Рубцовая ткань

Кошмары Вам когда-нибудь снились кошмары? Испытывали ли вы когда-нибудь ужас от воплощения своих самых больших страхов в самой отвратительной форме? Просыпались ли вы когда-нибудь, благодаря Бога за то, что всё пережитое было лишь несуществующей реальностью? Хотели ли вы никогда, никогда больше не страдать от них? Просыпались ли вы когда-нибудь в истерике, царапаясь, потея и боясь до смерти? Были ли вы, кто-нибудь из вас, замучены собственным подсознанием? Я — да. Восемь месяцев мой тупой мозг пытался мне что-то сказать, что-то существенное, но я была слишком слепа и глупа, чтобы это понять. Десять лет он шептал в моей голове, снова и снова, кто я есть, кем я могла бы быть. Но больше всего он твердил мне, кем я не являюсь. Я не сильная, как пытаюсь заставить людей поверить. Я не храбрая, я просто глупая. Мне не хватает чувства самосохранения, присущего обычным людям, я родилась без него, или, может, его у меня отняли в раннем детстве. Неважно. Знаете, что самое худшее в кошмарах? Они не демоническая одержимость, не образы, вложенные в ваш отдыхающий мозг злым существом, чья единственная цель — мучить живых. Они — ваши страхи, ваши воспоминания, ваш разум. Эй, ты, я с тобой разговариваю! Внимание, чёрт побери! Я не каждый день открываю душу вот так, так что лучше слушай. Иногда во сне бывают эти яркие воспоминания, и это — доказательство того, о чём я говорю. Мой разум уже восемь месяцев твердит мне, что то, что я делала, было неправильно. Но я глупая, кажется, об этом уже достаточно упомянули. Знаете, единственные ночи, которые я провела спокойно, были с ним. Я всегда говорила себе, что всё в порядке, что я просто использовала его и всё, но это было бы самообманом, а я устала от этого. Я всегда была невыносимым человеком, на меня никто не смотрел дважды, потому что я противная стерва. Всё, что у меня когда-либо было, — это ЕВА, моя гордость и моё тело. И вот в чём дело. Ему не было дела ни до того, ни до другого, не по-настоящему. Ему было важно кое-что другое — я сама. И я не могла этого вынести, а он мог, он мог находиться рядом со мной не из-за моего тела или моих навыков. Эта история в больнице? Что ж, попробуйте-ка лишиться смысла своей пустой жизни, быть брошенным в гигантское биомеханическое оружие отцом, который списал вас как поношенную одежду и почти забыл о вашем существовании, только чтобы сражаться с такими ужасными и пугающими, настолько неестественно сильными монстрами, что вы просто цепенеете при их виде. О, а вот и лучшая часть. Вас бросают в пустой дом с пьяной размазнёй, которая относится к вам не иначе как к удобной служанке и солдату, и со мной. Так что да. О, подождите, вы ещё не слышали самую лучшую часть. Вы подвергаетесь насилию, физическому и психологическому, почти со стороны всех окружающих, вы оказываетесь в изоляции и переживаете худший опыт как внутри, так и снаружи этой ужасной машины. Вы видите, как ваших друзей калечат и убивают, пока вы служите пьяной стерве и терпите мои выходки. Вы садитесь на саморазрушающиеся американские горки, которые заканчиваются тем, что вы начинаете ненавидеть себя так сильно, что вам уже всё равно. Так. Виню ли я его за это? Нет, не виню. Я понимаю, но мне потребовалось чертовски много времени, а сейчас... Позвольте задать вам ещё один вопрос. Вас когда-нибудь пытали? По-настоящему пытали? Нет? Я так и думала. Видите ли, этот мальчик, о котором я вам рассказываю, — его пытали. А я? Меня пытали? Ну да, конечно, но не так сильно, как его. Может, в какой-то момент, но как это измерить? Кого это сейчас волнует? Этот мальчик, видите ли, он тоже немного глупый. Он глуп, потому что слишком много переживает, он хрупкий. Но он не слабый, о-о, нет. Если бы вы видели его иногда, ту силу, что в нём была, вы бы удивились. Он может разорвать любого на куски, если его достаточно сильно задеть. Знаете его друзей? Ну, скажем так, если один из них ударит меня по лицу прямо перед ним. Бьюсь об заклад, я БЬЮСЬ об заклад, что он размажет эту большую обезьяну в кровавое