Рубцовая ткань

Тени То, от чего человечество всегда пыталось спрятаться. Тьма, мрак, тень – все эти слова олицетворяют безмерный страх, преследующий род людской с тех самых пор, как в нём пробудились разум и понимание, извечный ужас перед неведомым. Почему люди боятся темноты? Может, потому, что именно во мраке человек способен разглядеть, как прогнила его душа? Или потому, что страшится взглянуть на тени и узнать в них себя? Возможно, люди боятся темноты, ибо она – зеркало? Зеркало их собственных сердец? Ты знаешь, о чём я говорю, да, знаешь, знаешь… Каждый человек в этом прогнившем мире ощущал это – холодное, сладостное чувство ненависти, бегущее по жилам, опьяняющий гнев, застилающий разум и выпускающий на волю внутреннего зверя, что дремлет в тлеющей душе. Так зачем же скрывать это? Из-за страха, да, мы боимся неизвестности, мы боимся самих себя. С самого рассвета этой окровавленной расы мы всегда встречались с темнотой лицом к лицу, пытались спрятаться от неё, укротить её, да, но в глубине души мы всегда признавали своё бессилие по-настоящему обуздать её. Разве ты не видишь? Разве не чувствуешь, как зверь пирует на твоей ненависти, твоём одиночестве, твоих страхах и сомнениях? Я рождён из этой тьмы, из тьмы ваших сердец, из тьмы в Его сердце. Я – живое, дышащее воплощение вашей ненависти, вашего страха, вашего гнева, вашей жажды поэтичной справедливости. Я – клинок, выкованный для кары, я – топор в руках палача, я – тёмная, грязная темница, где вы гниёте и рассыпаетесь в прах, я – ржавое, древнее оружие, что стреляет в тех, кого вы ненавидите. Я рождён с единственной целью – никогда не дать вашему палачу заслуженного покоя, которого он так отчаянно ищет. Я – зверь, рождённый в Конце, чудовище в вашем шкафу. Я – Бугимен, Ворон, я – ваша тревога, ваше растерзанное самолюбие. Я – ваши разбитые мечты, ваши самые жуткие кошмары, я – те воспоминания, что вы так ярко переживаете вновь и хотите забыть, но я не позволяю вам отмахнуться от них. Никогда. Я – это Ты. Я живу, чтобы вершить самые изощрённые пытки в умах тех, кто заслужил наказания, тех, кого не наказать ничем, кроме их собственного разума. Я наслаждаюсь их болью – Его болью. Я живу ради их страха. А теперь я приглашаю вас всех присоединиться ко мне… Идите, дети мои, все до одного, позвольте мне разделить с вами мой мир. Позвольте показать плоды вашей ненависти, позвольте познакомить вас с вами же самими. Идите со мной, идите в моё царство. Но прежде чем мы отправимся в это путешествие по моим владениям, прежде чем вы станете свидетелями самого хрупкого, истерзанного и искажённого разума в этой расе, прежде чем вы узрите образы и воспоминания, что наверняка сломают любого слабого человека… сделайте вдох. Я искренне надеюсь, что темнота не пугает вас так же, как его. Образы. Крики. Улыбки. Боль. Похоть. Счастье. Красный. Синий. Улыбки. Лиловые волосы. Предательство. Красный. Боль. Синий. Смятение. Боль. Боль. Ты оставил меня. Боль. Улыбки. Смех. Ты оставил меня. Ты убил меня. Боль. Боль. Все вы… сдохните. Сдохните. Вопли. Плоть. Боль. Оно смеётся, пока воспоминания атакуют его с невероятной скоростью, оно смеётся. Оно издевается, вытаскивая на свет самые счастливые его мгновения и круша их правдой. Оно использует его мать, чтобы раздавить последнюю крупицу надежды в его теле, оно смеётся, пока он терзается собственными воспоминаниями. «Ну же, Синдзи. Открой глаза…» Мама. Он видит её, ясно как день. Мягкая, успокаивающая улыбка на ангельских чертах, лёгкий октябрьский ветерок ласкает её каштановые волосы. Он видит её счастливой, с ребёнком, который станет им, на руках. Он видит город позади неё – великолепный, блистательный и многолюдный, не ведающий своего будущего. А потом он видит силуэт чудовищной машины, созданной для его пытки, с разинутой, слюнявой пастью, немым приглашением в ад. Без предупреждения она проглатывает его целиком. Внутри Пустоты тварь обвивается вокруг него, хватает его лицо гнилыми, ледяными руками и хихикает в предвкушении. Уже два часа пытка не прекращается. Не то чтобы он мог отследить, сколько времени прошло снаружи. «Начнём представление… вернёмся… туда, где всё началось… где я был рождён…» Шёпот, отвратительно сладостный и омерзительный во всех отношениях. Он чувствует прикосновение её гнилых губ ко лбу, и на мгновение фигура превращается в полуобглоданный труп улыбающейся матери, её глаза цвета морской волны разглядывают его, будто насекомое. «Страдай же… мой дорогой Синдзи-кун…» Внутри Пустоты кричит мальчик. Это ужасающий звук, полный горя и отчаяния, звук умирающей человечности. А потом всё начинается снова, в энный раз. Синдзи не вернулся целым из Красного Океана. Его разум раскололся на осколки и фракталы личности, столь нестабильные и летучие, что они менялись от одного лишь звука волн, ласкающих неестественно белые берега, окаймляющие Океан Крови. Его разум лишён всего, сжат в комок, будто пытаясь укрыть самые жизненно важные части, что делают его целым. Он думает всё время, чёрт возьми, всё время. Мёртво. Всё. Всё было мёртво. Кроме него самого. Как долго он блуждал один в этом мире? В те дни, когда всё было залито чернилами из красного и ещё красного, и смерти, и крови, и запаха крови, и осознания того, что… о боже, я, чёрт возьми, убил всех, и я всё провалил, и в океане плавает огромная голова, и нужно ссать, и срать, и есть, и выживать, и повторять под небом, что похоже на море, которое пахнет кровью. Багровое, как волосы Аски, как её заколки-нейроконнекторы, красное, как её кровь по всему Геофронту, когда ублюдки поднимают её и пожирают, ощущение её шеи в его руке. Хруст шейных позвонков и запах крови, запах крови Аски, всё напоминает ему о девочке, которую он любит и ненавидит всем своим существом. От того времени остались лишь смутные обрывки воспоминаний, редкие и далёкие, но он помнит одно… чувство одиночества и покинутости всё это время. Мама сказала, что все могут вернуться, но никто не вернулся. Никто. Ничего. Ни звука, ни птицы. Только Красное. И он. И Вина. И Ненависть. Ненависть ко всем им. Он ставит большие брёвна там, где должны быть могилы – могилы, что навечно будут напоминать ему о его провале, могилы, напоминающие, что его бросили в аду, созданном специально для него. Он ненавидит их всех, ненавидит красное, ненавидит еду, ненавидит запах крови повсюду, ненавидит её, ненавидит отца, мать, сестру. Чтоб они все сдохли. Так им и надо, сволочи. Но больше всего он ненавидит себя. Однажды он сидит на берегу, ничего не делая, просто смотрит на пятна на луне, как вдруг замечает изменение в ритме волн и видит её. Как, в Море из Красного, он может увидеть её? Почему в океане светилась точка, и как он оказался сидящим на этом пляже? Он заходит в воду, вытаскивает её на берег и снова падает на белый песок, измождённый. Кто это? Аска. Кто такая Аска? Боль, любовь, возбуждение, верность, дружба, предательство, похоть, боль, боль и обида, тепло, то же самое. Почему то же самое? Почему? Он не может думать, но воспоминания медленно сочатся обратно в мозг. Он вспоминает всё и хочет убить её снова. Зачем она здесь? Она дала ему сгнить, жалкая стерва, так пусть же он убьёт её раз и навсегда. Так будет лучше. Он поворачивает голову, и Аянами здесь на одно мгновение, она выглядит нейтральной, лишённой всяких чувств. Почему она просто парит там? Она велела ему выбирать, и он выбрал убить всех, так почему же она не с ним? Почему Аска? Почему? Он убьёт её. Она уже ненавидит его всей душой, так что, чёрт с ней. Она бросила его, жалкая стерва, оставила страдать в одиночку, и у неё даже не хватает приличия бросить на него хотя бы разъярённый взгляд. Ничего, на её лице пустота. Не игнорируй меня. Его большие пальцы впиваются в её дыхательное горло, пытаясь вырвать хоть что-то, но получая лишь пустоту, абсолютную пустоту. Не надо, пожалуйста, только не ты. Не ты. Не Аска. Помоги мне. Люби меня. Ненавидь меня. Что угодно, лишь бы от тебя. Но она не двигается, и это лишь укрепляет его решимость. Пожалуйста, что угодно. Возненавидь меня, пожалуйста, пожалуйста. Возненавидь меня, убей меня. Что угодно. Но ничего не происходит. Прикосновение, ласка. Он чувствует его, и оно прорывается сквозь туманную пелену его разума. Фракталы исчезают, и он сталкивается с непреложным фактом: он только что пытался убить Её. Он сломался не секундой позже, слишком измотанный, чтобы даже понять, что происходит, и слишком переполненный горем и раскаянием, чтобы пошевелиться, но среди всего этого он чувствует счастье, счастье