Рубцовая ткань

Медицинское отделение NERV И вот она снова здесь. После того как поклялась себе никогда больше не ступать внутрь этого жалкого, пустого чрева организации, разрушившей её жизнь. После того как она поклялась всем богам и демонам на свете, что никогда, ни за что больше не окажется в медицинском учреждении, пока жива. И всё же — вот она. Было в этом что-то забавное, если вдуматься, в том, что люди часто называют судьбой. Судьба — садистский, злобный ублюдок, если представить её как личность. Жизнь никогда не шла так, как хотелось; она извращала её желания до такой степени, что та больше не понимала себя, а уж других и подавно. Однако то, что она знала без тени сомнения, так это то, что зашла слишком далеко. В прошлый раз она оказалась в лазарете по своей собственной вине: сбежала самым что ни на есть «синдзиобразным» способом и позволила своему телу и разуму разрушаться, пока её не нашёл Второй отдел. Тогда она впала в кому, очнулась лишь для того, чтобы её пронзили и расчленили. По иронии судьбы, именно время, проведённое в заточении собственного разума, позволило тому ублюдку... Синдзи получить удовольствие за её счёт, но сейчас это казалось ей сущей ерундой. В конце концов, она совершила нечто гораздо, гораздо худшее. И тут, вместе с этой мыслью, Аска Лэнгли Сорью вернулась в настоящее, в холодный, стерильный мирок медицинского отделения NERV. Она стояла перед дверью, обозначенной лишь таким же холодным и стерильным номером, как и само это место — комната 203. В комнате, в которую ей был закрыт вход, Икари Синдзи приходил в себя после новой, почти смертельной встречи с концом. Сотрясение мозга было не самой тяжёлой из его травм; пожалуй, его было проще всего залечить. Два из четырёх сломанных рёбер пробили лёгкие, диафрагма была разорвана настолько, что мальчику последние два дня потребовался респиратор, чтобы дышать. Вывих плеча и раздробленная лучевая кость не в счёт — опять же, такие травмы легко заживают, просто нужно время. Повреждения лёгких были обширными; в какой-то момент под угрозой оказалось сердце — осколок ребра впился в него. Как бесстрастно констатировали врачи, то, что мальчик всё ещё жив, было чудом. К травмам добавилось его почти истощённое физическое состояние, которое тоже не шло на пользу. Создавалось впечатление, что мальчик плохо ел и спал вот уже более восьми месяцев. О, ирония. О, совпадение. Восемь месяцев прошло с того самого события, определившего жизнь. Третьего Удара. Смерти и возрождения всех мужчин и женщин, а вместе с ними и мира. Теперь все знали, какие сущности и кто именно был ответственен за катастрофу. Однако виновники События так и не вернулись, по крайней мере, пока нет; они предпочитали прятаться в том, что осталось от так называемого «Моря LCL». Все умерли и вернулись, обретя знание, так долго ускользающее от человечества: знание того, что их раздельность не случайна, что боль существует не просто так. Ведь без боли не может быть радости, без ненависти — любви, без барьеров, стен или отдельных сердец не может быть себя, индивидуальности, а это и есть ад. Ей, по меньшей мере, казалось одновременно забавным и крайне жалким то, как люди возвращались. Не прошло и полной недели после её возвращения, возможно, двух недель после того, как Третье Дитя отвергло Инструментальность, как все начали возвращаться. Мисато, по какой-то причине, оказалась в числе первых. На вопрос «почему» она просто заявила, что её детям нужна мать. Тодзи, тот идиот-качок, вернулся, причём с целыми рукой и ногой, и ответил, что его сестра нуждается в нём. Кенсуке не нашёл ничего интересного в море людей, поэтому решил вернуться. Это было настолько просто. Нужно было всего лишь представить себя отдельной личностью и найти какую-то надежду, за которую можно зацепиться, — и всё, ты снова в реальном мире. В реальном мире. Аска медленно моргнула и выдохнула. Она простояла перед дверью Синдзи уже больше часа, не находя в себе смелости войти в его