месиво за несколько минут. Он страшен, когда зол, очень страшен. Я боюсь этой его стороны, потому что я её вообще не знаю. Он никогда не злится, по крайней мере на меня, а в тот раз, когда он разозлился, он убил меня. Ладно, вернёмся к сути. Эй! Внимание! Итак, он сильный, но глупый; его сердце такое чистое, даже после всего случившегося, что он просто готов сделать что угодно для любого. Такой застенчивый, такой замкнутый, но такой заботливый, такой добрый. Он может так о вас заботиться, что независимо от того, насколько вы холодны или сломлены, вы в конце концов тоже начинаете о нём заботиться... и вот в чём дело. Для таких людей, как мы с ним, сближение — это ужасающе. Поэтому мы отталкиваем друг друга, потому что не знаем, как иметь дело с людьми. Нет, это не так. Я не знаю, как иметь дело с людьми. Он просто хотел, чтобы кто-то был к нему добр, кто-то обнял его, позаботился о нём, спросил, как прошёл день, помог убраться и путешествовал с ним... Но он глупый, и знаете почему? Он идёт и заботится о такой, как я. Я в некотором роде чудовище, внутри я очень уродлива, понимаете. Я причиняю боль людям, это всё, на что я годна. Серьёзно, я даже не так впечатляюща в своём ЕВА, если бы вы видели, на что он способен в своём... Подумайте об этом, хорошо? Отлично. Вернёмся к тому, о чём я говорила раньше, вы видите, как умирают ваши друзья, и всё такое... Потом вам дают этот выбор, окей? Вам предлагают осуществить план каких-то сумасшедших старых ублюдков, которые не могли найти себе пару, или пережить самый ужасный опыт, какой только можно представить. О, и я забыла упомянуть, что на данный момент вам уже плевать, вы просто хотите умереть, потому что последний человек, о котором вы заботитесь, единственный, к кому вы бы обратились за помощью, разрывается на части прямо у вас на глазах. Предположим, вы тянетесь к этому человеку, вы так отчаянно жаждете признания и присутствия другого, что пересекаете все существующие границы и измерения, и что вы получаете? Пинок под зад, плевок в лицо. Затем вам предлагают слиться со всеми и жить в бесконечных вселенных одновременно, вам предлагают покой и умиротворение, и, самое главное, лекарство от боли, своего рода анестетик. И вы соглашаетесь, и всё летит к чёрту. И знаете что? Было приятно. Это был прекрасный побег, признаю. Но это было не более чем побег, люди просто убегали. Он не убежал. Он понял и дал всем нам второй шанс. Он вернулся, и я последовала за ним. Я до сих пор не понимаю, почему именно, но это неважно. Что действительно важно, так это то, что произошло потом. Видите ли, я начала делать то, что умею лучше всего, и мне было плевать на мораль или что-либо ещё. Я просто хотела причинить ему боль, и ничего больше. Клянусь вам, я испытывала какое-то больное удовольствие, глядя, как он корчится, всего на секунду, конечно, но оно было. И всё же, когда я думаю об этом сейчас, мне становится тошно. В прямом смысле тошно, меня в последнее время рвёт, но не потому, что у меня булимия или какое-нибудь другое отклонение. Нет, проще говоря, тяжесть моих поступков обрушивается сверху, и от мыслей о них меня тошнит от самой себя. Итак, представьте, что после всего этого дерьма вас избивают каждый день. Помимо этого, вас оскорбляют, бьют без причины, вы не можете нормально спать, вы служите рабом для кого-то другого, и вас... насилуют. Оскорбляют, используют для удовольствия. Затем вас избивают так сильно, с такой жестокостью, что вы умираете на две минуты. Ваше сердце останавливается, буквально останавливается, на две минуты. Можете вы это представить? Нет, не можете. Никто не может, если только сам через это не прошёл. И я сообщу вам самую худшую часть. Этот мальчик, о котором я вам рассказываю, он не ненавидит меня. Он не отталкивает меня. Он продолжает возвращаться ко мне, возвращаться за новой болью и кровью. Почему? Зачем он это делает? Можете объяснить мне? Кто бы на такое пошёл? В любом случае, я говорила о кошмарах. Хотите увидеть мои? Хотите поставить себя на его место и измерить свою