Рубцовая ткань

День третий — отделение интенсивной терапии, неврологический отдел. Синдзи чувствовал себя паршиво. Такой простой словесный оборот прекрасно справлялся с описанием его внутренних и внешних ощущений. Он чувствовал себя полным дерьмом. Правда, большую часть своего тела он не чувствовал вообще, но дышать было больно, и почему-то он не мог проснуться. Можно было бы подумать, что оказаться в ловушке морфина — это круто, но для этого конкретного юноши всё было иначе. Быть во сне или в бессознательном состоянии означало находиться внутри собственного разума, а больше всего на свете Синдзи боялся своего подсознания. Раз за разом оно терзало его хуже, чем это когда-либо могла бы сделать Аска. Так что Икари Синдзи чувствовал себя дерьмом, не в переносном смысле, а в самом что ни на есть буквальном. Для себя он и был дерьмом; и стоил ровно этого: дерьма. Но почему же тогда спаситель человечества так унижается? Всё просто — он не был спасителем. Да, люди вернулись. Да, Тодзи вернул себе конечности; его маленькой сестре больше не нужно было ходить на физиотерапию. Да, Мисато вернулась. Он практически наблюдал, как она умирала, а меньше чем через неделю восстала из мёртвых. Он помнил, как отреагировал; это было так жалко. Он практически вручил ей её же крест обратно, умоляя забрать его. Крест напоминал ему о вечном провале, о его ужасных поступках. Тот был столь тяжёлым на его шее, что мальчик больше не мог его носить. Она утешала его, держала часами, пока он рыдал, ревел и кричал, как маленький ребёнок, а Аска наблюдала за этим издалека с отвращением. Аска… Она ему нравилась, это он осознавал совершенно точно. Он не понимал, что такое настоящая любовь, но по крайней мере был уверен в своих чувствах к ней. Ему нравились эти рыжие волосы, эти прекрасные голубые, как океан, глаза, это идеальное тело, которым она обладала, но больше всего он восхищался её духом. Пламя, пылающее в её душе, было таким ярким, таким полным энергии. Инструментальность научила его многому, и среди прочего он узнал о прошлом Аски, о её матери и детстве. Сходства между ними были как минимум тревожащими. Почему он не мог её ненавидеть? Он пытался, Боже, как он пытался, но в нём не было злобы, по крайней мере, направленной на неё. Он понимал Аску; он понимал причины её поступков, её насилия. Она была одинока, была одинока всю свою жизнь и из-за своей личной истории боялась подпускать кого-либо близко. Она была не ёжиком; она была дикобразом, и к тому же очень злым. В мозгу Аски ни один человек, кроме Кадзи, не желал ей добра, все так или иначе были против неё, поэтому она должна была быть лучшей во всём, что делала. Рыжеволосая искала внимания, даже когда подсознательно ненавидела его. Аска ненавидела похотливых мальчишек, но носила юбки покороче, чтобы лучше были видны её идеальные ноги. Она кричала, что ни в ком не нуждается, но когда потеряла то единственное, что, как ей казалось, делало её особенной, и внимание исчезло, она развалилась быстрее, чем здание под атакой Ангела. Она жаждала пустых похвал, но бежала от настоящих отношений или привязанностей. Она была такой запутанной, но он чувствовал, как всё больше и больше очаровывается ею. Многие могли бы подумать, что мальчик видел в немке лишь сексуальный объект, но они совершенно не понимали Икари Синдзи. Синдзи видел, как на его глазах убивали тысячи людей, он бежал сквозь море трупов, чтобы добраться до своего Евангелиона, он видел, как застрелили и убили единственный материнский образ, который у него когда-либо был. Он убил единственного человека, который когда-либо признавался ему в любви; он раздавил Каору своими собственными руками. Он совершал и видел такое, что не под силу вынести ни одному