палату. Слова Мисато вернулись к ней, свежие и режущие, как прежде. «Не смей даже приближаться к нему, клянусь всем святым, если ты только вдохнёшь его воздух, я убью тебя, клянусь, Аска, я сама тебя убью». И она бы сделала это. Аска видела это в её глазах. Синдзи был для неё как сын, в конце концов, а ведь всего неделю назад она сама была для этой пьяной сучки чем-то вроде дочери. Но больше нет. Теперь нет. Никогда уже ничего не будет по-прежнему, — с грустью подумала она, глядя на белый, чистый, стерильный пол под ногами. Зачем я это сделала? Как я вообще могла совершить нечто подобное? Восемь месяцев я мучила его, мучила. Та часть её сознания, что выла и неистовствовала, крича, что он заслужил всё содеянное ею, на этот раз странно молчала — возможно, из-за чувства вины. Вина. Мимолётное, новое чувство для Второго Дитя. Так долго она делала то, что хотела, брала то, что хотела, и получала то, что хотела, лишь чтобы понять, что то, что она брала, на самом деле ей не нужно. «Новое» тоже было не совсем подходящим словом; вина присутствовала с самого первого момента, заглушённая до немоты яростью и страхом. Горькие мысли начали одолевать её, пока она стояла, окаменев, перед палатой Синдзи; запертая дверь и белые стены насмехались над её беспомощностью и отчаянием. Её предательский разум вновь сыграл с ней злую шутку, принявшись прокручивать события последних восьми месяцев, словно бросая вызов, заставляя почувствовать что-то помимо давящей вины, точившей её душу, заставляя вспомнить всё с первого дня, с того дня, когда она очнулась и обнаружила его руки на своей шее, сжимающие с такой силой. «Меня тошнит». Её тогда действительно тошнило. Та Аска, что вернулась из бездонного моря душ, увидела самые тёмные уголки разума Синдзи и испытала отвращение. Правда, он дрочил прямо перед ней, глядя на её обнажённую грудь. Он бездействовал, пока Евы массового производства разрывали её на части, и он уничтожил всё живое на Земле. Но больше всего её тошнило от сходства между ними. Такими одинокими, такими холодными были их души. Она наблюдала, как он слез с неё и продолжал рыдать. Слишком измотанная, чтобы что-либо сделать, она потеряла сознание. Спустя несколько часов она очнулась от запаха горящего дерева и обнаружила себя в спальном мешке с одеялом сверху. Синдзи сварил какую-то растворимую лапшу и предложил ей. Она взяла чашку с дымящейся лапшой и швырнула её в его ничего не подозревающее лицо, обжигая его. Это был первый раз, когда я причинила ему боль, и с тех пор я просто не могла остановиться, — подумала она, глядя на свои лаковые туфли, туфли, которые он начистил до блеска и оставил свежими и чистыми для неё. Им пришлось выживать самостоятельно больше недели, пока Мисато не нашла их в полуразрушенном доме в двадцати милях к югу от Токио-3. Всё время, что они были одни — время, которое иногда казалось неделей, иногда двумя, а чаще — смутным воспоминанием о тёмных днях и ночах, — Синдзи делал всё. От уборки до поисков еды и воды, укрытия, новой одежды, готовки этой самой еды и помощи Аске во всём, чего она хотела, он занимался этим почти одержимо. Они почти не разговаривали. Нет, это не совсем так. Это он почти не говорил. Аске хотелось плакать. Ей ужасно хотелось плакать, но слёзы не шли. Она была недостойна такого; она не заслужила права плакать о нём. То, что она говорила ему, о Боже, какие это были слова. Это были ужасные слова, созданные для того, чтобы ранить, калечить, врезаться глубоко в душу другого. На любые обвинения у Синдзи был один и тот же ответ. «Прости. Прости меня, Аска, прости. Я ничего не заслуживаю, прости». Слышать эти слова от него выводило её из себя до безумия. Она била его пощёчинами, кулаками, пинала, пока не уставала и не выдыхалась. А он всё это время молча терпел; тихо плакал, словно стараясь скрыть свою муку. Она помнила, что он сказал ей в первую ночь после «возвращения». Он думал, что она спит. «Я отребье, последний из последних, но сейчас мы... должны