силу по сравнению с его? Думаете, вы могли бы вынести то, что вынес он, и всё ещё подняться? Думаете, вы можете пережить всё это и всё ещё заботиться о том, кто обращается с вами так, как я обращалась с ним? Давайте посмотрим тогда. Я Аска Лэнгли Сорью, и это мой кошмар, это моё воспоминание. Это моё искупление. Удары по его плоти ощущались отвратительно приятно. Её разум продолжал кричать ей, чтобы она продолжала, а что-то другое, что-то в груди, умоляло остановиться, оставить его в покое. Но как она могла? Как она могла, увидев эту улыбку на его лице? Он что, думал, что заслуживает быть счастливым? Этот червяк... Снова и снова она набрасывалась на его тело, снова и снова била его по щекам; казалось, это её совсем не утомляет. Всё вокруг гудело, она не слышала ничего, кроме собственного сердца, стучащего в ушах. Мир померк, остались лишь воспоминания о том, как её разрывали на части и пожирали. Мальчик не сопротивлялся, он просто позволил себе быть избитым до полусмерти на полу разрушающегося здания. Прошло больше пяти дней с тех пор, как они вернулись в мир. Она убегала, возвращалась, они разговаривали, она била, и вот они здесь. Наконец она остановилась, заметив, что глаза мальчика закрыты. Всё его лицо было в синяках. Правый глаз был выпучен и окрашен в фиолетовый, свидетельство её насилия на второй день. Некоторые волдыри на её кулаках лопнули, покрывая руки грязной жидкостью и кровью, его кровью. Никогда прежде она не видела его столь ужасно избитым. Голод мгновенно исчез, и осталось лишь оцепенение. Это она сделала с ним. Аска прервала нападение и, оглядев результаты своих действий, отпрыгнула от него и отшатнулась к стене, словно дальнейший контакт с его кожей обжёг бы её. Внутри маленького магазина был погром, полки валялись на полу вместе со многими продуктами, в которых они так отчаянно нуждались. Стены были сильно повреждены взрывом, потолок обрушился на само строение, но дверь осталась нетронутой. Они пришли в здание за припасами, и Синдзи нашёл немного сушёной рыбы. Он улыбнулся, и она набросилась. Всё было так просто. У него не было права улыбаться, этому отвратительному зверю. Рассеянно она потёрла шею, проводя пальцами по мелким царапинам, оставленным его ногтями, когда они впивались в её плоть. Однако, глядя на него, она задавалась вопросом, не лучше было бы ему покончить с этим. Картина, где он лежит в маленькой луже собственной крови, была ужасающей. То, что его грудь равномерно поднималась и опускалась, приносило мало утешения. Она подняла руки к своему лицу и ахнула. Костяшки пальцев были частично покрыты кровью, несколько брызг даже попали на лицо. Насколько далеко она зашла на этот раз? Сколько он вытерпит, прежде чем снова попытается убить её? На какое-то время она потеряла счёт времени, она не знала, как долго сидела на нём, избивая, кусая, крича, царапая. Это случилось снова, она снова отключилась. Если бы Синдзи в тот момент пришёл в сознание, он стал бы свидетелем выражения на лице девушки, которого никогда прежде не видел. Стыд. В тот момент она тонула в собственном стыде, тщетно пытаясь рационализировать то, что только что сделала. Костяшки всё ещё были красными, красными от его крови. Аска поднялась с земли, приблизившись к нему. На этот раз её разум кричал уже совершенно о другом. Подними его, — говорил он. Помоги ему. Логическая сторона её разума твердила, что она останется одна в мире, поэтому она кричала на неё. «Сделай что-нибудь, он может умереть. Сделай что-нибудь. Сделай что-нибудь!» Протянув руку к упавшему мальчику, она уже собиралась поднять его с земли, когда другая часть её разума прошептала, вливая яд в её сердце. «Помни, — монотонно прозвучало. — Помни, что он сделал, помни, что он натворил. Он чуть не изнасиловал тебя. Он использовал тебя, а потом бросил умирать. Он покинул тебя. Дай ему умереть. Пусть сгниёт». И так, к своему великому отвращению, она послушалась. Вскоре уродливая гримаса омрачила её красивое, хоть и несколько худощавое лицо. Она ушла, оставив его холодным и