ребёнку, но момент, когда Икари Синдзи потерял рассудок и волю к жизни, наступил, когда он увидел Еву-02. Он вознёсся, могучий Юнит-01 ревел, его крылья крушили всё на своём пути, и когда он пролетал над Геофронтом, его взору предстало это зрелище. И тогда разум разлетелся на миллион осколков. Уже восемь месяцев эта же сцена снова и снова прокручивалась в его голове. Изуродованные останки Второго Дитя, представленные ему мерзостями, каковыми были Евы массового производства. Это было слишком для его хрупкой, повреждённой психики. В тот момент, когда в его мозгу укоренилась мысль, что Аска умерла такой ужасной смертью, всё стало просто невыносимым. Неудивительно — у каждого ведь есть предел. Когда ему предложили Инструментальность, он думал, что сможет найти её там и, возможно, извиниться, получить второй шанс, но когда он едва мог отличить себя от остальных, задача оказалась тщетной. Даже когда он нашёл Аску, та отвергла его. Он умолял её помочь ему найти себя, но она отказалась, имела на это полное право, ведь никто не может быть принуждён помогать другому человеку. Ядовитый гнев захватил то, что от него осталось. «Я душил её, я убил её, я убил её, я убил её…» Эта ужасная мысль снова и снова повторялась в его сознании, не давая покоя даже в этом морфийном коматозном сне. День 4 — Реанимация, Медицинское отделение NERV Он чувствовал себя как-то более ясно теперь, он не мог проснуться, но ощущал своё тело, по крайней мере большую его часть. Правая рука почти не чувствовалась, дышать всё ещё было больно, но осколки стекла исчезли. С головой что-то было не так; её просто кружило. Он не мог слышать, чувствовать вкус или видеть что-либо, но его разум предоставлял более чем достаточно материала, чтобы, как сказать, развлечься… Остановись, пожалуйста, хоть раз. Хватит показывать мне это. Я знаю, что я отродье, знаю, чёрт возьми! Просто… оставь меня в покое. Так больно. Так больно… Это была мастурбация, снова и снова. Он стоял рядом с Аской, тщетно пытаясь разбудить её, чтобы та накричала на него, назвала идиотом, ему было всё равно. Она была нужна. Затем, с последним движением, её грудь обнажилась перед ним. Он снова чувствовал ту похоть, что управляла им тогда, беспомощность, пустоту и отчаяние. Снова он чувствовал, как достигает пика и выпускает ядовитое семя на свою грязную руку. Синдзи отчаянно хотел закричать, встать и вымыть руки, избавиться от отвратительного ощущения, от чувства тёплой спермы на ладони. «Я самый низкий... Из низших». Затем сцена сменилась на другой ужасный момент. Её смерть от его рук. «Нет, нет. Нет! Стоп! Стоп! Пожалуйста… пожалуйста, нет, я не могу, я не могу пережить это снова. Я не хотел! Она могла бы помочь мне! Она сама виновата, что была такой упрямой!» «Ага, конечно». Этот голос, что угодно, только не этот голос, снова нет. «Что это за страх я в тебе чувствую? Ты боишься меня, Синдзи?» Да, боялся, он так боялся этого голоса. Казалось, будто кто-то скребёт ногтями по доске. Это ломало его — слышать этот искажённый голос, от которого несло разлагающимися трупами. «Трупы, да? Интересно. Знаешь, Синдзи, дорогой, что это ты всех убил?» «Да». Его голос прозвучал приглушённо, отрывисто и едва слышно. «Серьёзно? Слышишь, как они кричат, когда ты их убиваешь? Или ты забыл об их боли? Ты ведь пытаешься, не так ли? Синдзи…» «Я помню… пожалуйста, не заставляй меня… Не заставляй меня слушать». В этой тёмной пустоте, которой был его разум, появился свет, под ним стоял Синдзи, опустив голову, ссутулив плечи, дрожа как лист, слёзы текли по его лицу. «Пожалуйста, больше нет». Зловещий смешок прокатился по его мозгу. «О, но мы только начали, Синдзи, мой мальчик. Давай послушаем их… ещё разок!» «Нет. Пожалуйста… не