достала какую-то маленькую ёмкость, жестом предлагая Синдзи выпить её содержимое. Спустя секунды после того, как мальчик выпил странную жидкость, начался новый приступ сильного кашля. Аска уже собиралась броситься к мальчику, когда Синдзи содрогнулся всем верхом тела и выплюнул полный рот тёмной крови в металлическую кружку у своей кровати. Картина его корчащегося и выплёвывающего кровь тела вернула её к тому ужасному дню, о котором она так старалась не думать. Дни напролёт она могла обманывать себя, думая, что Синдзи попал в больницу из-за какого-то диковинного несчастного случая, не имеющего к ней никакого отношения, но видеть его таким было похоже на ушат холодной реальности, вылитой ей на лицо. Это она сделала с ним, она — причина, по которой он лежит в этой койке, а не дома с ними, где ему и место. Единственное место, где он по-настоящему улыбался; она отняла это у него. Внезапно она почувствовала себя очень холодной и такой одинокой. Голоса продолжали звенеть в её голове, и мир начал кружиться. Всё, что она видела, — это Синдзи, голый, выплёвывающий кровь на пол, задыхающийся и падающий мёртвым грузом. Мысли затопили её сознание, всё вокруг, казалось, сверкало и смеялось над ней. «Видишь, мы с тобой не так уж и отличаемся...» Ужас, её парализовал страх, её изношенный мозг померк в полном страхе; страхе перед собой, перед тем, на что она способна. В состоянии беспокойной истерии измученное подсознание рыжей активировало самый примитивный защитный механизм. Она напала. — Ты, идиот! Рицуко, казалось, замолчала на этом. Собственно говоря, вся комната замерла в мёртвой тишине под напором её ярости, даже Синдзи, который, казалось, умирал секунду назад, выпрямился и сглотнул. — О чём ты, чёрт возьми, думал, а?! Ты понимаешь, насколько ты ранен?! И кто сказал, что меня нужно защищать? Я бы сама справилась с этими тремя! Даже если...! Даже если это было... мило с... твоей... стороны... Бывшая девушка-пилот замолчала, чувствуя смущение. Оглядевшись, она заметила, что все в комнате смотрят на неё, ожидая следующей вспышки. Синдзи, даже в своём истощённом состоянии, сумел выглядеть смущённым и не развалиться, в отличие от других случаев, когда Аска повышала на него голос. Каким-то образом, после всего случившегося, эта конкретная встреча с Аской прошла... нормально для мальчика. Впервые примерно за год Синдзи почувствовал, что всё вернулось на круги своя, и на короткий период он позволил себе насладиться этим чувством. — Эм... Я... Прости? — Третий Ребёнок скорее спросил, чем сказал, стараясь не раздражать Аску дальше. Рыжая моргнула, ощущая ту же нормальную обстановку вокруг них. В те драгоценные секунды она смогла забыть свою вину, свою ненависть, свою растерянность и просто насладиться удовольствием от общества Синдзи. Это было божественно. — Да, неважно. Тебе следует быть осторожнее, понимаешь! — С этим последним, суровым, но мягким проявлением заботы она замолчала. — Э-э, девушки, думаю, нам нужно оставить их одних ненадолго. Пойдём, Риц, я угощу тебя выпивкой. — с готовностью сказала Мисато, беря докторшу за руку и вытаскивая её (вместе со всем медицинским персоналом) из комнаты. Вскоре единственным звуком в комнате было жужжание машин, помогавших Синдзи дышать. Аска знала, что момент настал, ей нужно было извиниться, но она понятия не имела, с чего даже начать. Как извиняться после того, как пытал кого-то? Потирая левую руку и глядя вниз, она проглотила всё, что осталось от бесполезной гордости, и сверкнула глазами на Синдзи с вызовом. Ей нужно было это; ей нужно было хотя бы дать ему понять, как ей стыдно. Отводя взгляд от озадаченного взгляда Синдзи, она подошла к его кровати и села на стул рядом, пытаясь набраться смелости, чтобы высказаться. Сам Синдзи испытывал скорее любопытство. На этот раз присутствие Аски, казалось, не пугало его, по крайней мере, не так сильно, как обычно. Он не начал дрожать от страха, не начал жалобно хныкать. Он не чувствовал себя