одиноким, лежащим на разбитом цементе. Она избила его до бессознательного состояния, а потом ушла, оставив умирать. В своём кошмаре Аска была вынуждена наблюдать, как сама уходит, не в силах пошевелиться. Она отчаянно хотела, жаждала двинуться, дать себе пинка и рассказать себе, что произойдёт через восемь месяцев, до каких крайностей она будет готова дойти, чтобы видеть его страдания. Но она не могла двинуться, потому что это было её искупление. Она будет вынуждена беспомощно наблюдать, как Синдзи подвергается пыткам, снова и снова и снова. Ею. — Нет… — прошептала она, пока другая Аска уходила из магазина, со следами крови на руках. — Остановись… Помоги ему… — Ей хотелось двинуться, взять его голову на колени, погладить эти мягкие коричневые волосы и прошептать что-нибудь ласковое на ухо, чтобы ему стало лучше. Но она не могла. Её тело просто не слушалось. — Прекрати, — сказала она громче. Истерия. Такое душащее чувство, и такое знакомое. В тот момент она не думала ни о чём, кроме своего поражения от когтей и челюстей М.П. EВА и того факта, что Синдзи даже не попытался помочь, хотя она знала, глубоко в сознании, что он ничего не мог сделать со своим ЕВА, залитым бакелитом. Но когда она вообще заботилась о таких вещах? Когда она вообще принимала во внимание точку зрения другого, даже после Инструментальности, даже после того, как его собственные воспоминания отскакивали в её голове? Аска в её кошмаре продолжала уходить. Синдзи не двигался. — ПОМОГИ ЕМУ! — закричала она себе. — Это не его вина, я поняла! — Она упала на колени, плача. Синдзи не шелохнулся, но она могла слышать его голос, доносящийся отовсюду. Шёпот, полный боли, отчаяния и муки. Снова и снова она слышала, как его голос шепчет одни и те же три слова, словно пытаясь убедить себя. — Я заслуживаю этого, я заслуживаю этого, я заслуживаю этого, я заслуживаю этого, я заслуживаю этого, я заслуживаю этого… Она хотела прошептать ему в ответ, сказать, что это не его вина, но было ли это правдой? Разве не он принял окончательное решение в конце? Разве не он выбрал убить всех? Разве не он... мастурбировал у неё на лице? Неужели он действительно этого не заслуживал? Синдзи наконец пошевелился, он мучительно поднялся с земли, продолжая шептать одно и то же снова и снова и снова. — Я заслуживаю этого, я заслуживаю этого, я заслуживаю этого… — Нет, не заслуживаешь! — в отчаянии крикнула она ему в ответ, сжимая кулаки. — Я поняла! Прекрати! — Однако её тело было парализовано, как бы она ни хотела, Аска не могла двинуться, чтобы помочь ему. Зачем? Почему её разум так её мучил? Почему она не могла видеть во сне, как её заживо поедают? Как же она теперь жаждала тех снов, ощущение Копья в глазу было куда более приемлемым, чем наблюдать, как она пытала, буквально пытала, единственного мальчика, который когда-либо заботился о ней по причине, выходящей за рамки её внешности. Даже если он и совершал по отношению к ней ужасные вещи, он заботился, так сильно заботился... Мальчик стоял лицом к бескрайнему океану, на его лице не было выражения, как и в глазах не было чувств. Психолог сравнил бы его состояние с аутизмом, но кроме неё некому было посмотреть в пустые глаза, которые раньше были такими выразительными, полными эмоций, даже если эта эмоция была печалью. После Третьего Удара единственное, что она могла увидеть в его глазах, — это пустота, словно он просто ждал смерти. Ублюдок. Ему всё должно было подаваться на блюдечке, даже смерть. — Что ты стоишь там как идиот? — жестоко спросила она. «Кошмарная» Аска приблизилась к нему, но он не сделал ни малейшего движения, чтобы уйти или ответить. Вдали можно было увидеть сотни людей, занимающихся своими делами. Поскольку они были «пилотами», другие возвращенцы старались держаться от них подальше, особенно после того, как испытали на себе гнев Аски. Когда она приблизилась, она толкнула его, заставив Синдзи упасть на землю. Стоя над ним, она наклонилась, чтобы вглядеться прямо в его лицо, на котором по-прежнему не было никакого выражения. — Что, чёрт