надо, пожалуйста…» Голос не обратил внимания на его жалкое хныканье. Его разум захлестнули крики миллиардов людей, превращаемых в первобытный суп. Женщины, дети, младенцы, и старики — все разом кричали ему в уши. Это было оглушительно. «Нравится,Синдзи? Это просто маленькое напоминание, чтобы ты всегда был уверен в том, кто ты есть, а знаешь, кто ты?» «Д-Да…» «И… кто же ты? Что ты такое, Синдзи? Какое имя дают такому, как ты?» «Я трус, монстр, насильник… Я ничто. Даже Рей не может смотреть на меня, поэтому она никогда не вернётся…» «Используешь слова Аски, да? Твоему извращённому языку не подобает произносить то же, что слетало с её уст, ты недостоин такой чести. Я хочу, чтобы ты сказал мне, Синдзи-кун, кто же ты». «Я, я…» «Да-а-а…» Голос был полон такой злобы, его владелец получал больное удовольствие от страданий мальчика. «Пожалуйста, скажи мне, кто же ты…» «Я, я-я сын своего отца». Лишь шёпот в пустоте разума Икари Синдзи. «Да, ты сын». Он ненавидел этот голос, тот был таким холодным, таким беспощадным, так похожим на голос отца. «Остановись, пожалуйста, хватит. Остановись!» — он был так слаб теперь, даже будучи без сознания, он не мог найти утешения нигде. Голос заговорил снова. «Хочешь знать, кто я? Хочешь, Синдзи?» «Я ненавижу тебя, ненавижу! Оставь меня в покое! Это была не моя вина! Пожалуйста! Я пытался! Я пытался!» «Нет, не пытался. Не обманывай себя, Икари. Ты ничего не делал. Хочешь, я покажу тебе, как именно ты пытался?» «Нет! Только не снова, пожалуйста! Это слишком, пожалуйста, не снова». «Да! Снова, и снова, и снова, и снова! Помни это, Икари Синдзи! Помни свой провал!» Майя кричала в динамик, Аска была выведена из строя. «Синдзи! Аска! Аска… О Боже! Синдзи!» Он сидел там, как марионетка без верёвок, уставившись на бакелит, покрывавший монстра, разрушившего его жалкую жизнь. Он смутно слышал крик боли Аски, когда копьё пронзило её глаз. Но он сидел там. Он мог бы закричать на эту проклятую штуку; он мог бы поискать способ добраться до капсулы, но не сделал этого. Он просто сидел там, жалея себя, пока девушку, которую, как он думал, любил, разрывали на части. Когда всё стихло, лиловый монстр двинулся, протянув к нему руку, приглашая помучиться ещё немного. Он взобрался, и чудовище расправило крылья, его Мать насмехалась над ним с лёгким теплом объятия. Она была лгуньей, исчадием ада… прямо как его отец. Затем — ужас. Ева-02 Аски, или то, что осталось от некогда гордого меха, была представлена ему, тошнотворное подношение столь же тошнотворному богу. Руки, ноги и органы, сжатые белыми монстрами, плясали вокруг него, приближаясь, пируя на изуродованном теле матери рыжеволосой. Если бы Синдзи могло стошнить, его бы стошнило. Но он не мог ничего поделать, не мог даже кричать, переживая Инструментальность снова. День 5 — Реанимация, Медицинское отделение NERV Сегодня он наконец проснётся. Будучи более чем в сознании теперь, он уже чувствовал приглушённую боль от травм, но позволял себе верить, что мёртв. Смерть была бы таким облегчением... Кроме того, эта пустая дыра, из которой он не мог выбраться, эта вселенная, созданная для его страданий, для боли, обязана быть адом. Даже если это не ад, там меня ничего не ждёт. Он вспомнил Мисато, как она раз за разом извинялась за то, что не приходит на ужин, всегда будучи занятой чем-то. Это не её вина, это моя. Если бы я не убил всех и не отправил весь Токио-3 к чёрту, она могла бы быть здесь, но теперь её постоянно вызывают. Если не ООН, то какое-нибудь правительство требует встречи с ней. Она занята из-за меня,несчастна из-за меня. Я так бесполезен, я даже не смог вернуть Кадзи... Мисато, взломавшая Маги непосредственно перед Третьим Ударом, обладала очень ценной информацией для ООН. Вместе