оттого, что она здесь. Длится это меньше секунды, как малая искра надежды гаснет от её слов. «Меня тошнит». Она знает, о боже… она знает. Мир исчезает, и он снова в своей комнате, снова не в силах заснуть, но делая вид. Он чувствует присутствие той твари где-то рядом, слышит её вонь. Ещё одно воспоминание, ещё один кошмар, преследующий его. Сегодня перед ним предстаёт вид «Евы-02», разорванной в клочья, щедро сдобренный пыткой. Ему пришлось встать и блевать в ванной, хорошо, что успел. Он чувствует беспокойство, будто знает, что должно случиться нечто плохое и неправильное. И оно обретает смысл, когда дверь открывается. Она в ночной рубашке, длинной розовой футболке и в трусиках. Он клянётся, что чувствует запах её слёз даже со своей кровати. «Опять думаешь обо мне, Синдзи?» – язвительно спрашивает она, но голос дрожит. Её голос – яд и мука для его сердца, потому что он знает: то, какая она сейчас – её приступы ярости, крики в ванной по ночам, её ненависть, её скорбь – всё это его вина. «Знаешь, ты действительно… больной человек», – говорит она надломленно, заставляя голос перейти в рык. «Тебе не стыдно, что ты не можешь контролировать свою извращённую, отвратительную натуру? Хм, интересно, что бы из тебя выросло, проживи ты нормальную жизнь. Знаешь, наверное, стал бы насильником». Она приближается к его кровати, наслаждаясь зрелищем, как он пытается свернуться калачиком. «Или, может, убийцей, знаешь, таким больным ублюдком, что насилует, а потом душит женщин до смерти». Бывает странно в такие моменты, когда она ласкает его лицо, несмотря на гнусные слова, и пытается смотреть сквозь слёзы. Почему кажется, будто она говорит столько же с собой, сколько и с ним? Аска стоит над ним сейчас, и её черты медленно искажает голодный взгляд. Глаза, в которых мало доброжелательности, нет милосердия, только ненависть к нему и к его грехам, или так ему кажется. Что ж, пусть. Он может вынести это, если это даст ей хоть тень покоя. Он может вынести. Он может вынести. Снова быть использованным, быть игрушкой, задыхаться от собственного гнева, от собственной ненависти, сдерживая её и позволяя ей делать что угодно. Он может вынести. «Снимай штаны». Он не может вынести. Фракталы, образы, вспышки той ночи. Боль в челюсти. Боль в рёбрах. Больно, но это и приятно тоже, и он болен от самого себя за то, что наслаждается этим, за то, что пользуется её нуждами и удовлетворяет свои собственные ничтожные потребности в прикосновении и ласке другого. После того первого раза она теперь целует его, трогает, покусывает, насыщается его телом. Со временем её агрессия переходит в то, что он счёл бы нежностью, если бы знал её, и он тает в ней. Он болен. «Да… да, болен… Прямо как твой отец, разве не видишь?» Да. Он видит. Прямо как Отец, использует всех вокруг для достижения своих целей, своих тошнотворных амбиций. Использует, а затем выбрасывает. Он разлагает всё, к чему прикасается, прямо как Отец, и он отягощён ужасными преступлениями, совершёнными никем иным, как им самим, тоже как Отец. В конце концов, ублюдок позаботился, чтобы его наследие выжило в виде сломленного, гнилого маленького монстра. Он чувствует, как она берёт его, чувствует её зубы, впивающиеся в шею, с явным намерением оставить след на следующий день. Чувствует, как она проводит ногтями по его коже, и его чуть не рвёт, когда он слышит её одобрительный стон в ответ на его возбуждение. Всегда так. Он чувствует её взгляд, впивающийся в его лицо, но больше всего он чувствует её слёзы, её боль и муку, пока она берёт его. И он терпит, даже когда она причиняет ему боль, даже когда они оба лишь калечат и используют друг друга. Ненадолго агония рассеивается. Иногда ночью он стоит у её спальни, ничего не делая, просто наблюдая, как она спит. Чаще всего его охватывает неодолимое желание наброситься на нее, трахнуть до беспамятства, бить, хлестать, резать, пока она не заплачет кровью, как когда-то плакал он. Он хочет чувствовать, как она пытается вырваться, как когда-то пытался он, только чтобы схватить её за горло и пригрозить убить себя, если она не перестанет бороться, как всегда делает она. Иногда он просто хочет задушить её до смерти. Потом приходит отвращение, давящее, абсолютное, и он уходит, ненавидя себя ещё чуточку больше. Иногда он сидит в парке, ничего не делая, просто наблюдая за деревьями и морем, морем, что когда-то было красным, морем, что теперь полно жизни. Он сидит на скамейке, пытаясь не взорваться, не сломаться окончательно, едва дыша, едва двигаясь, пока его мобильный не звонит в сотый раз или пока какой-нибудь добрый охранник не тряхнёт его и не скажет, что уже два часа ночи. Однажды охранник сказал, что его глаза выглядят… потерянными. Мысли, воспоминания. Образы. Всё мелькает вокруг него, всё кружится, но он видит каждый образ, помнит каждый миг и чувствует каждый укол. Икари Синдзи стоит один во тьме, истязаемый воспоминаниями. «Как ты вообще можешь терпеть себя? Ты мечтаешь убить её, убить их всех. Тебе ведь понравилось, да? Вся эта сила, возможность добиться всеобщего признания, любви. Шанс отплатить им. Жалко, думать, что тебе пришлось стать Богом, чтобы попытаться заставить всех полюбить себя, и вот ты здесь, один». Оно движется по кругу вокруг него, как хищник, играющий со своей добычей, ликуя при виде того, как та истекает кровью из нанесённой ранее смертельной раны. «До чего же, до чего жалок. Ты прямо как твой старик, не так ли?» Зверь ждёт, жаждет большего, жаждет крови и страданий, но в ответ получает тишину. Озадаченный, он поворачивается к своей жертве и хватает её за горло, сверля глаза цвета морской волны взглядом, полным крови. Глаза мёртвые, потерянные, но в них мелькает маленькая искорка, маленькая вспышка. «Я задал тебе вопрос, пацан». Чудовище сжало горло сильнее, но Синдзи ничего не почувствовал, не почувствовал, как сжимается горло. Он почувствовал нечто в груди, почувствовал огонь в душе. «Я не… как мой отец…» Тихо, но достаточно сильно, чтобы удивить монстра, заставив его моргнуть и поднять бровь. «Хватает у тебя наглости, щенок. Твой дорогой папаша относился ко всем как к инструментам, прямо как ты. Он использовал тела женщин, но разрушал их разум, лишь для собственного извращённого удовольствия! Ты ничем не лучше его, человека, готового УБИТЬ каждого на земле! Ба, ты ещё большая дрянь, чем он! По крайней мере, он делал это, чтобы воссоединиться с твоей мамашей, грязной маленькой сучкой, какой она была… Хватит обманывать себя». Никто не двигался, никто не дышал мгновение. Захваченный своим разумом, Синдзи позволил всему своему гневу, всему страху и ненависти нахлынуть на себя, полностью завладеть собой. «Я НЕ КАК МОЙ ОТЕЦ!» – кричит он чудовищу, хватая его самого за горло. «Я ненавижу тебя! Всё, что ты делаешь – заставляешь меня чувствовать себя отребьем! Как будто я не знаю, какое я дерьмо! Думаешь, мне не достаточно плохо, когда каждое утро приходится вставать и смотреть на себя в зеркало!? Просто… просто заткнись!» Чудовище позволило себя душить и наблюдало. Бедный мальчик, думал, что у него ещё может быть покой, это было так отвратительно поэтично. Глаза Синдзи были широко раскрыты, полны ненависти и впервые за месяцы – жизни, но его усилия были тщетны. «Закончил?» Синдзи мгновенно вскочил на ноги, и на его чертах растаяло выражение ужаса. Чудовище двинулось к нему, растирая шею. Потом, сверля его взглядом, фигура мутировала, превратившись в то, чего он боялся больше всего. Она медленно превратилась в Аску. В её теле зияли дыры, чёртова дыра была вместо левого глаза, правая рука была рассечена пополам. Боже, он мог видеть кость, торчащую из плоти, чувствовать запах крови, сочащейся со всего её тела. Вмиг его бесконечная ярость отступила, уступив рефлексу, сделав его покорным и испуганным, не более чем послушным псом у её ног. «Тц. Плохой Синдзи. Разве я уже не показала тебе твоё место?» Она приблизилась, с уверенной усмешкой Аски на лице. Чистый, неудержимый страх пополз по его позвоночнику, пока она наступала, а он сидел парализованный, наблюдая с болезненным любопытством и оглушающим ужасом, как кровь капает из её ран. «Плохой пёс!» Он опустил голову, пристыженный. «П-прости…» «Что такое? Почему ты не смотришь на меня? Опять убегаешь? Убегаешь от своих поступков? Что ж, не сегодня… ублюдок». Он увидел её ноги перед собой, увидел, как под ней образуется маленькая лужа крови. Внезапно она пнула его в бок, заставив вздрогнуть и упасть. Она поставила ногу на горло, и он почувствовал, как воздух заканчивается. «От