неполноценным или в непосредственной опасности, и одно это было очень ново и странно. — Слушай, Синдзи... — Использование имени вместо какого-либо оскорбления привлекло его безраздельное внимание. Он смотрел на неё, боялся, да, но не ужасался. Мальчик даже попытался сесть как можно прямее, он же, в конце концов, чуть не задохнулся собственным воздухом всего несколько минут назад. — Я... Я даже не знаю, с чего начать. — пробормотала Аска, глядя в пол в унынии и неуверенности. Как, в самом деле, можно было начать? — Я... совершила много плохого в своей жизни. Я смеялась над людьми, унижала любого, кто даже смотрел на меня, и безо всякой на то причины... Синдзи с каждой секундой всё больше путался. К чему был этот комментарий? Какое это имело отношение к чему-либо? Неужели она ждала, когда все уйдут, чтобы наконец наказать его? Внезапно он почувствовал себя не таким уж безопасным. — Аска, что ты... — Пожалуйста. Это простое слово, казалось, остановило весь ход его мыслей. Тон Аски был умоляющим, почти отчаянным. Что же ей нужно было сказать? Неужели она только что сказала... пожалуйста? — Пожалуйста... — И снова оно. — Просто... просто выслушай меня, ладно? Обещаю, обещаю, что не причиню тебе боли. Просто послушай, что я хочу сказать, пожалуйста, мне... мне правда нужно это сказать... — Эм... ладно, прости. — Аска всё ещё не поднимала головы, чтобы даже посмотреть на него, всё, что он видел, — это прекрасные, хоть и несколько растрёпанные огненно-золотые пряди. Даже тогда, после всего случившегося, он мечтал провести рукой по этим вечно прекрасным прядям. Он любил её волосы так же сильно, как и каждую её часть. Независимо от того, что говорили другие, независимо от того, как сильно терзало его чудовище внутри, он никогда не мог перестать любить её. Какая разница, если он вообще не был уверен, что такое любовь? Она была совершенна, по крайней мере для него. Боже, он сумасшедший ублюдок. — Эм... Я была очень растеряна, Синдзи. После Инструментальности, когда я обнаружила тебя лежащим на мне, пытающимся убить меня, я... я не знала, что делать, как вести себя рядом с тобой. Столько всего произошло, я столько всего увидела в той мешанине и не знала по-настоящему, что было реальным, а что нет. Единственное, что я знала, — это то, что ты сделал со мной очень мерзкую вещь, и что я правда ненавидела тебя. — Тогда она засмеялась, но это был горький смех, пустой и безрадостный. — Знаешь, в том мире Инструментальности... я увидела так много реальностей, прожила так много жизней и наблюдала за многими другими, и знаешь, что я заметила? — Она подняла голову, глядя на Синдзи с невероятно мягким выражением, словно застывшая где-то во времени, пойманная в далёком сне. Она улыбнулась ему, чистой, хоть и меланхоличной улыбкой, только для него. — В каждом мире, в каждой жизни я встречала тебя, и ты всегда вызывал во мне противоречивые чувства. Всегда, но, по крайней мере, в большинстве миров ты был причиной моего счастья, даже если оно было ложным. Иногда мы с тобой встречались, и я ненавидела тебя, а потом начинала тебе нравиться, иногда было так больно, наши жизни так запутывались, что мы в конце концов начинали ненавидеть друг друга, и я... я поняла, что независимо от того, что та реальность в себе таила, мы с тобой находили способ оставаться вместе и быть добрыми друг к другу... Синдзи смотрел на неё, понимая, что это будет единичный случай. Она разговаривала с ним, открыто общалась, не крича на него. Она делилась своим опытом, после восьми месяцев она открывалась ему. Внезапно захотелось заплакать от радости, но он решил молчать и слушать. — Раньше, когда... когда ты просил меня помочь тебе... я... я знала, что худшее, что я могла сделать в тот момент, — это отвернуться от тебя, не заботиться о тебе вовсе и позволить тебе утонуть в собственной ненависти... и я так и сделала, потому что ты просто позволил мне умереть. Я думала, что тебе вообще всё равно, поэтому заставила себя