с Рицуко им приходилось снова и снова рассказывать эту историю для разных ушей и глаз каждый раз. Сотрудники NERV, которые вернулись, не проходили через этот утомительный процесс. На них лежала более тяжёлая обязанность — пытаться исправить мир, который он отправил в ад. Смотря новости, он узнал, что Япония лежала в руинах. Взрывы достигли почти каждого крупного города и разрушили инфраструктуру. Здания превратились в руины; дома были снесены. Половина населения всё ещё была вынуждена жить в убежищах ООН, пока шло восстановление. По Японии больше нельзя было просто ходить. Требовалась машина, предпочтительно мощная. Во многих районах, ещё не расчищенных, завалы делали передвижение пешком невозможным. Дальнее побережье Китая было разрушено, и наводнения стали обычным делом. Погодные условия снова были нарушены. И всё же, словно насмехаясь над человеческим родом, земля стала странно плодородной. За неделю, прошедшую с тех пор, как человечество достигло так называемого совершенства, животные захватили такие города, как Сан-Франциско, то, что осталось от Нью-Йорка, Москвы, Санкт-Петербурга, Гамбурга и других. Природа вновь вернула себе место, и с лихвой. Волны уничтожили большинство прибрежных городов по всему миру. Землетрясения разрушили деревни, оставив тысячи вернувшихся без дома и какого-либо имущества. Центральная Америка осталась почти нетронутой, за исключением некоторых прибрежных городов. Мисато, бедняжку, с первого дня заставили работать без остановки над восстановлением, участвуя в бюджетных совещаниях, судебных процессах и общем планировании. Она много раз протестовала, но у неё не было выбора, кроме как подчиниться, если хотелось обеспечить их безопасность. К счастью, или к несчастью, они были одной из первых «семей», получивших компенсацию. Им предоставили новенькую трёхкомнатную квартиру с двумя ванными. Она была чуть больше их старого жилья, странная и непривычная, но это был дом. Единственным счастьем в жизни Синдзи теперь была та квартира. Когда убирался, он мог расслабиться, тратя энергию на то, чтобы его дом был безупречно чист. Кухня была маленьким кусочком рая; он любил готовить, особенно для тех, кто был дорог его сердцу. Не имело особого значения, если Аска стояла у него за спиной, обвиняя или ударяя его. Уборка и готовка для них двоих почему-то наполняла его душу радостью. Даже когда Аска нападала на него, оскорбляла или ругала, даже когда Мисато почти не было рядом, даже когда Рей не было вовсе, он чувствовал себя хоть немного счастливым. «Опять о ней думаешь, да?» — вернулся ненавистный голос, шипя у него в ухе. «Да, Синдзи, это снова я, разве ты не рад меня видеть?» «Нет, я ненавижу тебя; ты не даёшь мне ничего, кроме боли». Теперь он чувствовал злость, зверь внутри него рычал от ненависти. «Ты ненавидишь меня, но даже не удосуживаешься узнать, кто я. Как же это зрело с твоей стороны, Синдзи, дорогой». «Заткнись, заткнись!» — он хотел убить это существо, которое пытало и мучило его. «Хахахахаха. Как же ты жалок. Рей, Рей, оооох Рей, пожалуйста, помоги мне, сестра! Пожалуйста, вернись! Она же тебе не сестра, знаешь ли». «Заткнись, заткнись, заткнись, она есть, она любит меня, и она тоже вернётся, она…» — каждое слово было слабее, пока его голос не перешёл в шёпот. «Дурак. Рей была клоном твоей матери; она была частью Ангела. Идиот, идиот…» Внезапно его мысли остановились, когда он услышал, как голос превратился в голос Аски. «Нет, нет… пожалуйста, я буду вести себя тихо. Прости, прости». Синдзи был сломлен, его разум разбит. Одна лишь мысль о рыжеволосой немедленно ассоциировалась с самой сильной болью на свете. Душевной болью, раздирающей душу. «Так ты снова выбираешь эту куклу вместо меня, Третье