держаться вместе. Я знаю, что не заслуживаю быть рядом с тобой. Я тебе отвратителен, я это знаю. Но теперь я сделаю для тебя всё что угодно, всё. Даже если ты не поверишь, я сдержу слово. Я знаю, ты ненавидишь меня; знаю, что ты никогда не простишь, но это... нормально». Её губа задрожала при воспоминании о том, как его голос дрожал и запинался на каждом слове, словно ему было почти невозможно выговорить ни одной мысли. «Я не заслуживаю твоего прощения. Из всех, кого я ранил, я ранил тебя сильнее всех, прости. Если кто и заслуживает меня наказать, так это ты. Я сделаю всё, что ты захочешь. Когда я тебе надоем, можешь делать со мной что угодно. Моя жизнь принадлежит тебе, даже если моя жизнь бессмысленна». «Я хочу, чтобы ты знала, что... ты мне нравишься, Аска…» На следующее утро она разбудила его ударом кулака. У неё не было ноющих ран, никаких заметных последствий битвы с серийными евами, кроме гневных отметин на коже, а у него теперь было больше одной. На левой стороне его лица, на щеке, красовались небольшие волдыри — спасибо лапше, которую она так любезно в него швырнула, — и у него был фингал под глазом. Когда Мисато нашла их, его лицо было распухшим, некоторые волдыри воспалились, и он выглядел бледным. Их законный опекун потребовала объяснить, откуда у него раны, и Синдзи просто сказал, что обжёгся и упал. Даже тогда он взял всю вину на себя. Он знал, что сделает Мисато, поэтому просто промолчал, — подумала она, чувствуя безысходность. Мир снова ожил, конечно, большая часть человечества уже всплыла из Океана. Не было сомнений, что Гендо Икари никогда не вернётся. Рицуко, по какой-то причине, вернулась. Многие говорили, что из-за Майи. Большая часть NERV вернулась, и мир вернулся к подобию нормальности. Им пришлось жить в спасательном лагере ООН больше месяца после того, как Мисато тогда ворвалась в дверь. Однако она не прекращала своё издевательство. Когда никто не видел, она оскорбляла его, давала пощёчины, царапала, требовала сказать, почему он ничего не сделал, почему он поступил так в той больничной палате, почему он счёл нужным убить всё живое на Земле. Синдзи никогда не отвечал больше, чем противным, надоевшим «прости, прости, прости». Теперь ей так хотелось произнести это слово. Она хотела извиниться за все крики, режущие слова, удары кулаками, пинки, пощёчины, за всё. Как будто «прости» может когда-нибудь искупить то, что я сделала. То, что сделал он, — ничто, ничто по сравнению с этим. Она умоляла своё подсознание остановиться, пожалуйста, остановиться. Она не хотела вспоминать это, самое ужасное, что она совершила. Не могла. Не хотела. Но вспомнила бы. «Я… я изнасиловала его», — хрипло прошептала она в закрытую дверь. Чувство вины разъедало её сердце. Оно было таким удушающим. Почему она не могла просто притвориться, что этого никогда не было, как все предыдущие разы? Шесть месяцев, с тех пор как они переехали в квартиру, она издевалась над Синдзи всеми возможными способами. Пока он убирал, готовил и делал всё по дому, она наслаждалась его страданием, его болью. Она швыряла ему в лицо его же поступки, крича, что он убийца, насильник, чудовище. Единственный раз, когда он тихо попытался защититься, сказав, что в глубине души они одинаковы, стоил ему двух сломанных пальцев на руке. Мисато почти никогда не было рядом; ей приходилось работать почти каждый день. Когда она была, Синдзи вел себя так, будто всё в порядке. Когда его спрашивали о синяках, он всегда сочинял какую-нибудь дурацкую историю, чтобы прикрыть её ничем не заслуженную задницу. Но самым глубоким сожалением, самым отвратительным для неё самой, было другое. Она изнасиловала Синдзи — настолько, насколько женщина вообще может изнасиловать мужчину. В одну особенно одинокую ночь, полную кошмаров, она пришла в его комнату, пнула его и произнесла два простых слова. «Снимай штаны». Она взяла его, и когда Синдзи попытался прикоснуться к ней, поцеловать, она сначала ответила насилием, потом отшлёпала