не заботиться о тебе тоже, просто чтобы причинить тебе такую же боль, какую ты причинил мне, оставив меня умирать. Мальчик, казалось, был готов перебить её, возможно, чтобы объясниться, но она подняла руку, чтобы остановить его. Он собирался извиниться, за то, что разочаровал её, за то, что бросил и убил её. Заслуживала ли она вообще быть спасённой им? — Но... я была неправа, я не понимала и половины того, через что ты прошёл. Я никогда не думаю о других, только обо мне, об Аске. Потребовалось сделать это с тобой, чтобы я осознала, что натворила. Я пойму, если ты никогда не простишь меня за это, за последние восемь месяцев, я сделала столько ужасных вещей с тобой, вещей, на которые даже не знала, что способна. Я думала, что поступаю правильно, что наказываю того, кто этого заслуживает, и никогда не осознавала, что ты был жертвой, тем, кто страдал больше всех. . — Это неправда, — возразил Синдзи с решимостью. — Правда! — крикнула рыжая, вставая и сверля его взглядом. Её руки сжались в кулаки, когда на неё упал интенсивный взгляд. Однако Синдзи неправильно понял её язык тела и вздрогнул, будто от сокрушительного удара. — Видишь?! — закричала Аска, указывая на него пальцем. — Я даже не могу приблизиться к тебе, потому что ты думаешь, что я причиню тебе боль! Я сделала тебя таким, чёрт возьми, напуганным, что ты вздрагиваешь каждый раз, когда кто-либо приближается к тебе! Это я... это всё я сделала! — Аска показала на больничную койку, саму кровать и перевязанную грудь Синдзи. Она кричала, ярость текла по её венам огнём и кипела в крови, но гнев был направлен не на мальчика перед ней, он был направлен на себя. Смотри на него, — подумала она, — смотри, что ты натворила, ужасная сука. Он даже не может скрыть, как боится. Смотри, смотри, что тебе дала твоя злость, ты сумела довести последнего человека, которому было на тебя не плевать, до нервного срыва. Вскоре Аска осознала, что Синдзи едва вышел из угрожающей жизни ситуации. Она расслабилась, медленно выдыхая, пытаясь контролировать бешено колотящееся сердце. Мальчик смотрел вниз, стыдясь своей собственной пугливой реакции. Может, пришло время и ему высказаться. — Слушай, Аска... Дело в том, что... — Я винила тебя. Глаза Синдзи засветились как рождественские гирлянды. Его сердце остановилось на секунду от слов Аски, он всегда это знал, но шокировало услышать, как она говорит это таким потерянным тоном. Она выглядела так, будто вот-вот заплачет. В груди возникло очень неприятное чувство, но оно не имело ничего общего с ранами. Он обнаружил, что зол на неё, впервые за месяцы он был по-настоящему зол. Почему она должна сожалеть о том, что было правильно? — После того как я проснулась в Модуле-02, я наконец смогла увидеть свою маму. В те мгновения все мои проблемы, всё дерьмо, что было внутри, больше не имели значения. В тот особенный миг я чувствовала себя по-настоящему неуязвимой, словно она никогда не уходила... — Аска перевела дух, чтобы успокоиться, пытаясь сохранить самообладание. — Но потом, потом эти штуки снова поднялись, и их лезвия превратились в копья. — Содрогнувшись, рыжая слегка коснулась своего глаза. — Я... Я испугалась, но даже тогда думала, что не могу проиграть, потому что со мной была мама, и потому что ты шёл... Но... ты не пришёл... ты не пришёл, когда они пронзили мой глаз, ты не пришёл, когда они начали есть меня заживо, ты не пришёл, когда мама ушла... — Модуль... был покрыт... его покрыли бак-... — Бакелитом, я знаю... Я... Я видела в твоём сознании. Но дело не в этом... Я винила тебя в том, что ты отнял у меня мать. Я понимаю, что это не твоя вина, я понимаю это сейчас, но... но раньше я не понимала... и... это просто съедало меня заживо. — Ты была права, ненавидя меня. Ты права, ненавидя меня. — мрачно сказал Синдзи. Часть его кричала, бесновалась: И это всё? Это всё, что ты собираешься сказать? Я уже знал эту чушь, просто ударь меня и покончи с этим... — Я не была права. Это неправильно, идиот. — туго