Дитя? Чему я удивляюсь? Ты всегда таращился на неё, фу, как отвратительно». «Нет! Аска, ты не понимаешь! Она моя сестра... или что-то вроде сестры, пожалуйста… дай мне секунду объяс-» «Заткнись». Он немедленно подчинился. Она использовала тон этого голоса, мёртвый и ледяной. «Тебя никогда не было рядом, разве что для твоей драгоценной куколки. Я ненавижу тебя, Икари, ты всего лишь инструмент, и использование — единственное, в чём ты на самом деле хорош». У него не было ответа, нечего было предложить взамен. «Ты моя игрушка. Моя! Твоя жизнь принадлежит мне, я права?» «Да…» Аска улыбнулась, но улыбка эта никоим образом не была тёплой. Это была больная маленькая ухмылка, которую можно увидеть только на лицах мучителей, любящих свою работу, это была улыбка Джека Потрошителя, когда он вспарывал своих жертв. Улыбка, рождённая из больного удовольствия, настолько тёмная, что делала её прекрасное лицо похожим на пасть демона. Затем она облизала губы, и на лице появилось голодное выражение. «Не говори, пожалуйста, не говори…» «Спустить штаны». Его крик мог бы пробрать дрожью самого крепкого мужчину. Тёмный смешок прозвучал в Пустоте после того, как он охрип. «Ну, было весело, да?» — чёртов голос вернулся, насмехаясь над ним, пока тот плакал, сидя в самых тёмных уголках своего сломленного «я». Он хотел, чтобы это прекратилось, он не выдерживал так много. «Не могу поверить, что ты настолько жалок, что заплакал в первый раз, тебе не кажется, что это не по мужски?» — безжалостный голос продолжал издеваться над ним. «Синдзи, Синдзи, какой же ты плакса. Ты должен чувствовать себя счастливым от того факта, что она опускается до таких червей, как ты, ты должен пользоваться возможностью». «Я не могу, не так, не когда я даже не могу прикоснуться к ней». В тот момент он хотел исчезнуть. Худшее всегда начиналось, когда на ум приходила Аска. Голос знал, что она для него значила, снова используя её. «Ха, какой скучный мальчишка. Она тебя на дух не переносит, парень. Смирись». «Я знаю, что она меня ненавидит, и должна, я всего лишь монстр». Его собственный голос звучал теперь так пусто. У него не было сил больше сопротивляться. «Хочешь освежить в памяти её последние комментарии о тебе?» — безрадостный тон пробежал холодком по его спине, он звучал как ребёнок, знающий, что получит свою любимую конфету. «Кто ты?» — ему нужно было, чтобы это прекратилось, он не мог вынести этой боли. Восемь месяцев пыток, он не мог их вынести. Это свело бы его с ума. «Ах, я думал, ты никогда не спросишь, мой дорогой Синдзи. Правда хочешь знать?» «Да». «Правда? Справишься? Справишься со мной, Синдзи?» «Да, справлюсь». В его сознании появился ещё один свет, но под ним не было ничего, кроме зеркала. «Ну тогда подойди, Синдзи-кун, посмотри сам…» — голос шептал отовсюду, его гнилостное дыхание разъедало ноздри. Наконец он оказался перед стеклом, но существо, смотревшее с другой стороны, было не им. Фигура в зеркале была искажённой версией его самого, с красными глазами, распущенными волосами, слюнявым ртом, из которого сочилась тёмная кровь. Одежда, покрывавшая фигуру, была разорвана и залита кровью, с зияющей раной на боку. Грудная клетка была распахнута, с обугленным, почерневшим сердцем, качавшим густую кровь по отвратительному телу фигуры. Синдзи стоял там, окаменевший от абсолютного ужаса, уставившись на своё «отражение». Улыбка появилась на полуразложившейся коже, которой было покрыто тело фигуры. «Привет, Синдзи, это то, что мучило тебя всё это время». Он не мог говорить. «Я — это Ты. Я — Икари Синдзи. Хехе… хахахаха…» Оно смеялось, смеялось, пока кровь не забрызгала всё зеркало. Мальчик не мог пошевелиться. Синдзи открыл глаза. На секунду ему показалось, что он увидит там