по рукам, а в конце концов сама прижала его ладони к своим бёдрам. Он не заслуживал удовольствия, у него не было права получать удовольствие, поэтому он делал, как ему велели, и подчинялся без особого сопротивления. Этот процесс повторялся месяцами. Возможно, раз или два в месяц, когда одиночество становилось невыносимым. Она приходила к нему, спала в его постели, наслаждалась его теплом, а утром уходила, стараясь не разбудить Мисато, и ни один из них никогда не упоминал об этом. Внутри было так много ярости, так много гнева, злобы, ненависти, страха и печали. Он был рядом; он принимал всё, что она на него обрушивала, никогда не пользуясь положением, никогда не требуя ничего для себя. Он был рядом, и он страдал за это — за заботу о ней, за мольбы о понимании, не о прощении даже, просто о понимании, о том, чтобы быть рядом. Она отказывала ему в этом. Разум Аски начал разрываться на части, пока она медленно садилась на скамью у его двери. Он сделал со мной эти вещи, я просто отплатила ему! Он это заслужил! Этот ублюдок убил всех! — бесновался в ней неумолимый гнев. «Лгунья, он дал всем второй шанс, это SEELE всех убило», — возразила она мысленно. Он изнасиловал меня! «Разве?» Он дал мне умереть! «Бакелит,помнишь? В конце концов, ты заглянула в его разум». Ему было всё равно,он позволил мне умереть! «Правда? Забавная штука». Слова Синдзи прозвучали в её голове, подтверждая её правоту. «Я хочу,чтобы ты знала, что... ты мне нравишься, Аска…» Он лгал!Он всегда лжёт! Он ничто, ничто!— вопил в отчаянии чёрный провал ярости. «Нет,это ты ничто, эгоистичная сука», — ответила она странно спокойным голосом. Он просто ранил бы меня, как Мама! Я ненавижу его, ненавижу, ненавижу! «Нет,не ненавидишь», — вздохнула Аска, уже устав от споров с самой собой. Я ненавижу его! «Ты ненавидишь себя и причиняешь себе боль через него.Ты заботишься о нём, а он — о тебе». Лгунья! Лгунья! — визг оглушительно раздавался в её сознании, голос маленького ребёнка пронзил сознание Аски. «Ты лжёшь самой себе. Он так заботился о тебе, что был готов страдать ради тебя, дать твоему больному, извращённому "я" хоть каплю покоя, эгоистичная сука. Эгоистичная сука. Эгоистка. Эгоистка, прямо как Мама…» Она бежала обратно в ту комнату, обратно в тот ад, только теперь она была не ребёнком. Она была в костюме пилота, бежала к двери с ,казалось бы, знакомой табличкой в форме сердца. Она улыбалась и что-то говорила, но не могла разобрать. Она распахнула дверь, и там был Синдзи, болтающийся на потолке с верёвкой на шее. Он открыл глаза и уставился на неё, безумная улыбка на лице. «Привет, Аска, посмотри, что ты со мной сделала…!» Она закричала. Крик вернул её в реальность, холодную, стерильную реальность медицинского отделения NERV. Видимо, она заснула на скамье, прислонив голову к стене. Кошмар был таким явственным: вот она спорит сама с собой, заслужил ли Синдзи то, что она сделала, а вот уже бежит к его двери в этом кошмаре. Аска шатко поднялась и вновь встретилась взглядом с металлической преградой, помеченной стерильной цифрой 203. Ей нужно было увидеть его. Было невыносимо просто сидеть снаружи; ей нужно было ощутить его, прикоснуться к нему. Ей нужно было извиниться. Прежде чем рыжеволосая осознала это, её руки уже были на электронном замке, взламывая его с пугающей скоростью. Она выжила в опустошённой пустоши, её разум, хотя и надломленный, был всё ещё быстр и остр; жалкому подобию алгоритма, призванному не допустить её к нему, не хватило подготовки. Впервые за свою юную жизнь Аска по-настоящему почувствовала стыд за свои поступки по отношению к другому человеку. Она причинила боль единственному, кто всегда был рядом, даже когда знал, что ничего не получит взамен. Ей нужно было извиниться, обнять его, чтобы он обнял её. Ни разу после своих «ночных визитов» она не позволяла ему обнять себя. Сейчас ей так отчаянно этого хотелось, хоть раз, оказаться в его защищающих объятиях, и она признавала это сама перед собой. Кадзи, что