меня не убежишь, Синдзи…» Она наклонилась к нему, прижала бёдра к его ногам и заставила поднять лицо, чтобы он мог смотреть на неё и в ужасе вглядываться в дыру, сочащуюся кровью на его рубашку. «Ты правда думаешь, что я могу чувствовать к тебе что-то кроме ненависти? Бедный, бедный маленький Бака-Синдзи. Может, мне просто нужно напомнить тебе, как же сильно я на самом деле тебя ненавижу…» С этим последним комментарием она впивается холодными, гниющими губами в его губы, и его тошнит от одного этого зловония. В мгновение ока всё обратилось болью, и кошмар усугубился. Каждая пощёчина, каждое оскорбление, каждый удар, каждое злодеяние, совершённое Аской, пронеслось через него, отравляя образ, который он так лелеял в сердце, – образ её, мягко улыбающейся, когда она подаёт еду, приготовленную её собственными, идеальными руками. Воспоминания крутятся одно за другим, грозя свести его с ума окончательно. Крики расцветали, пока он наблюдал и слушал самые преследующие его травмы. «Ты больше мне не нужен». «Ты что, тупой?» «Спусти штаны, Синдзи». «Как ты вообще можешь думать, что сможешь всё исправить! Убирайся от меня!» «Не прикасайся ко мне». «Держись подальше… ДЕРЖИСЬ ПОДАЛЬШЕ, ПОЖАЛУЙСТА!» «Ублюдок! Как ты смеешь! Как ты смеешь класть на меня свои грязные руки!» «Почему ты не смотришь на меня? Эй, я сказала, смотри на меня!» «Как ты можешь стоять и улыбаться, зная всё, что ты натворил? Маленькое дерьмо!» «Я ненавижу тебя, Синдзи! Я ненавижу всех!» «Меня тошнит». «Монстр». «Монстр!» «БАКА!» «Почему ты там! Ты ничего не сделаешь!» «Ты мне не поможешь!» «Ты даже не обнимешь меня!» Неведомо для жертвы, его пытка достигала высшей точки, разрушая всё, что оставалось от его рассудка и надежды на себя. Часами его заставляли снова и снова переживать свои провалы. Последним ясным образом, что он видел перед тем, как полностью погрузиться во тьму, был образ «Евы-02», изувеченной и пожираемой, подносимой ему как жертва. Он мог видеть её, видеть раны по всему телу, рану на глазу, руку, рассечённую пополам. Она всё ещё дышала. Прошла ещё секунда, прежде чем это осознание проникло в него, и в ту секунду фигура возникла перед ним. Он мог видеть, как она всё ещё дышит в своей капсуле, страдает, всё ещё борется, хнычет и харкает кровью. Капсула запятнана красным, поскольку кровь продолжает сочиться из неё. Он мог видеть, как свет угасает в её глазах в последний миг, мог слышать её последний шёпот, когда жизнь покидала её. «С…Синдзи…» Она полагалась на него, верила в него до последнего мгновения, а он подвёл её, позволил её изувечить и убить. В пять часов тридцать восемь минут утра третьего октября две тысячи шестнадцатого года крик, непохожий ни на один другой, потряс самые основы медицинского крыла НЕРВа. В пять сорок одну утра Мисато разбудили страшные всхлипывания молодой рыжеволосой девушки, всё ещё в ночной футболке и трусиках, которая выплакивала свои голубые глаза. Она, казалось, была готова развалиться на части. Позже Мисато вспомнит этот случай как момент, когда всё навсегда изменилось к лучшему для обоих её детей, но тогда она была готова ударить её, если бы не собственный ужасный кошмар и чувство полного страха, от которого грудь становилась пустой. Аска выглядела так испуганно, так обеспокоенно, что Мисато мгновенно поднялась с постели, и через несколько минут они уже были на пути в медицинское крыло НЕРВа. Аска не отпускала её руку всю дорогу и не жаловалась на её неуважение к правилам движения или на её невнимание к обломкам вокруг. Девушка твердила, что Синдзи в опасности и они должны пойти к нему, иначе потеряют его. Она поверила рыжей, поскольку в её груди было то же чувство. Как только они прибыли в его палату, проносясь мимо врачей и медсестёр, мимо безумных криков и пинков, их встретил образ, что навсегда останется в их памяти. Синдзи кричал как безумный, боялся всего вокруг, застряв в каком-то ужасающем трансе. Даже когда Мисато пыталась удержать его, даже когда Аска взяла его здоровую руку и сжала в своей, даже тогда он продолжал рыдать, будто ничего больше не осталось. Синдзи застрял в кошмаре, куда более ярком и ужасающем, чем когда-либо прежде. Монстр использовал всё, каждое последнее ужасное воспоминание, чтобы мучить его, и он больше не мог этого выносить. Он наконец ломался, теряя рассудок под вечной пыткой чудовищных воспоминаний и полных ненависти слов, крови, пыток и боли, превосходящей любое человеческое понимание. Эффекты накопленной травмы. Он боролся, но это было слишком, слишком для него одного, так что избитые остатки его разума отключались, пока его грудь грозила не выдержать давления криков. Даже лекарства не могли успокоить его, кроме того, в разгаре своего неистового ступора он вырвал капельницу из левой руки. Даже когда медсёстры удерживали его и вводили тяжёлую дозу морфия, он продолжал дёргаться, слёзы текли из глаз, а из его приоткрытых губ вырывались тихие, болезненные стоны. Мисато никогда не чувствовала себя такой беспомощной, она могла лишь держать его, пока медсёстры проверяли, не открылись ли раны, могла лишь целовать его волосы и пытаться утешить, пока бедные, жалкие всхлипы вырывались из его разомкнутого рта. Это продолжалось четыре мучительных часа. Запертый в беспробудном сне, неспособный проснуться из-за лекарств, введённых, чтобы успокоить тело и сдержать его, он страдал от воспоминаний, которые не должен был нести ни один ребёнок. Даже прикосновение Аски, казалось, не расслабляло его; он продолжал страдать во сне без передышки. Рицуко тоже ничего не могла поделать; если бы она ввела в его систему ещё больше лекарств, это повысило бы риск инсульта. Когда всё казалось потерянным, когда его разум откатывался назад, навсегда запираясь в себе, случилось нечто, что было известно и понятно только Синдзи и Аске. Очень нежно она отпустила его руку. Спокойно высвободила свою опекуншу из её хватки вокруг приёмного ребёнка. Она понимала, что пришло время исполнить своё обещание ему и измениться, пришло время надеяться. Мисато не хотела оставлять его, но глаза Аски убедили её, что это нужно сделать. А потом случилось нечто. Нечто, что, учитывая всё произошедшее, не должно было быть позволено или возможно. Аска насиловала Синдзи не один раз, но она никогда по-настоящему не позволяла ему прикасаться к себе, делиться теплом своего тела. Она никогда не позволяла ему чувствовать её тепло, разделять их глубокую, взаимную заботу друг о друге. Нет, она всегда позволяла своей ненависти и гневу доминировать над чувствами, позволяла проявляться лишь своей похоти и потребности в утешении, но больше нет. Так что она впервые сделала выбор: выбрала отодвинуть Мисато от него, выбрала вдохнуть его запах, успокоить его раненое сердце, но больше всего – выбрала позволить сердцу вести себя, а не извращённому разуму или гнилой, сломленной гордости. Очень медленно, пока Синдзи корчился и бормотал во сне, она забралась на его больничную койку, стараясь не повредить множество трубок и проводов вокруг него, и легла рядом. Она знала, что не заслуживает права помогать, что у неё вообще нет права прикасаться к нему, но он так страдал. Он даже не проснулся, не был в сознании и испытывал такую боль. Что, задавалась она вопросом, он видит в своём бедном разуме? Боже, наверное, переживает некоторые из ужасных вещей, которые она с ним сделала. Она молилась, чтобы это были не те воспоминания, молилась любому ещё существующему Богу, чтобы позволил ему найти хоть какое-то утешение, передать эту боль ей и отпустить его. Пожалуйста, умоляла она, просто дай ему отдохнуть… Позволь мне попробовать, Синдзи… хоть раз… позволь мне попробовать… Устроив голову на сгибе шеи, она вдыхает его запах, наслаждаясь теплом. Взяв его левую руку, она кладёт её себе на талию, чувствуя, как он изо всех сил сжимает её рубашку, а сама осторожно обнимает его за живот, стараясь положить руку так, чтобы не потревожить травмы. Медленно, но верно, дыхание мальчика успокаивается, сердцебиение замедляется, возвращаясь к норме, а затруднённое дыхание сменяется лёгким посапыванием. Среди всего этого Аска шепчет вещи, которые она всё ещё не осмелилась бы сказать ему в лицо наяву, просто потому что чувствовала, что не заслуживает этого, вещи, предназначенные лишь для его ушей. «Тшш… Всё хорошо, Синдзи… Я знаю, знаю, что ты сейчас видишь, всё хорошо… Я теперь здесь… я здесь… всё хорошо, слушай мой голос… Бака… Я прямо здесь… Я позабочусь о тебе теперь, я позабочусь о тебе теперь…» Она гладит его по волосам, успокаивает и целует его веки