эту отвратительную фигуру, ждущую его, но вместо этого его встретил слишком знакомый потолок медицинского отделения NERV. «Угх… Опять этот потолок. Видимо, я ещё не умер…». Он был разочарован. Может, в смерти нашлось бы какое-то подобие покоя, но правда была в том, что смерть пугала его больше всего на свете. Мельком осмотрев свою комнату, он заметил бинты, покрывавшие его тело, и на мгновение задумался, какого чёрта он вообще лежит в этой чёртовой койке. Последнее, что он помнил, — как ложился спать после ужина, который Мисато снова пропустила, а потом — тьма. О Боже, о Боже мой… Она здесь. Страх уже давно стал привычным; это была естественная реакция на всё, но этот ужас был другим. Он чувствовал, что больше не осталось сил скрывать страх. Аска стояла перед его дверью, со странным выражением на лице. Он никогда раньше не видел, чтобы на её лице так явно читалось что-то подобное, но то, что видели его глаза, не укладывалось в голове. Через мгновение он запаниковал. Он хотел встать и убежать в самый дальний угол комнаты, сделаться как можно менее заметным, но тело не двигалось. В груди было ужасное ощущение, будто осколки битого стекла впиваются в лёгкие при каждом вдохе, голова немного болела, а правая рука почти ничего не чувствовала. Так что он лежал там, окаменевший, почти как Второе Дитя перед ним. Приглушённый вопль вырвался из него, когда та приблизилась; он зажмурился и умолял, чтобы что-нибудь убило его в тот же миг. Синдзи был в ужасе, по-настоящему в ужасе. Когда она сделала второй шаг, мальчик наконец дал волю крику. Аска смотрела на своего соседа по комнате, пока тот пытался исчезнуть любым возможным способом под одеялом больничной койки. Он пытался сбежать; он пытался сбежать от неё. «Синдзи, всё в порядке». Она сделала свой голос максимально мягким, будто имея дело с испуганным котёнком. Но мальчик не слышал её, он не обратил внимания на её тон. Он дрожал, глаза его были плотно закрыты, а дыхание опасно участилось. Аппараты начали пищать быстрее в такт его пульсу. «Я просто…» — она вздохнула. — «Послушай меня. Всё в порядке. Я не… Я не причиню тебе боли». Её голос срывался, ей так хотелось плакать. Синдзи хотел умереть. Смерть пугала его, но была лучше этой боли. Аска что-то говорила, но он не мог разобрать слов из-за звона в ушах. Скоро последуют удары, потом пинки, потом самое худшее. Оскорбления, слова. Они ранили гораздо сильнее любого удара. Он тщетно пытался как-то встать и убежать, но при резком движении аппарат ввёл в его кровоток ещё одну дозу морфия. «Пожалуйста, хоть в этот раз, не могла бы ты уйти? Н-ненадолго. Я... Я немного устал. Пожалуйста...» Его тон был таким жалким, таким покорным. Он был так утомлён, но не хотел снова засыпать. Тот ужас ждал его. Аска перестала приближаться, и на мгновение ей показалось, будто её ударили по лицу, но чувство вины быстро напомнило ей, что пощёчина была бы для неё слишком мягким наказанием. Его синие глаза выдавали чувства, и единственное, что она могла разглядеть в этих глазах, — это страх. Он боялся её. «Я… да, конечно, прости». Она повернулась и вышла из комнаты так быстро, как только могла. Металлическая дверь с шипением закрылась, как только она оказалась снаружи. Это был первый раз, когда она извинилась перед ним, но это чувствовалось так пусто. Он попросил её уйти. Он не потребовал этого, не накричал на неё, как она того заслуживала. Он попросил её уйти. «Боже, меня тошнит». Она почувствовала, как желчь поднимается к горлу, и безумно рванула к ближайшей уборной. Синдзи лежал там, слишком ошеломлённый, чтобы делать что-либо, кроме как таращиться, подобно золотой рыбке. Аска только что… извинилась? Нет, это была уловка, маленькая грязная уловка, которую она