возьми, с тобой не так? — прошипела она. Его глаза были сосредоточены на точке чуть выше головы Аски. Он игнорировал её, маленький извращенец. Вот как. Ей приходилось терпеть всех этих надоедливых, несобранных, болтливых возвращенцев, ей приходилось помогать им одеваться, объяснять и успокаивать их, ей приходилось день за днём слушать треп Мисато о том, как всё наладится и всё такое, и ко всему прочему ей приходилось терпеть ЕГО. — Я тебя спросила. — Пощёчина. — — Отвечай, сейчас же. Она могла только наблюдать за всем этим, как посторонний, смотрящий отвратительно мерзкий фильм. Она видела его на земле, жалующегося на себя и на всех остальных, ждущего смерти. Она помнила, что даже тогда одна мысль о его смерти была ужасающей, возможно, она нападала просто потому хотела убедиться в том, что он всё ещё жив, что он всё ещё с ней, как и обещал. «Кошмарная» Аска подняла кулак, чтобы ударить его, но кое-что произошло. Да, она помнила тот день, единственный раз, когда она сознательно остановила свои нападки на него. Да, это был тот самый раз, первый раз, когда он воспринял её присутствие с неподдельным, непреодолимым ужасом. Как раз когда кулак был готов достичь цели, Аска остановилась. Выражение его лица было неописуемо испуганным. Это был почти тот же страх, что она видела в его сознании во время Инструментальности. Неподдельный, непреодолимый ужас. Ужас. Окаменевший. Его глаза были широко раскрыты, его выражение наконец-то было наполнено эмоцией. Она не могла ударить его, не когда он выглядел так, не когда он казался тем, кем не был. Она не могла ударить его, если он выглядел как испуганный маленький ребёнок, а не как чудовище и трус, каковым он был, она не могла ударить его, когда он выглядел таким маленьким, таким беспомощным и таким испуганным. — Я ненавижу тебя… — вместо этого прошептала она. — Ненавижу. — Слеза скатилась по её щеке, упав на лицо Синдзи. Теперь, когда она переживала это снова, Аска задавалась вопросом, к кому именно она обращалась, кого именно она так ненавидит. Она пыталась убедить себя, что он был целью всей этой ненависти, но это была не что иное как ложь. Она лежала на песке, наблюдая за тем, кого ненавидела больше всего на свете. Собой. Затем произошло нечто, точно как она помнила. Синдзи поднял руку и стёр слезу с её лица в впечатляющем проявлении духа и смелости. Тотчас же его глаза встретились с её, и она увидела его, настоящего его, того Синдзи, что спас её из вулкана так давно. Всё ещё лежа на земле, он нежно, почти с любовью прикоснулся к её щеке, впервые глядя ей в глаза и не отводя взгляда. — Не плачь, — сказал он, его голос был низким и ровным. — Я знаю, кто я, и мне... жаль, но пожалуйста, не плачь. — Казалось, он сам вот-вот разрыдается, но не сделал этого. Хех, он всегда был сильнейшим из них двоих. Но её это тогда не волновало, поэтому Аска ударила его прямо в челюсть. Сцена растворилась, и внезапно она оказалась в их квартире, идя к ванной. Да, это было одно из худших воспоминаний, хранившихся в её сознании, одно из самых ужасных вещей, которые она когда-либо видела. Для того, кто наблюдал Армагеддон и выжил, это о многом говорило. На этот раз она была не наблюдателем за собственными действиями, нет; это было реальное переживание травмирующего опыта. Она оказывается идущей к ванной, её внутренняя поверхность бёдер будто горит, напоминая о прошлой ночи. Она чувствует себя грязной, порочной, нечистой. «Ванна очищает тело и душу», — как-то сказала Мисато, возможно, ванна — это то, что нужно, чтобы перестать чувствовать себя так. Подобного она не испытывала со времен изнасилования разума пятнадцатым ангелом, но сейчас всё было иначе. Ночь, темнота, около трёх. Мисато спит, снова пьяная, пришедшая домой слишком уставшей, чтобы даже поесть.