очень мягко, в проявлении заботы и участия, которые оставляют Мисато, Рицуко и весь медицинский персонал безмолвными и застывшими на месте. Какого чёрта? Разве не эта девушка поместила того мальчика на эту койку в первую очередь, и как, о как, могло случиться, что он действительно откликается на её прикосновение? Мисато знает о чувстве вины, которое несёт девушка, у неё самой сердце отягощено, но она бессильна помочь своим детям. Понимая, что в тот момент она ничего не может сделать, что в тот момент, и с тех пор как они встретились, всё, что им было нужно, они нашли друг в друге. Мисато уводит всех прочь, уверяя, что с Синдзи всё будет хорошо, и оставляет их в маленькой, стерильной больничной палате. Она доверяет своей девочке, хоть и немного, и, прежде всего, знает, сколько вины та несёт в сердце и как сильно хочет исправить содеянное. Так что она оставляет их в покое. Быть доброй, нежной и заботливой всё ещё так тяжело. Это просто не в её натуре. Она не может сказать, что чувствует, но надеется, что он всё равно поймёт её чувства. Медленно Аска чувствует, как он полностью расслабляется, как кошмары, преследовавшие их обоих больше восьми месяцев, испаряются в коконе тепла и заботы. Есть что-то очень приятное в том, чтобы быть верной своему сердцу, и она впервые за годы верна ему. Именно этого хотела бы мама, и именно этого хочет она, больше всего на свете. Кошмар, мучающий Синдзи, медленно рассеивается, тошнотворный запах гниющей плоти сменяется сладким ароматом её волос, мягкостью её кожи. В его разуме всё ещё слышен смех зверя, но он впервые выбирает проигнорировать его и вместо этого сосредотачивается на запахе её волос и ощущении её кожи. Она чувствует, как оба их сердца медленно заживают, чувствует, что вина и стыд всё ещё здесь, но теперь она может бороться с ними, действительно делая что-то, чтобы ему стало лучше. Она ни при каких обстоятельствах не использует своё тело, чтобы успокоить его, не ищет способ эгоистично сделать лучше себе, нет, это гораздо глубже физического контакта, гораздо глубже поиска пустого, бессмысленного утешения. Это связь, понять которую не может никто, кроме них двоих. Их сердца, разбитые и истекающие кровью, дополняют друг друга и помогают друг другу исцелиться. Больше никакой мести, больше никакой ненависти, больше никаких злых желаний, только тепло, только забота, пока не наступит утро. Это время для них обоих, время для немого прощения, для понимания, возможно, даже для чего-то большего. Ненависть начинает угасать; наконец-то девять белых зверей не представляют угрозы для её снов, потому что, наконец, он здесь. И когда он здесь, держит её так крепко, как сейчас, никакой монстр не может причинить ей вреда. Они были сломлены, они ненавидели друг друга, они полагались друг на друга, они предавали друг друга, но оставались рядом. За два года они создали связь столь мощную, столь уникальную, что она могла выдержать тысячи разных реальностей. В бесчисленных мирах инструментальности не было никаких постоянных, кроме одной - они. Всё это время она убегала, убегала от этого. Как долго она обманывала себя, думая, что ей никто не нужен? Она так боялась человеческого общения, что решила сжечь все мосты, которые попадались ей на пути, но никакое пламя и никакая ненависть не смогли сжечь этот мост Быть доброй к нему или кому-либо всё ещё так трудно, так против её натуры, но она попытается. В памяти рыжеволосой возникает воспоминание о самом страшном, адском и безнадежном мире инструментальности - мире, где она не знала его, мире, где она была несчастна и одинока до самой смерти. Правда, в той вселенной она никогда не испытывала столь сильной боли, но и счастье было для неё лишь миражем. Возможно ли, чтобы ей простили всё содеянное? Возможно, однажды, если она сможет быть счастливой, хотя бы на мгновение, счастливой с ним, то этого будет достаточно, это будет более чем стоит любой боли. Говорят, что двое сломленных людей составляют одного целого; возможно, так было с Сорью Аской Лэнгли и Икари Синдзи. «Что имеем - не храним, потерявши - плачем». Это так точно, она помнит, когда его забрала Ева, как все думали, навсегда, помнит свои яростные, скрытые слёзы каждую ночь, свой гнев каждый день при виде его пустой комнаты, отчаяние, скрытое между колкими комментариями и пустыми оскорблениями, она помнит тот день, тот тайный день перед его возвращением, когда она столкнулась с монстром и потребовала вернуть его. «Верни его!» – кричала она и могла поклясться, что слышала рык чудовища в ответ. Она помнит 12-го, свой гнев, использованный, чтобы замаскировать её глубочайший страх и истерику, мысль о том, что никогда, никогда больше его не увидит. Она помнит, чувство всепоглощающего одиночества, когда он вышел из Красного Моря, когда не хватало его, даже когда она была объединена с остальным человечеством. Она помнит, как искала его с таким отчаянием и наконец нашла, даже если обстоятельства были худшими из возможных. Но всё это больше не имеет значения, теперь она понимает, наконец понимает и желает оставаться в этом идеальном моменте вечно. Глубоко в своих снах он желает того же. Не потому что она – щит от его кошмаров, а потому что она – недостающая часть его треснувшего сердца, здоровая часть, огонь, что восстановит его волю жить, наслаждаться, быть счастливым. Она исцеляет монстра внутри него, который теперь не кажется таким гнилым и не внушает такого страха. Он отступает в её присутствии, будто поражённый силой, с которой даже он не может бороться. Они очень медленно отплывают в сон, вместе, в коконе тепла, где никакие кошмары или жуткие воспоминания не могут коснуться их. Мало-помалу некоторые из множества ран, нанесённых друг другу и самим себе, заживают, и хотя многие другие всё ещё кровоточат и жалят, есть надежда, что они тоже исцелятся со временем. Никаких монстров, чтобы преследовать их, никаких воспоминаний, чтобы гнать их к безумию, ничего, кроме образа другого, улыбающегося, заботящегося. С лёгкими улыбками на лицах они начинают погружаться в сон, наконец свободные от части боли. «Знаешь, я… хотела, чтобы ты меня любил. Я думала… думала, что ты должен, ты должен любить меня, ты был моим. Другого пути не было. Я никогда не могла вынести, когда ты разговаривал с другими девчонками, или смотрел на них, даже на Мисато…» Она вдыхает, закрывая глаза. «Может… может, я делала то, что делала, потому что мне нужно было знать, мне нужно было, чтобы ты хотел меня, даже со всеми этими шрамами, даже когда я была монстром, даже если мне пришлось бы заставлять тебя… Ты был мне нужен… и сейчас нужен…» Бывают, в редких случаях, две души настолько связанные, настолько предназначенные дополнять друг друга, что независимо от того, сколько боли они причиняют друг другу, они всегда остаются верны. Бывают, в редких случаях, связи столь мощные, что они превосходят время, пространство и вселенную, связи, существующие во всех разновидностях разных миров и реальностей. В таких случаях даже величайшие силы не могут разлучить их. Ничто не может встать между ними. Время, как говорят, лечит все раны. Вдыхая сладкий клубничный запах шампуня Аски, мир вернулся в фокус для глаз Синдзи. Впервые за более чем год он чувствовал себя хорошо отдохнувшим, с некоторой энергией, бегущей по телу, и на удивление спокойным. Так было, по крайней мере, пока он не увидел гриву рыжих прядей рядом с собой. Страх вернулся в полную силу, но он не длился и не поглощал его чувства, как дни назад. Он мог видеть белизну своей стерильной комнаты, мог чувствовать её дыхание, щекочущее его горло, и на мгновение ему пришло в голову, не сошёл ли он наконец с ума и не погрузился ли в мир грёз. Запах гниющей плоти всё ещё слабо заражал ноздри; присутствие той твари в его разуме ещё не исчезло. Он чувствовал себя пустым, опустошённым, неспособным даже собрать достаточно сил, чтобы бояться своего мучителя. Тусклые глаза скользили по комнате, пытаясь ухватиться за реальность перед ними. Он чувствовал себя растянутым, размазанным, как масло, тающее на слишком большом куске хлеба. Он всё ещё в здравом уме? Нет, это невозможно, ни в одном здравом мире Аска не лежала бы рядом с ним и не выглядела такой мирной, как сейчас, нет, она всегда хмурилась, даже во сне. Был ли это всё сон, далёкий кошмар? Он всё ещё в океане LCL? Он был там всё это время? Если так, когда Аска снова начнёт использовать его? Он был игрушкой, грушей для битья, даже не достоин называться половиком. Просто старая, потрёпанная и высохшая кукла. Кукла, игрушка, нечто, что