бы ты подумал обо мне? Нет. Если бы ты только узнал, что я натворила... Лучше мне не знать. Её решение было принято, что бы ни случилось; она заслужит его прощение, даже если она его не заслуживает, к чёрту последствия. Неважно, если Мисато войдёт в эту дверь, никто не остановит её. На её милом лице проступила решительная складка, впервые лишённая ослепляющего гнева. Аска Лэнгли Сорью с некоторым трудом отключила систему блокировки, нажала кнопку на его двери и вошла внутрь, и мгновение спустя уже пожалела о своём решении. Смотреть на результат своего насилия было почти невыносимо. Повсюду вокруг его тела трубки. Грудь и лоб были замотаны толстым слоем бинтов. Правая рука в гипсе. Две капельницы были подключены к левой руке: одна вводила столь необходимые для выживания питательные вещества, другая — мощное седативное в кровоток. Внезапно она снова оказалась в квартире, прижавшись к его обнажённой груди, и впервые его правая рука обвила её талию. Тот вечер был особенно тяжёлым, она снова пережила расчленение. Она смутно чувствовала Ев, их зубы, их руки повсюду, разрывающие, пожирающие. Она чувствовала Копьё в своём глазу, свою руку, разрезанную пополам. В слезах она пришла к нему, требуя утешения, которое он так самоотверженно дарил. Закончив, всё ещё переживая оргазм, она рухнула на него и крепко заснула. Для Синдзи это стало последней каплей. Ему тоже был нужен контакт, поэтому он осторожно обнял её, прижав к себе. Даже после всего, что она сделала, он не мог заставить себя ненавидеть её, он ненавидел лишь себя ещё больше, потому что всё, что он умел, — это причинять ей боль. Она сама ему об этом говорила, и он её душил. Проснувшись, она почувствовала такое облегчение, такой комфорт, лёжа там у него на груди, пока не поняла, что он нарушил её правило. В одно мгновение все воспоминания нахлынули: как он удовлетворялся над ней; как он просто сидел, пока её разум оскверняли всеми возможными способами; как он просто сидел, ничего не делая, пока её разрывали на части. Иррациональная ярость забурлила в самой глубине её желудка, она поглотила умиротворение и захлестнула все мысли. Звон в ушах стал удушающим, ощущение от Ев массового производства пронзило её, отправив всякую рациональность в самые тёмные глубины психики. Одним движением она поднялась с кровати и дёрнула его за руку, пока не услышала удовлетворяющий хруст. Его глаза мгновенно распахнулись, а изо рта вырвался крик боли. «Ублюдок! Как ты смеешь! Как ты смеешь прикасаться ко мне своими грязными руками!» Она схватила его за голову, прежде чем он успел вымолвить слово, и ударила о единственное в комнате окно. Он рухнул на пол, как пьяный, левой рукой придерживая теперь уже кровоточащую голову, поднялся на колени и посмотрел ей прямо в глаза. Этот взгляд был таким же, как во время Инструментальности: холодным, полным отвращения, так похожим на взгляд его отца. Рыдая от боли, он произнёс слова, которые решили его судьбу. «Я просто... хотел... обнять тебя... хоть раз…» Удар был мощным; он выбил из него весь воздух. Аска начала яростно пинать его ногой в бок, игнорируя боль в собственной стопе и свою наготу. Она сосредоточилась на том, чтобы лупить этого... ублюдка, который посмел прикоснуться к ней, этого монстра, у которого хватило наглости думать, что он заслуживает чего-то кроме боли. Она блаженно игнорировала повторяющиеся хрусты и ощущение, будто что-то поддаётся в его груди. «Обнять меня? Обнять? Как ты смеешь, похотливый червяк! Ты думаешь, мне не противно и так делать это с тобой? Ты всего лишь игрушка, инструмент, который я использую, когда захочу! Ты ничего не стоишь, ты сам это сказал! Ты ничто, Синдзи! Ничто! Ничто!» Наконец, истощение взяло верх, и она прекратила нападение. Какое-то время Синдзи просто лежал там, слёзы всё ещё текли по его лицу, выражение — мёртвое, безжизненное. Потом его начало трясти, и Синдзи вздрогнул, боль переполнила его мозг. Он хотел закричать, но не мог дышать. Когда ему