проговорила Аска. Боже, она так устала от его отношения. Почему, чёрт возьми, он не мог просто разозлиться, как любой нормальный человек? Почему, чёрт возьми, он всегда должен был быть чёртовым половичком? — Послушай, — сухо сказал Синдзи. — Я знаю, почему всё произошло... так, как произошло, ладно? Тебе не нужно объяснять мне, почему ты так меня ненавидишь, поверь, я знаю. Просто, пожалуйста... Просто перестань притворяться, что тебе правда есть дело, я бы предпочёл, чтобы ты просто ударила меня и покончила с этим. Глаза Аски расширились от неверия, она чувствовала себя оплёванной, оскорблённой. Она открыла душу мальчику, а он не верил ей. Он честно не верил, что ей ужасно за то, что случилось. Маленький ублюдок понятия не имел, через что она прошла, и он смеет не верить ей? Кем, чёрт возьми, он себя возомнил? Гнилая часть её подсказывала, что, возможно, он прав, может, ей стоит ударить маленького ублюдка, поставить его на его законное место в качестве ни на что не годной личной игрушки и покончить с этим, но она уже прошла через слишком многое, чтобы слушать свою собственную глупую, прогнившую гордость. Поэтому она перевела дух и посмотрела на Синдзи. Он казался злым, и справедливо, но его злость, казалось, была вызвана не теми причинами. Отлично, Аска, — с грустью подумала она про себя, — ты так его запутала, что он даже не думает, что тебе может быть плохо из-за него. Он думает, что мне вообще на него плевать. Чёрт... чёрт... — Синдзи... — Просто... перестань притворяться, что тебе не всё равно... это больнее всего остального... Я знаю своё место, Аска. Я знаю, что ты думаешь обо мне, ладно? Я тоже заглядывал в твой разум... так что перестань так себя вести, пожалуйста... Я просил тебя позволить мне вылечится, оставить меня в покое хотя бы на это время... хотя бы ненадолго... потом ты можешь продолжать делать всё, что захочешь... просто позволь мне... — П-прекрати... Пожалуйста... прекрати! Аска плакала, она плакала перед ним. Она плакала. Тотчас же гнев испарился, оставив Синдзи с ещё более сильным чувством вины, чем прежде. Ему было стыдно за свой гнев на Аску, и теперь он наконец заставил её плакать. Боже, он отвратителен. — Не жалей меня из-за того, что я плачу, идиот! Комментарий заставил его снова выпрямиться. Каждый раз, когда она использовала этот тон, казалось, будто его отчитывают и он должен вести себя прилично. — Видишь? Это то, что я хотела увидеть... (шмыг)... Ты огромный идиот, слушай... Я знаю, что я сделала, и независимо от... (шмыг)... того, что ты говоришь, я знаю, что нет причин так относиться к кому-либо, как я относилась к тебе. С тех пор как мы познакомились, я нападала на тебя, оскорбляла, била, ревновала... ненавидела... Её руки изо всех сил сжимали юбку, что была на ней, пока она интенсивно смотрела в глаза Синдзи. Она тоже усмехнулась, но её усмешка была горькой, меланхоличной и несколько ностальгической. — Я раньше... испытывала отвращение при одной мысли о том, чтобы рассматривать тебя как потенциального парня... Но в глубине души... (шмыг)... в глубине души я мечтала о том дне, когда ты пригласишь меня на свидание. Неуверенность не позволяла мне разглядеть свои собственные чёртовы чувства... Я всегда знала, что ты мне нравишься, но никогда не могла принять это... Я так хотела быть с тобой... и не могла вынести мысли, что не могу перестать думать о тебе. Я... Я даже угрожала девочкам в нашем классе, потому что не могла переварить мысль, что ты будешь с кем-то ещё... поэтому я так ненавидела Чудо-девушку... Я заставляла себя верить, что всё из-за того, что ты идиот, извращенец, сломленный человек... Я выдумывала всё это, чтобы попытаться убедить себя ненавидеть тебя... (шмыг)... И у меня не получалось. Она выглядела по-настоящему, по-настоящему виноватой. Он почти мог коснуться ауры вины и самоотвращения, которую она излучала. Он верил ей, но его разум всегда твердил одно. Даже если сейчас она чувствовала вину, это