можно выбросить. Боже, сколько ещё раз он будет повторять ту же скучную речь в своём усталом мозгу? Какого чёрта он просто не может свернуться калачиком и умереть? Какую невозможную задачу ему осталось завершить, пока ему не будет даровано подобие покоя? Почему он вообще беспокоится? Больше никто не беспокоится. Никто не пошевелил пальцем ради него во время Инструментальности; ни Мисато, ни Рей, и уж точно не Аска. Они все уже бросили его и оставили умирать однажды, так почему бы им просто не сделать это снова? Может, он впервые прав, и скоро все уйдут и оставят его гнить в покое, но на мгновение, хоть на один день, он насладится теплом и комфортом, что чувствует. Эта тварь внутри него может, при всём уважении к гниющему трупу, идти на хер.. Это было странно, в некотором роде. Он чувствовал себя как-то… умиротворённо. Внутри всё ещё было столько боли, страха, ужаса и гнева, но в тот день он проигнорировал всё это. Карие глаза закрылись, когда он с удовлетворением вздохнул, прижимая ближе к себе молодую женщину, которую он так страстно любил и ненавидел, и возрадовался, ощутив, как её рука тоже сжимает его крепче. Он мог работать над своим гневом, мог найти путь, и он найдёт. Икари Синдзи, возможно, был монстром, жалким человеком, но он не был своим отцом. Он не убежит.

***

Палата, когда-то использовавшаяся для определения судьбы человечества, снова была заполнена выжившими лидерами организации. Тишина царила на круглом собрании, монолиты лежали безмолвные, неиспользуемые. Расколотая и сломанная Скрижаль валялась, навевая видение провала и отчаяния в умы тех, кто выжил, но не отказался от своей власти. Даже после Третьего Удара не так много изменилось в политике и бизнесе, деньги по-прежнему были основной валютой, нематериальные глупости вроде дружбы или верности никогда не занимали высокого места в политике, в конце концов. «Это… возмутительно!» – проскрежетал 06, яд сочился из его голоса. «Эта невыносимая щенячья дерзость – усомниться в Совершенстве, в Дополнении!» – добавил 02 в ярости. «Инструментальность провалилась! Теперь наш главный инструмент вращается на орбите спутника Марса, с Копьём, сросшимся с ним! Сын Икари провалил даже простейшую из задач! Ему нужно было лишь принять красоту и абсолютное блаженство Дополнения, но он оказался бесполезен и в этом!» Ублюдок. Незрелый и своенравный щенок. Он умрёт, да, умрёт медленной и мучительной смертью после того, как увидит страдания каждого из своих любимых. Мальчика будут пытать до самого предела, пока из него нельзя будет выжать больше страданий. И тогда, и только тогда, жалкому щенку будет позволено умереть. «Требую порядка», – буркнул 07 раздражённо, и не прошло секунды, как можно было бы уронить булавку на пол, и звук отозвался бы по всему залу. Он держал язык за зубами всё собрание, позволяя другим… менее утончённым, но тем не менее важным господам выразить свои красочные чувства по отношению к мальчику, уничтожившему их амбиции. Вскоре будет представлен новый способ достичь Инструментальности. «Отчёты указывают, что модуль 02 снова активен, в его недрах бьётся Ядро, господа. Верно, Дополнение невозможно, но это была главная цель Кила, не обязательно наша». Сузив холодные кобальтовые глаза, 07 позволил себе улыбнуться. «Вы забываете, господа, что в этом мире всё ещё есть сила, которую нельзя остановить, сила столь гнилая и развращённая, столь абсолютно ужасающая, что она всё ещё сеет страх в сердцах тех, кто её создал». «К чему ты клонишь, 07?» – спросил 02 в гневе. «К тому, господа, что если мы сможем заполучить 02, сила богов окажется в нашем распоряжении. Да, Серия ЕВА больше не существует, но её жертва предоставила нам силу, сравнимую с «Евой-01». Разве вы не видите? Это новый мир, господа… Наше видение, и мы решим, как он будет восстановлен. В человеческой природе есть потребность в пастыре, хозяине, справедливости и законах, которые мы представляем. Мы будем теми, кто будет править этим разрушенным миром и, возможно… построит свой собственный в должное время». «Согласен», – сказал 04. «Согласен», – прокричали 08 и 05. «Согласен», – пробормотал 06. 02, однако, хранил молчание. «Ты забываешь, старый друг, одну важную деталь», – вызывающе сказал 02. 07 поднял бровь на вопрос 02, только чтобы тихо усмехнуться в ответ на его комментарий. «И что же это за деталь, дружище?» «Второй находится в распоряжении НЕРВа, как и пилот. Наши средства заморожены, а наши силы значительно уменьшены. НЕРВ больше не под нашим контролем, и ООН отвернулась от этой организации. У нас очень мало союзников и практически нет ресурсов. Как ты планируешь осуществить свою амбицию, если не можешь даже добраться до оружия, которое даст нам необходимый рычаг?» 07 тихо рассмеялся, снова сузив глаза. Всегда прекрасно видеть, как план приходит к полному осуществлению, только на этот раз никто не сможет встать на его пути. У него есть то, что движет человечеством помимо страха; у него есть деньги, горы денег. Деньги – всё, что ему нужно для осуществления его так называемой «амбиции». «Это ты забываешь деталь, 02. У нас всё ещё есть неостановимая сила на нашей стороне. Эта сила сама по себе способна стереть с лица земли любую армию, что встанет на её пути. Используй мы его в войне против Ангелов, она бы закончилась гораздо раньше». «Ты… ты не имеешь в виду…» – забормотал 02 со страхом. 07 был безумен, если хотел использовать его. «Да, именно его». «Это безумие, 07!» – прокричал 06 через свой коммуникатор. «Есть причина, по которой его не использовали раньше! Им нельзя управлять! Он никому не подчиняется! Более вероятно, что он убьёт нас всех, вместо того чтобы помочь! Он уже пытался!» «Господа, вы скоро поймёте. Слушайте». «Ты что, не понимаешь?! Им нельзя управлять!» – вскричал 02 в негодовании. «Нам и не нужно им управлять, вы, дураки!» – вскричал в ответ 07 в гневе. «Нам нужно лишь выпустить его». В зале снова воцарилась тишина. Риски анализировались каждым присутствующим членом собрания. Использование этой штуки было слишком опасно. «Это сопряжено со значительным риском, 07. Как ты его остановишь? Должен напомнить тебе об инциденте в Сибири. Юнит явно вырвался из своих ограничений, и, если я правильно помню, нам стоило более двухсот жизней и свыше двадцати миллиардов долларов, чтобы просто стереть это из средств массовой информации. Если наши исследования верны, между ним и монстром существует более глубокая связь, чем мы понимаем на данный момент. Рискованно разыгрывать эту карту, 07». 05 всегда был самым расчётливым, он использовал логику и вероятность для оценки всех ситуаций. Жаль, что его отпрыск не унаследовал эту черту. «Мальчик желает больше всего на свете своей свободы, господа. Чтобы получить её, он должен работать на нас, или, по крайней мере, так он считает. Разве вы забыли, что у нас всё ещё есть его питомец в нашем распоряжении?» «И как долго?» – спросил 08. «Ты же знаешь, эта тварь так же нестабильна, как и он. В Свитках Мёртвого моря не было ничего об этом звере, ничего, именно поэтому мы не использовали его в первую очередь, 07. Ты уверен, что готов пойти на этот риск?» «Внесены модификации, 08. Вы все имеете право сомневаться относительно него, но будьте уверены, если он выйдет из-под контроля, я сварю его в его же грязной крови. В Капсулу добавлены новые системы, теперь мы можем отслеживать все его движения и даже манипулировать его мощью. Эта сила в наших руках». «Пора двигаться вперёд, господа. Сейчас наш момент, наша возможность взять то, что принадлежит нам», – с гордостью сказал 05. В тёмном Зале росло принятие, скоро все их планы будут завершены, и у них будет сила раздавить любых ничтожных насекомых, что встанут на их пути. Пришло время потребовать свою месть. Пришло время вызвать его. «Господа…» – промолвил 07, прежде чем погрузиться в молчание. Был ли он уверен, что хочет пойти на этот риск? Он. Солдатик, непризнанный пилот, мальчик, о котором никто никогда не слышал, по той самой причине, что он не был назначенным пилотом. Ни на что не годный ублюдок-сирота, убивший пятерых из семи своих командиров, маленький засранец, которому почти удалось убить самого Кила. Мальчик был особенно занозой в их боку, никогда не подчиняясь их приказам, даже когда они забрали у него всё, даже когда они пытали его, желая склонить к покорности годами и покрывая его тело отвратительными шрамами. Неважно, мальчик наконец пригодится. Они получат свою месть, даже если им придётся обратиться к нему за помощью. «Связаться… с нулевым дитя».