Когда она приближается к цели, то замечает, что свет в ванной включен, но оттуда не доносится ни звука. В груди возникает чувство, которое она не испытывала давно, страх, сжимающий сердце. Теперь осторожно, она берётся за ручку и медленно открывает дверь; ожидая худшего. Войдя в маленькую ванную, она замечает мальчика, сидящего в ванне, голого. Колени подтянуты к груди, а его тело дрожит от холода и чего-то ещё. Он не видит и не признаёт её присутствия; более того, он не признаёт ничего. Его глаза отстранённые, не сфокусированные, направлены в стену ванной. Ей хочется закричать, ударить его, поцеловать, сделать что-то, но она не делает. Мальчик смотрит вперёд не моргая, не утруждая себя даже почувствовать ледяную воду вокруг. Сбоку от ванны лежит нож, острый и готовый к использованию, но он остаётся на полу. Да, это был первый раз, когда они стали одним целым, это было послесловие. Она рада, что не видит красных пятен в кристальной воде, окружающей его, но ситуация настолько странная, что непонятно, как реагировать. Она помнит, о да, она помнит, что будет дальше. Она касается его, проводит левой рукой по плечу, и он вздрагивает. Но мальчик не выходит из транса, он остаётся в ванне. Он холодный, кожа ледяная. Она хочет говорить, но не может. Поэтому она снова бросает его, поворачиваясь спиной к мальчику, который сделал то же самое столько раз. Затем начинается. Она слышит, как его тело поднимается, вода разбрызгивается на кафельный пол. Слышится лязг, когда она переводит на него взгляд. Он держит нож в руке, правая так сильно сжимает рукоять, что костяшки белеют. Его глаза остаются пустыми впадинами выжженной синевы, но на этот раз он видит её, наблюдает за ней, созерцает её. «Вот оно, — думает она, — вот что сейчас произойдёт. Мальчик совершит свою окончательную месть над её плотью, он заберёт её жизнь раз и навсегда, как должен был сделать давным-давно». Он стоит голый перед ней в маленькой ванной. Пространства кажется слишком мало для них обоих. Логическая часть её разума знает, что это кошмар, что это не по-настоящему, но ощущается так реалистично. Синдзи стоит лицом к ней, нож в руке. Медленно он поднимает оружие к своей груди, остриё направлено прямо на неё. Она готовится к удару, который вот-вот последует, плотно закрыв глаза, но... ничего не происходит. Когда она наконец открывает глаза, её ужасает картина, что предстаёт перед ней. Нож прочерчивает линии на груди мальчика, кровь сочится из свежих ран. Он держит нож, умело вырезая на себе, но глаза не меняются, он не кричит и не хнычет. Вскоре отметины принимают форму, и она может разобрать символы на его плоти, на груди чётко видно иероглифы, пока кровь продолжает течь по ранам. Нож всё ещё в его руке. `Моя вина.´ «Моя вина, моя вина, моя вина, моя вина, моя вина, моя вина. МОЯ ВИНА!» Аска проснулась с резким рывком. После нескольких тяжёлых вдохов она осознала, что её кожа покрыта слоем пота. Потребовалось мгновение, чтобы реальность проникла в сознание; ей только что приснился кошмар, и на самом деле она сидит на кровати Синдзи, одетая в его школьную рубашку. Тусклый свет освещал комнату, означая, что уже утро, запах плохо приготовленных яиц, доносящийся из-за двери, указывал на очередную неудачную попытку Мисато приготовить приличный завтрак. Как же она иногда скучала по Пен-Пену. — Чёрт… — хрипло прошептала она. Если уже утро, значит, ей не удастся увильнуть от визита к Синдзи, и придётся видеться с ним, пока рядом будет болтаться Мисато. Это должно было быть более чем неловко. Аска выглянула в окно, вдыхая холодный утренний ветерок и глядя на город, который научилась называть домом. Возвращение в Германию было исключено, бежать было некуда, поэтому она осталась в Токио-3, единственном месте, где её всё ещё как-то принимали. В Германии для неё ничего не было. — Синдзи… — Нравился ли он ей? Любила ли она его? Почему? Что она знала о любви? Она была подростком, причём сломанным... Он... был идиотом, эгоистичным ублюдком, неудачником, бросил её. Но он был единственным, кто терпел её, единственным человеком, который слушал, действительно слушал, как она несёт чушь, Синдзи был единственным, кто был рядом с ней как мог, даже если это означало, что его снова и снова будут ранить. Самое меньшее, что она могла сделать, — это навестить