пройдёт, и всё вернётся на круги своя. — Я не ненавижу тебя, Синдзи... Никогда не ненавидела, не... не по-настоящему. Не так, как ты думаешь. — Ты... ты клянёшься...? — Клянусь. И он поверил ей на секунду. Но его сердце было слишком избито, оно слишком привыкло терпеть её ненависть. В его сознании было невозможно, чтобы она чувствовала что-либо, кроме ненависти к нему. — Я хотела бы... хотела бы, чтобы было что-то, что я могу сделать... чтобы повернуть время вспять, зная то, что знаю теперь... но это было бы глупо... Ты... ты всегда остаёшься со мной, ты всегда был рядом... но я всегда отталкивала тебя... Я заставляла тебя верить, что ты нежеланный... Но даже тогда ты оставался... Аска сделала глубокий, дрожащий вдох и посмотрела в его испуганные глаза. — Я... Я изменюсь, Синдзи. Он смотрел на неё, видел, как её глаза наполняются той старой решимостью, которой он привык восхищаться. Он смотрел, как девочка двигается и берёт его руку, крепко держа её между своей шелковисто-гладкой кожей, погружая его в тепло, не похожее ни на какое другое. В тот совершенный, единственный миг он почувствовал себя счастливым, по-настоящему счастливым. — И если ты позволишь мне... Может, со временем... может, я смогу исправить часть ущерба, что причинила тебе. И... И это не из-за какого-то... неверного чувства собственной правоты, это потому что... ты мне небезразличен, даже когда мои поступки всегда говорили тебе обратное. Аска поднялась со стула, медленно она разжала свою правую руку и осторожно потянулась, чтобы погладить его щёку и приподнять лицо. Она столько сделала с ним, с этим невероятно добрым молодым человеком. Он всегда так много делал для нее, а она отплатила ему за доброту ревностью и ненавистью. Мягко, почти с любовью, она стёрла слёзы, что неосознанно текли из его глаз. Синдзи даже не попытался вырваться, не попытался избежать её прикосновения, и он не испугался. Одно это принесло некое чувство спокойствия в её измученное сердце. Может быть, может быть, она сможет стать лучше и сделать его счастливым. Может, однажды она сможет отдохнуть в его объятиях, где чувствовала себя в наибольшей безопасности. Может, однажды она сможет лечь рядом с ним, слушать биение его сердца, дышать его воздухом и чувствовать его запах вокруг. Может, однажды они смогут быть счастливы вместе. — Я вернусь завтра... если хочешь... — Да! Синдзи почти что выкрикнул свой ответ, затем тут же покраснел до корней волос и посмотрел вниз. Аска слегка хихикнула, отказываясь отпускать его до самого последнего момента. Наконец, она отпустила руку, мягко положив её на край кровати. Рыжая опустилась на колени, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, на уровне синих глаз. Она должна была спросить, даже если ей не понравится ответ. — Думаешь... что когда-нибудь... ты сможешь меня простить...? — Я... Мне нечего прощать, а если и есть, я уже простил... — твёрдо сказал Синдзи. Слова и искренность в его голосе сжали её сердце. Та нежность, что он проявлял, была совершенно незаслуженной, и она хорошо знала, что прощать было что. — С... Спасибо, Синдзи... Я... Я вернусь завтра... ладно? Я... Принесу тебе хороший обед. Она поднялась и, шатаясь, вышла из комнаты. После того как дверь с шипением закрылась, она прислонила голову к ней, пытаясь понять чувство внутри. Она не чувствовала себя менее виноватой или менее отвратительной для себя, но чувствовала, что может по-настоящему измениться. Возможно, однажды она действительно заслужит его прощение, его сострадание и общество, может, однажды они смогут обрести счастье. Наконец-то она смогла распознать чувство, танцующее в её груди и наполняющее её ликующей энергией. Надежда, это была надежда. После ухода Аски Синдзи почувствовал, будто её тепло и восхитительное присутствие были украдены. В тот день она была так мила с ним, так открыта и добра, но когда рыжая ушла, казалось, будто её вообще не было. Истощённый событиями дня, он погрузился в тревожный