***

Медленно запах океана вернул реальность в фокус. Глаза открылись, лёгкие сжались, и органы ожили в теле Аянами Рей, теперь полностью человеческом. Мир был полон цвета, запахов, вкусов и эмоций, столь чуждых ей, столь пугающих. С момента зачатия её учили избегать таких эмоций и концентрироваться на своей цели, своём предназначении. Но теперь, теперь не было больше предназначения. Лилит не было больше, и в последнем акте любви к своим Детям великая мать сочла её достойной жить как нормальный человек. Это было такое странное ощущение; быть человеком – концепция, которую так трудно постичь, и ещё труднее описать или истолковать. Это не был голый факт, не требующий ничего, кроме запоминания, нет, это было… это просто было. И это было прекрасно. Свобода… Свобода ощущалась невероятно. Было столько всего, что она могла сделать, увидеть, попробовать, исследовать, полюбить, возненавидеть, обожать, поклоняться, презирать, принять и в целом испытать, что одна лишь мысль о её возможностях кружила голову. Медленно она поднялась из лежачего положения на мягком белом песке. Солнце садилось над Токио. Это было… захватывающе. Там, где были только разрушение и боль, теперь цвела жизнь, где битвы велись не так давно, теперь росли цветы. Она встала, впервые осознавая, что на ней одета одежда, и впервые благодаря за это. Она чувствовала… неловкость, когда была обнажённой, возможно, слово, описывающее такое ощущение, – стыд. Одно это заставляло её чувствовать себя довольной, удовлетворённой. Она шла по пляжу в радости, позволяя ветру ласкать её синеватые пряди коротких, шёлковых волос. К сожалению, слишком скоро её блаженное пробуждение было прервано лицом, лицом и потоком воспоминаний. Вскоре она почувствовала, как её тело охватывает новое и удивительно сильное, ядовитое ощущение, глубокое и почти инстинктивное чувство. Инстинктивная реакция волка, когда его сородич в опасности. Это было глубокое, первобытное, горячее ощущение, поднимавшееся изнутри, горячий вихрь эмоций, кипящий сдерживаемым пространством и тёмным огнём, грозившим поглотить её чувства. Ярость. Сырая, неумолимая, давящая, ослепляющая, неконтролируемая и праведная Ярость. «Пора охотиться на рыжих...»

***

Мисато сидела с кружкой холодного, безвкусного кофе в руках. Она не знала, что думать о последних событиях, и не знала, как реагировать на то, что произошло всего мгновение назад, она действительно не имела понятия, что делать с детьми, которых так лелеяла в своём сердце. То, что только что произошло, было поистине удивительно, Аска сумела сделать то, чего не смогли сделать для Синдзи никакие лекарства и утешения раньше, она сумела успокоить его встревоженную психику. Сама мысль о подсознании бывшего Третьего Дитя приносила ещё больше забот в затуманенный и усталый разум Мисато. «Скорее всего, это посттравматическое стрессовое расстройство, Мисато», – сказала Рицуко, вздыхая. «После всего, через что он прошёл; у него, наверное, кошмары настолько яркие, что он чувствует, будто действительно живёт ими… Все битвы, в которых он участвовал… стать свидетелем конца света… быть единственным человеком на Земле бог знает как долго… это чёртово чудо, что он ещё совсем не сошёл с ума…» «Мне это не нравится». Голос Мисато нарушил видимую тишину, опустившуюся на них. . «Что именно тебе не нравится, Мисато?» – горько спросила Командир прекрасно зная, что это, вероятно, ещё один из её комментариев, касающихся её участия в Конце света, да, конечно, ещё одно «ты такая стерва и даже не заслуживаешь быть рядом с моим драгоценным, маленьким Ш-» «Мне не нравится оставлять эту девочку там с Синдзи». Глаза Рицуко чуть не вылезли из орбит. Если женщина перед ней не любила, когда Аска была рядом с Синдзи, почему она всегда настаивала на том, чтобы брать проблемного ребёнка с собой каждый раз, когда навещала его? «Так почему ты позволяешь ей приближаться к нему? Аска так же травмирована, как и он, Мисато. Она, наверное, даже не знает, что делает, половину времени. Я была рядом последние 6 месяцев, эта девочка… она оскорбляла его всеми возможными способами, и у неё всегда такой взгляд. Ты знаешь, какой». Глаза Мисато стали обиженными, даже злыми. Да, женщина была права, она помнила комментарии Аски каждый раз, когда спрашивала о синяках Синдзи: «червячок споткнулся»; «он этого заслужил»; «он идиот, споткнулся», и так далее. Но тогда почему Аска выглядела такой абсолютно раздавленной? Почему она на самом деле выражала свою вину после восьми месяцев? Почему её слова всегда были такими горькими и вымученными? «Я не знаю, что делать», – признала она в поражении. «Мать во мне говорит оторвать эту выскочку от него и отправить её сумасшедшую задницу прямиком обратно в Германию, но другая сторона говорит, что я нанесу Синдзи больше вреда, если сделаю это. Я просто… больше не знаю, что делать». «Мисато, слушай… Есть более срочные вопросы, которые нам нужно обсудить». Когда Майор двинулась, чтобы оспорить её заявление и спросить, что может быть важнее, чем Синдзи, страдающий от полного психического срыва, она остановила её. ««Ева-02» активировалась сама по себе не далее как день назад». Глаза Мисато широко раскрылись, весь цвет сбежал с её лица. «К-Как…» «Мы не знаем. Каким-то образом Ядро сумело регенерировать и развиться самостоятельно, оно просто превратилось в Супер-Селлуноидное ядро и заново активировало то, что… осталось от «Евы-02», но боюсь, это ещё не всё…» Рицуко взяла паузу, чтобы собраться, пытаясь избавиться от образа видео с Кладбища. То, как эта… эта тварь почти что сожрала Серию ЕВА, было отвратительно. Она не торопилась, чудовищный монстр – «Что, Рицуко, что такое?» – потребовала Мисато, тряся её за плечо и чуть не заставив кофейную кружку упасть на пол. «Она… Она съела Серию ЕВА, Мисато. Просто съела их, как «Ева-01» съела Четырнадцатого, с одной лишь разницей. У ЕВА всё ещё были все их ядра, просто неактивные, чёрт возьми, окаменевшие. Каким-то образом их мёртвые ядра отреагировали на «Еву-02»… и… теперь, теперь у этой штуки внутри себя