применяла, чтобы он был беззащитен, когда его накажут. Но он не винил её, не злился на неё. Он просто был таким больным. Чем больше боли Аска причиняла, тем больше его тянуло к тому испуганному маленькому ребёнку, которого, как он знал, глубоко внутри, за этим слоем ненависти, она похоронила. Синдзи будет рядом для всего, что ей нужно, это было меньшее, что он мог сделать. Он не мог утешить её, поэтому позволял использовать себя столько, сколько ей было угодно. Она была права, единственное, в чём он когда-либо был хорош, — это в том, чтобы его использовали. Каждый раз, когда он пытался что-то сделать, он в итоге причинял боль кому-то другому, так что лучше было просто – «Синдзи!» Прежде чем бывший Третий Ребёнок успел закончить свои размышления, его приёмная мать ворвалась в дверь, слёзы текли из её глаз. За секунду она преодолела короткое расстояние между ними, через секунду она нежно гладила его по волосам и шептала ласковые слова на ухо. Сам не зная почему, он тоже начал плакать. Аска замерла, откашлялась, а затем в третий раз с силой выдохнула, всё тело содрогалось, пока она извергала последние остатки своего завтрака в унитаз. Когда желудок опустел, она соскользнула на пол, прислонившись к двери уборной, и вытерла рот туалетной бумагой. Тошнота не проходила, но в желудке больше не оставалось ничего, что можно было бы изрыгнуть. Она подтянула колени к груди и расплакалась; слёзы наконец пошли. Она чувствовала себя такой потерянной, сидя там, в маленькой кабинке, рыдая от несчастья и одиночества. Вскоре её рыдания перешли в вопль, печаль подавляла ту ненависть, за которую она всё ещё цеплялась. Сейчас не было никого, кто утешил бы её, никого, кто обнял бы и сказал, что всё будет хорошо. Аска не представляла, сколько времени она просидела там, выплакав все глаза, пока, к её величайшему удивлению, пара сильных рук не подхватила и не обняла её. «Ч-Что? Кто?» — она подняла глаза и увидела перед собой своего опекуна. Глаза Мисато тоже были красными и опухшими. «Почему?» — это был единственный вопрос, который её разум смог выдать. «Я не простила тебя». Голос Мисато был холоден. «Я здесь, потому что ты для меня как дочь, которой у меня никогда не было, и я постараюсь… любить тебя, что бы ты ни делала. То, что ты сделала с Синдзи, ужасно, и… мы разберёмся с этим позже. Сейчас вы оба нуждаетесь во мне, и я нуждаюсь в вас». Старшая женщина сделала паузу, вздохнула и продолжила. «А ещё я здесь, потому что Синдзи попросил проверить, как ты. Он беспокоился о тебе». Последняя фраза сломила её. Она бросилась к своей опекунше и зарыдала, как никогда прежде. Никогда уже ничего не будет по-прежнему, но, возможно, они смогут залатать некоторые из старых ран. Может, это шанс сделать что-то лучше, но, опять же, а может, и нет. Аска продолжала плакать, не утруждая себя даже попыткой скрыть крики отчаяния, и позволила впервые в своей юной жизни обнять себя. Её вопли говорили о чистой, необузданной боли, оглушающем отчаянии и чувстве вины. Мисато знала, что не должна чувствовать себя хорошо, но какая-то часть её была несказанно рада видеть, что Аска реагирует именно так. «Я не выгоню тебя, но только потому, что Синдзи попросил меня не делать этого. Боже, Аска, зачем ты это сделала? Почему…?» — голос Мисато был тихим шёпотом в ухе, её рука продолжала ласково гладить рыжую гриву Аски, пока она качала девочку и пыталась утешить её. Аска совершила много ужасных вещей, и она всё узнает. Но сейчас ей отчаянно нужно было чьё-то утешение, а Синдзи был ещё слишком напуган, чтобы обеспечить его. Обе женщины держались друг за друга и плакали о бедном мальчике, который лежал без сознания в холодной, стерильной комнате медицинского отделения NERV. Продолжение следует…