сон, наполненный ужасающими образами и страшными криками. Это было нормально; всё, о чём он когда-либо мечтал, — это Конец. Каждую ночь, каждый день это преследовало его, как голодный стервятник, ожидающий его падения, ожидающий своей ежедневной порции страданий. Он видел остатки Модуля-02, слышал крики Аски, чувствовал, как умирает Мисато, слышал крики всех в NERV, когда их превращали в ЛСЛ, слышал крики ужаса человечества, когда их жизни стирались его рукой. Каждую ночь. Каждую ночь и каждый день. Это было его искуплением — никогда не отдыхать, никогда не обретать душевный покой, даже в смерти. Он чувствовал это, ту сущность, что преследовала его кошмары, чувствовал, как она приближается, готовая помучить его ещё, вытянуть последнюю каплю изысканной агонии из его иссохшего сердца, пока ничего не останется. Оно жадно лизнуло мальчика за ухо, и не ощущение его холодного, гнилостного языка заставило его сорваться и закричать от ужаса, нет, это было воспоминание гораздо более пугающее, и просто ужасное для разума Синдзи. Ощущение, чувство неподдельного ужаса исходило из воспоминаний о всё более частых ночных визитах Аски в его спальню. Она делала это, жадно лизала его ухо с отвратительным чувством самоудовлетворения, а он всегда отшатывался в страхе. Она всегда делала одно и то же: заставляла его чувствовать себя беспомощным, оскорбляла, впивалась когтями в его кожу, стонала, потела и кровоточила на нём, не позволяя ему даже пошевелиться. Она всегда была сверху, всегда с тем ужасающим хищным взглядом, когда использовала его, пока не удовлетворялась. После того как она заканчивала, она всегда говорила что-то вроде «ты такой отвратительный» и уходила, притворяясь на следующий день, что ничего не было. — О-о-о, так ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО знаешь, что будет дальше, ты умная маленькая собачка. Ну, думаю, это портит сюрприз, но какая разница, правда? Всё дело в том, чтобы повеселиться! Так что поехали, мой дорогой мальчик... О, и постарайся не дрочить слишком много, окей? Я только что застелил тут ковёр, хе-хе... ха-ха-ха... Ха-ха-ха-ха-ха...! И так это началось, снова и снова, снова и снова, на протяжении 4-5 часов мучительного, тревожного сна. Сколько времени могло остаться, прежде чем он полностью потеряет рассудок? Что подумает тогда Аска? Будет ли она всё ещё смотреть на него с жалостью в глазах, или просто оставит его гнить в личном аду? Мисато тоже просто отвернётся? Просто сдаст его в первый же восстанавливающийся дом для умалишённых? И что потом? Разговаривать со стенами и плакать каждую ночь? Просто гнить в комнате с мягкими стенами, пока он не найдёт эффективный способ убить себя? Конечно, он мог бы это сделать. Почему бы и нет? Он заслуживал большего, в конце концов. Зачем бороться с естественным процессом кармического воздаяния? Может, лучше было бы позволить всему идти своим чередом, позволить этому случиться и просто сдаться. Да, это звучало приятно, он был экспертом в том, чтобы сдаваться и убегать. Прямо как... прямо как... его отец... — Яблоко от яблони недалеко падает... В пять часов тридцать восемь минут третьего октября 2016 года крик, не похожий ни на какой другой, потряс самые основы медицинского крыла NERV. Это был рёв ужаса и беспомощности, пронёсшийся сквозь время и пространство, разбудивший всех в медицинском крыле, врезавшийся в сознание молодой рыжеволосой девушки, которую преследовал повторяющийся кошмар, навсегда оставив шрам в её подсознании и заставив заметить, насколько этот крик напоминает тот, что она слышала не так давно, поглотив всё её существо. Он запечатлелся в сердце 30-летней женщины, спавшей почти мирно впервые за долгие годы, и заставил её проснуться в ужасе. Он овладел уставшим мозгом побеждённого, но могущественного человека, угрожая поставить его на колени от чистой вины и стыда. По всем меркам, такой звук не мог быть издан мальчиком с диафрагмой в форме швейцарского сыра, но подобные загадки всегда