поглощены все девять ядер». «Почему вы ничего не сделали, чтобы остановить это?» – почти мгновенно потребовала Мисато. «Например что? Это же Евангелион! Какая военная машина, разработанная человеком, кроме другой Евы, могла бы остановить эту штуку?» – закричала Рицуко в лицо своей бывшей подруги. Это было невозможно; она видела останки «Евы-02», просто невозможно, чтобы она могла восстановиться сама. Не было никакого способа, но что было хуже – что произойдёт, если правительство, или ООН услышит об этом. Они попытаются забрать её себе и скопировать, в попытке создать абсолютное оружие или, что хуже, попытаться инициировать ещё один Удар. Это была просто человеческая природа, в конце концов. «Чёрт…» – наконец пробормотала Мисато. «Что, чёрт возьми, нам делать?» «Я… тоже не знаю. Поступали сообщения, что SEELE всё ещё активны, даже если они в самом слабом состоянии, они всегда представляют потенциальную угрозу. Теперь, когда мир знает, какой силой мы манипулировали, каждая влиятельная структура, всё ещё существующая, захочет её себе, мы должны найти способ уничтожить её». «Да, попробуй сказать это Аске». Потребовалось три лишних секунды, чтобы она сделала свой выбор. «Знаешь что? Разбирайся с этим дерьмом сама. Я устала от этого, я устала и задолбалась бегать сюда, потому что мои дети страдают от самых глубоких травм, какие кто-либо когда-либо видел, я устала от невозможности расслабиться в собственном чёртовом доме». Её пальцы чуть не раздавили кружку вдребезги, пока она сверлила взглядом блондинку. «Я устала просыпаться и получать личные кучи дерьма на свой стол, я устала иметь дело со всеми этими чёртовыми паразитами из СМИ, пытающимися получить ответы, которых у меня нет, я устала чувствовать себя так чертовски виноватой всё время, и я устала от тебя!» К тому времени, как она закончила, кружка в её руке дрожала, нога была на столе, а рука готова была запустить бедный, невинный кусок фарфора в стену. Вдохнув с облегчением, она поставила чашку и расслабилась. Рицуко выглядела так, будто её только что ударили по лицу, и это выглядело прекрасно. «Разбирайся со всем этим дерьмом сама, это же твой беспорядок, сама знаешь. Я буду ждать, пока мой Синдзи-кун поправится, чем ты лично займёшься, если знаешь, что для тебя хорошо, а потом отправлюсь в долгий, дорогой отпуск, который ты оплатишь, так что считай это моей официальной отставкой от всей этой хрени, найди себе нового зама». Она вышла из столовой с довольной улыбкой на лице, чувствуя себя сильной, свободной и просто неуязвимой. «О, и я ожидаю огромный бонус, который позволит мне не работать ни дня больше и жить в роскоши, а также тонны наличных для детей, и, конечно, это включает колледж, машины, вечеринки, путешествия, всё что надо! Увидимся!» Рицуко стояла ошеломлённая, наблюдая в неверии, как Мисато почти что проскакала в комнату Синдзи. У неё даже не было шанса сказать ей, что Командир, Гендо Икари , вернулся из Моря, и рано или поздно этот Король - Бастард захочет знать, жив ли ещё его сын. … Какого чёрта. Мисато заслужила небольшой перерыв. «Что ж…» – наконец моргнула она, говоря в никуда. «Звучит справедливо». Пытаясь против всего в своей натуре быть тихой и осторожной, Мисато почти что на цыпочках пробралась в маленькую больничную палату, в которой сейчас находились двое её детей. Комната каким-то образом казалась немного уютнее, чувствовалась тёплой, комфортной. Как дом. Медленно ей удалось удобно устроиться в кресле с помощью нескольких украденных подушек и одеял. Её глаза упали на молодую парочку, дремлющую на кровати Синдзи. Удостоверившись, что никаких шалостей не происходит, она расслабилась и с умилением наблюдала, как Аске удалось устроиться на кровати Синдзи, не потревожив его травмы и аппаратуру вокруг, которая за последние дни сократилась примерно вдвое. Она погрузилась в глубокий, расслабляющий и вполне заслуженный сон, даже не обращая внимания на то, что было далеко за полдень и совсем неподходящее время для этого. Глубокий, расслабляющий и длящийся 13 часов сон…

***

Чёрт. Он даже не сумел выйти из лифта. Как только бывший Командир ступил на территорию НЕРВа, власти были вызваны со всей страны. Конечно, этого и следовало ожидать, в конце концов. Его ждали двадцать солдат Силы Самообороны, двое представителей ООН и более десяти полицейских. Ни слова они не сказали, вместо этого просто схватили его, заковали в наручники, довольно бесполезная мера предосторожности, учитывая, что у него была только одна рука, и проследовали выводить его из учреждения на глазах у всех папарацци, создавая спектакль патетически больших масштабов. Пока его выводили из его собственной организации в наручниках; арестованного и публично униженного, он мог думать только о плане SEELE и процедуре правительства, если Третий Удар провалится или будет предотвращён. Найти и Уничтожить. Они будут охотиться на каждого человека, вовлечённого во что-либо, связанное с НЕРВом, и вырезать их без милосердия или сожаления, если им не предоставят другой способ достичь Дополнения. Убийства не остановятся на них, SEELE уничтожит всех членов их семей, всех их родственников и друзей. Найти и Уничтожить, это означало, что Правительство не только готовится нанести удар, они уже работает над убедительным прикрытием. Он знал, что SEELE ещё не раскрыли своё самое смертоносное оружие, он знал о той штуке, сдерживаемой в Сибири. Он не позволит этому, не позволит им причинить вред Детям, которыми он так жестоко манипулировал годами. Всё, что он сделал, он сделал ради ложной мечты, ложного обещания. Им тоже манипулировали, но это ничего не меняло. Если бы кто-то потрудился упомянуть или даже заметить, если бы папарацци не были слишком заняты, делая бесполезные снимки его и выкрикивая громкие вопросы, которые остались бы без ответа, если бы кто-то вгляделся в его лицо знающим взглядом, они бы увидели сходство между отцом и сыном. Было несколько иронично, что в свои самые смелые, дерзкие и самоотверженные моменты и отец, и сын выглядели абсолютно одинаково.