удалось вдохнуть немного воздуха, что-то ещё зашевелилось внутри и рвануло к горлу, всё его тело взорвалось болью. Аска повернула голову, когда он забился, и увидела, что натворила. Синдзи приподнялся и попытался дышать, его взгляд был расфокусированным, а со лба текла кровь. Затем, к её вечному ужасу, Синдзи дёрнулся и выплюнул полный рот крови, а за ним ещё один. Он упал на пол, почти неслышно постанывая, пытаясь дышать через сломанные рёбра, а его кожа потеряла всякий цвет. Из его носа почему-то продолжала течь кровь. Его начало трясти, сильно, и в тот миг, когда он просто перестал двигаться, маниакальное, самовозбуждённое желание мести было разбито одной ужасной мыслью. Синдзи умрёт. Она распахнула дверь и бросилась к телефону, слёзы хлынули из её глаз, пока глубокое чувство истерии пожирало её разум. Добравшись до телефона, она вспомнила один-единственный номер и набрала его так быстро, как только могла. С каждым гудком страх Аски рос, пока на другом конце линии не раздался голос. «У аппарата Кацураги», — произнесла Мисато, её бескомпромиссный тон был на все сто. Наверное, она снова была на планерке по бюджету. Голос Аски дрожал неистово, пока она пыталась вымолвить что-нибудь, что угодно, чтобы её опекун приехала. «М-Мисато, я... я сделала кое-что... очень плохое...», — почти завыла она в трубку. «Синдзи.Синдзи ранен... сильно... пожалуйста, приезжай, он... О Боже, он не двигается... Мисато, пожалуйста. Он умирает!» Мисато не произнесла больше ни слова; она просто побежала. Бедная майор, в слезах отчаяния, вызвала Второй отдел и потребовала медицинской помощи. Менее чем через пять минут трое агентов вместе с медиками ворвались в дверь. Ещё через четыре минуты они вынесли бедного мальчика на носилках, его тело безвольно обвисло. Она осталась там, её голос был достаточно ясен, чтобы осознать свою наготу, и достаточно собран, чтобы действовать. Накинув толстовку и шорты, она просидела там четыре часа, пока Мисато не вошла в дверь… «Нет. Я не могу этого вспоминать», — прошептала она машинам, поддерживавшим жизнь мальчика. «То, что она сказала…» — её голос был едва слышным шёпотом в стерильной комнате. Ей было так противно от самой себя, так мерзко. Синдзи чуть не умер, и он был замучен ею. Восемь месяцев, восемь месяцев. Он пытался вести себя нормально, пытался быть нормальным ради Мисато, радоваться за Тодзи и Хикари, дружить с Кенсуке. Но все заметили: он был подавлен как никогда. А теперь он лежал здесь, неподвижный, едва дышащий, весь замотанный в бинты. Она не ожидала удара кулаком от Мисато. Может, пощёчины или выстрела, но чувствовала, что заслужила его. Пять дней прошло, а жевать всё ещё больно. Но это было правильно. Пока никто не знал. Она просто чувствовала, что Тодзи убьёт её. Нет, она была уверена — Тодзи убьёт её голыми руками, пока Хикари будет смеяться, а Кенсуке — снимать это для Синдзи. «Хех. Думаю, Кенсуке тоже подсобит…» — тон звучал таким горьким, таким пустым, прямо как она сама себя чувствовала. Аска знала, что перешла черту; она совершила самое худшее, самое ужасное в своей жизни. Однако её самоненавидящий разум застыл, когда Синдзи сонно открыл глаза и произнёс: «Угх… Опять этот потолок. Видимо, я ещё не умер…» — он звучал разочарованно. Затем его взгляд скользнул по чему-то рыжему, и он полностью замер. Что-то первобытное шевельнулось в его избитой груди, пока он начинал чувствовать сильный страх. Аска заметила его испуг. Как только он увидел её, его начало трясти, будто от холода, глаза широко распахнулись в диком ужасе. Она не знала, что сказать, и попыталась приблизиться, но с её первым шагом в сторону кровати Синдзи издал испуганный вопль и зажмурился изо всех сил. Когда она сделала второй шаг, Синдзи закричал. Его крик был слабым, приглушённым и в конце больше походил на болезненный визг, но ужасное выражение не сходило с его лица, а первобытный ужас, который Аска увидела в тех глазах, навсегда врезался ей в память. Продолжение следует...