преследовали медицинский мир. Возможно, адреналин, скажут некоторые. Сам Синдзи пришёл к ужасающему выводу, что не хочет становиться таким, как его отец, но уже был очень на него похож. Ему придётся изменить себя. Он не мог убегать в безумие в надежде сделать своё наказание немного менее мучительным. У него не было права делать это, правильный путь — принять всё, принять обращение Аски, быть маяком надежды для одних и живым дьяволом для других. Ему придётся терпеть постоянное пьянство Мисато, её истерики, невнятные, шёпотом произнесённые, но такие последовательные оскорбления, когда она приходила домой слишком пьяной, чтобы контролировать свой рот, его будут мучить во сне, день за днём, без малейшего утешения. Этого было более чем достаточно, чтобы заставить его кричать в полном ужасе, и, честно говоря, самый сильный человек сломался бы задолго до него. В течение следующих 4 часов, не замечая даже прибытия врачей и медсестёр, не замечая шёпот Мисато, доносящийся до его глухих ушей, едва чувствуя, как рука Аски крепко держит его собственную, он плакал. Плакал, потому что это было всё, что он мог делать, всё, что ему было позволено делать, плакал, потому что для него не осталось надежды, не было света в конце его разрушенного, обрушившегося туннеля. Но больше всего он плакал, потому что обнаружил, что неспособен сделать её счастливой, неспособен принести чувство покоя тому, кого он ранил и повредил больше, чем всех остальных. У него не было ничего, он был ничем, и скоро она увидит это, по-настоящему увидит и оставит его гнить в собственных страданиях. Он боялся её, но был зависим от её общества, её внутреннего огня. Даже когда он сжигал его снова и снова, даже когда он горел ненавистью к нему. Скоро она оставит его и будет жить своей жизнью, она заслуживала жить нормальной жизнью. Он заслуживал Ада, и Ад он как раз и получит. В течение следующих часов девушка держала его руку, пытаясь принять часть горя, что терзало его сердце, но он был слишком далеко, чтобы заметить, как её собственные слёзы иссякают. Он был слишком погружён в своё отчаяние, чтобы чувствовать, как слёзы Мисато смачивают его волосы, слишком далеко, чтобы слышать её искренние слова утешения и любви. Но впервые он не чувствовал себя одиноким. Он был не один, и этого было достаточно, чтобы сохранить рассудок.

***

Поднимаясь в лифте, бывший верховный командующий задавался вопросом, что будет дальше. Что произойдёт, когда он встретится лицом к лицу с сыном? Что он скажет? Сможет ли он вообще говорить? Как объяснить, что манипулировал всей его жизнью ради глупой цели? Как объяснить отстранённость, холодность? Как? Сын продолжал хныкать в ночи, а отец нёсся вперёд. Глубоко в самых секретных могильниках, спрятанных под тоннами металла и плоти, некогда треснувшее, сломленное ядро ожило после восьми месяцев медленной, осторожной регенерации. Два первобытных глаза сверкнули в темноте, когда сломанные останки Модуля-02 начали медленно двигаться. Мощное сердцебиение отдавалось в древнем, бесплодном металлическом пустыре. S²-ядро ярко светилось посреди темноты, пока глаза осматривали местность вокруг. Сотни древних неудавшихся экспериментов лежали перед ним, но они не имели значения для могучего зверя, нет, его цели были другими. У него отсутствовали обе ноги и большая часть мышечной ткани, по всему телу были дыры в местах, где его пронзили девять Копий, его голова, лишённая большей части лицевой маски, была лишь недавно заново прикреплена к телу. Девять жертв лежали рядом, беспомощные перед его терпеливым приближением. Могучим рывком он схватил ближайшую гуманоидную фигуру за шею и повалил на землю. Глаз болтался взад-вперёд на его голове, две маленькие дыры позволяли тусклому свету пройти сквозь них и осветить изуродованную морду серии Ева. Раскрыв челюсти в том, что можно было описать только как гротескную, победоносную ухмылку; Модуль-02 медленно опустил голову... И начал есть. Продолжение следует...