***

Кабинет был тих, так как всё лежало нетронутым внутри маленькой комнаты. Быстрое дыхание человека нарушило спокойствие на мгновение, потом торопливый топот ног заполнил кабинет, пока испуганные крики доносились издалека. Фигура обернулась, отчаянная, и побежала прятаться под стол, моля любого бога, всё ещё бродящего по Земле, пощадить его. Вскоре можно было услышать очень тихие шаги, один отзывался за другим, когда иная фигура стала видна в туманной темноте, покрывающей маленькую комнату. Тот, кто был за столом, мужчина, пытался не подавиться собственной слюной, задерживая дыхание, сжимая значок НЕРВа изо всех сил. Все остальные были уже мертвы, или умирали. Они никогда не ожидали этого; атака была настолько подавляющей и неожиданной, настолько абсолютно мощной и внезапной, что у них никогда не было шанса. Они были всего лишь маленьким исследовательским учреждением огромной организации, не больше чем складским помещением, без какого-либо оружия для самообороны. Шаги переместились в его направлении и очень медленно стали приближаться к столу, под которым он прятался. Вонь смерти была вокруг, он мог чувствовать запах крови, разбрызганной по всему кабинету. Он думал о своей жене, готовящей домашнюю еду, думал о своих двух детях, сидящих дома, смотрящих мультфильмы перед сном. Он думал о тупой собаке, виляющей пушистым хвостом, когда он приходил домой слишком уставшим, чтобы даже взглянуть на неё второй раз. Он думал об ужине с семьёй по воскресеньям и сожалел, что не гладил чёртову дворняжку немного больше. Стол был откинут, и мужчина замер в абсолютном ужасе, конечности одеревенели. Фигура перед ним не такая уж большая, но и не маленькая вовсе. Наверное, мальчик, лет восемнадцати, скорее всего, младше. Мальчик вонял кровью и пеплом. «П-пп… по-пожалуйста… у меня дети… пожалуйста… пожалуйста, не убивай меня..!» Сырой ужас был слышен в голосе мужчины, сырой ужас, превратившийся в абсолютный ужас, когда мальчик схватил его за горло и поднял на уровень глаз без видимых усилий. Глаза этого мальчика, боже, они были более пугающими, чем всё, что он видел в своей жизни. Это было как смотреть в пустые глазницы Жнеца, там не было ничего, ничего кроме жажды крови и гнева. Мальчик наслаждался, наблюдая, как тот корчится. «Что ж…» – спокойно сказала фигура на беглом японском, выжимая жизнь из мужчины. «Это полностью зависело бы от вас и от того, что вы мне расскажете…» Так спокойно, не испытывая ни сострадания, ни отвращения, учитывая тот факт, что он только что вырезал более пятидесяти человек, больше половины из них голыми руками. Невооружённые техники, механики, учёные, без какой-либо военной подготовки. «Ч…ч… че-чего… Чего ты хочешь!?» – истерично закричал мужчина, чувствуя, как столь необходимый кислород покидает его лёгкие, а железная хватка мальчика сжимает его шею. Дыхание мальчика было горячим на его лице, он мог даже почувствовать запах сэндвича, который убийца ел на обед, и это пугало его ещё больше. «Что вы знаете… о пилотах Евангелионов?» – Глаза мальчика изменились, когда заинтересованный голод покрыл его убийственный взгляд. Мужчина знал, что должен говорить, если хочет выжить, даже если потом НЕРВ убьёт его. Всё было лучше, чем быть в руках этого… этого монстра. Так что он начал говорить, рассказал мальчику каждую мелочь, которую знал, не упустив ни одной детали, он рылся в файлах и предоставлял фотографии, дневники, видеозаписи, всё, что мог найти. Адреса, имена, результаты тестов на синхронизацию; каждая деталь была передана. Он ненавидел себя за это, зная, что обрекает детей на смерть, но это была попытка выжить ради своих собственных детей, ради своей семьи. Так что он сделал, что было приказано, но когда он увидел холодную улыбку мальчика после того, как тот забрал то, что хотел, он понял, что не выживет. Может, это глаза мальчика выдали его, а может, 9,2 мм пистолет Макарова, прижатый к его горлу. «Но… но ты сказал…!» «Так я солгал, жизнь порой бывает жестокой». Мальчик выдавил маленькую, холодную усмешку. «Печально, правда?» Две секунды спустя раздался единственный выстрел, и кабинет снова погрузился в тишину. Единственная оставшаяся в живых фигура прошла через здание, даже не обращая внимания на трупы, лежащие вокруг, ни на мучительные и ужасающие стоны тех немногих, кто сумел выжить, но был неспособен сбежать. Он был в стольких битвах, видел столько крови, кишок, ужаса и смерти, что прогулка по полю будущих трупов была для него всего лишь ещё одним рабочим днём. Семнадцать лет, и сострадание или доброжелательность уже полностью были изгнаны из него. Вставив наушники в уши, он позволил благословенной музыке заразить его мозг и заглушить крики и мучительные хрипы. «In The Name Of God» Dream Theater резонировала в его ушах, пока он расслаблялся, доставая сигарету из кармана. Зажигая кончик, он рассмотрел папку с фотографиями. Хех, щенки выглядели такими слабыми и жалкими, такими абсолютно беспомощными на первый взгляд. Ба, жалкие маленькие дети. Он так их жалел, ну, может, больше всего девочку. Мальчик, однако… мальчик был довольно интересен. Ему предложили ложный рай, с ложным, но постоянным блаженством, с бесконечными мирами и бесконечными возможностями, и он вытер им свою тощую задницу, просто чтобы вернуться в разбитый мир со стервой, которая относилась к нему как к изувеченной собаке. У пацана были яйца, и он уважал это. По крайней мере, будет весело их уничтожить. НЕРВ был сложной организацией для проникновения, в конце концов. Любые другие мысли, однако, были смыты, когда музыка текла в нём, как жажда крови, которую он чувствовал, наслаждаясь риффами, пока они нарастали и менялись, доводя произведение до величественного крещендо. «Слушай… когда пророк говорит с тобой… убивая… во имя Бога…» Коммуникатор зазвонил, когда он выходил из здания, выводя его из райского расслабления. Выпустив клуб дыма, он нажал маленькую кнопку на поясе, вынул наушник и вместо этого поместил коммуникатор на левое ухо. «Информация у тебя?» – проскрежетал голос на ломаном русском через коммуникатор. Боже, как он ненавидел этих претенциозных ублюдков. Для них всё было деньгами, деньги, деньги, деньги, как в песне Pink Floyd. Ба, деньги – дерьмо, если не получаешь от них удовольствия, мрачно подумал мальчик. Он бы потратил деньги на путешествия, женщин и наркотики и остался бы без гроша через неделю, если бы мог, наслаждался бы плотскими желаниями, единственными, что ему оставались, и надеялся бы умереть либо в вооружённой перестрелке, либо от передозировки. «Да». Это слово было его единственным ответом, прежде чем линия оборвалась. На его коммуникатор пришло сообщение с кодом для получения вознаграждения за ещё одну успешную миссию. Чёрт, он бы сделал это бесплатно, если бы ему позволили. Смерть была, в конце концов, его работой, и он был весьма искусен в ней. Кроме того, прошло уже некоторое время с тех пор, как он в последний раз мог выложиться на полную, как в ту ночь. Вскоре он перевернёт планы своих похитителей с ног на голову и уничтожит их полностью, забрав всё для себя. Для него оставалось важным лишь две вещи – сила и кровь. Вскоре вся сила, которую он жаждал и в которой нуждался, окажется под рукой, и эти ублюдки из SEELE пожалеют, что когда-либо связывались с ним, пожалеют, что вообще совались к нему. Кровь и сила, смерть и слава, единственные мотивации настоящего воина, в отличие от этих маленьких щенков, которых ему поручили уничтожить. Месть; он получит свою, в своё время. «Жадные свиньи… амбициозные и слепые…» – пробормотал он, отсчитывая секунды до шоу; фейерверки всегда были его личным фаворитом, в конце концов. Миссией было собрать информацию и не оставить свидетелей, так что он решил создать шедевр смерти и огня; послание тем, кому предстоит страдать от его гнева. Бедные дураки думали, что он делает то, что делает, ради денег. Денег, из всех вещей, бедные невежественные глупцы. «Деньги… пфф. Как будто деньги не горят». Он покачал головой с пренебрежением. «Плоть, кости, желание, мечты, семья, узы, жизнь. Огонь поглощает всё». С этой последней фразой раздался огромный взрыв. Подземная база взрывается , превращаясь в красивую мозаику красных, оранжевых и серых цветов. Просто великолепно. Огонь пожирал всё, и запах горящей плоти можно было почувствовать за милю. Пока огонь освещал тёмную ночь, за мальчиком стала различима огромная фигура. Его чёрная униформа была покрыта кровью, которая всё ещё сочилась с его ножей; запах и ощущение багровой жидкости стали настолько привычными, что он редко уже беспокоился об этом. Массивная тень двинулась без какого-либо приказа, протянув руку, чтобы он мог забраться. Два кроваво-красных глаза зажглись в ночи, когда звероподобный Евангелион активировался сам по себе. Чёрная броня покрывала его тело, за исключением плеч, где на каждой стороне можно было увидеть красный крест. Его лицевая маска была похожа на маску «Евы-01», минус рог. Построенный в секрете, найденный, не клонированный из какого-то бесполезного плода, тёмный исполин стоял высоко, ожидая команд своего пилота. Он походил на зверя больше, чем на человека. Мальчик забрался на огромную руку, спокойно куря и наслаждаясь огнями, пожиравшими базу, даже не вздрагивая, когда гигантское существо подняло его к своему плечу. Он открыл папку, выхватил фотографию синеглазого мальчика, который должен был быть его основной целью, и поднял бровь. Медленная, мучительная смерть, сказали они ему. Пфф, дуралеи, даже когда он был полностью безумен, он не собирался идти и убивать спасителя мира, в этом не было бы спорта; никакого веселья, может, немного вызова, но мало удовлетворения в конце. Всё, что ему было нужно от НЕРВа, от мальчика – чтобы они сделали то, что всегда делали, и что-то запороли. Тогда сила будет доступна ему. Сила богов и демонов, сила быть свободным. «Так что, Икари Синдзи… Думаю, мы с тобой станем очень хорошими друзьями». Усмехнувшись своей собственной маленькой шутке, он возрадовался зрелищу огня и серы перед ним, чудесному виду хорошо выполненной работы, шедевра в момент его завершения. «Оправдывая насилие… Цитируя Святую Книгу… Уча ненависти во имя Бога…» Да. Ничто никогда не переживает пламя.