его и попытаться всё исправить. Впервые она сама готова была пострадать, если это принесёт мальчику хоть немного покоя. Может, она всё-таки любила его, что бы это ни значило. — Я… Думаю, я слишком молода, чтобы понимать, — прошептала она себе. — Понимать что? — Рыжеволосая мгновенно обернулась, вздрогнув от голоса своей опекунши. Мисато стояла, прислонившись к дверному косяку, её брови были слегка нахмурены от беспокойства. — У тебя опять не болит живот? — скептически спросила Мисато. Уже почти неделю девушке удавалось избегать визитов в больницу. Зная, что она более чем нестабильна, Мисато решила дать ей столько времени, сколько нужно, даже понимая, что Аска просто убегает. — Нет, у меня не болит живот, Мисато, — горячо ответила она, игриво сверля взглядом фиолетоволосую мать-фигуру перед собой, — Я в порядке, спасибо за заботу. — Да, конечно, — ответила Мисато, слабо улыбнувшись сарказму в голосе Аски. — Хочешь позавтракать? — Нет, спасибо, я сама что-нибудь приготовлю, большое спасибо. — Аска усмехнулась, когда лицо её опекунши покраснело от негодования, а щёки надулись от злости. — Ну ладно, мисс «Я-слишком-хороша-чтобы-есть-совершенно-хорошую-еду», можешь идти и готовить себе сама, неблагодарная девчонка! — С этими словами Мисато высунула язык и закрыла дверь с наигранной злостью. Аска чувствовала себя недостойной заботы, которую получала от Мисато, и спокойствия, которое ощущала в комнате Синдзи. Ей придётся пойти к нему, и на этот раз бежать было некуда.

***

Синдзи вздохнул. Телевизор, за неимением лучшего слова, был так же монотонен, как и всегда. В наше время новости освещали всё, связанное с Третьим Ударом и NERV, как и следовало ожидать. СМИ были одним из первых предприятий, которые встали на ноги, и, к счастью, то же самое произошло с NERV. Если бы не влияние организации, он был бы окружён камерами и надоедливыми фотографами весь день напролёт. . — Боже, как же скучно! — По правде говоря, Синдзи начинал сходить с ума в этой дурацкой белой комнате, в которую его заточили. Он скучал по Аске. Вот, он признал это. Даже после всего, что они пережили, даже после всего, что она с ним сделала, нельзя отрицать, что она делала жизнь в доме интересной. Я так запутался, я продолжаю думать о сумасшедшей девочке, которая использует меня как боксёрскую грушу... Я действительно... так болен... Дверь открылась, позволив соседкам мальчика войти в его маленькую комнату. Первое, что обе молодые женщины заметили, было отсутствие некоторых из продвинутых машин, когда-то стоявших рядом с кроватью мальчика. Синдзи с надеждой поднял взгляд, на его лице появилась искренняя улыбка, когда он увидел и Мисато, и Аску. Запах чего-то вкусного почти сразу атаковал его ноздри, заставляя желудок вспомнить, как сильно он недоволен своим хозяином. Впервые за восемь месяцев Синдзи не вздрогнул под взглядом Аски. — Привет, — сказала рыжеволосая, почти застенчиво улыбаясь ему, прижимая ближе к себе поднос с рагу. — Привет, — ответил Синдзи и предложил свою собственную осторожную улыбку.

***

Жидкость вырывалась изо рта, пока онемевшие руки и ноги несли усталое, изношенное тело к берегу. Когда его тело коснулось мягкого, гостеприимного песка пляжа, обессиленные конечности отказали, и он рухнул на землю. Там он лежал долгое время, ожидая возвращения сил и рассудка, ожидая, пока его чувства обособятся, а ощущение самости не укрепится. Он снова начал чувствовать и попытался открыть глаза, которые отреагировали, позволяя ему видеть, действительно видеть впервые за долгое время. Яркость утреннего солнца обжигала глаза, но он не двигался. Его тело всё ещё не было достаточно сильным, чтобы функционировать, он знал, но заставлял его двигаться. У него были дела, обещания, которые нужно было сдержать. Как и следовало ожидать, он совсем не чувствовал правую руку, это была единственная часть тела, которая не была онемевшей и не болела. Игнорируя агонию, он перевернулся на живот и попытался медленно подняться. Ему наконец удалось встать, пока ноги дрожали и грозили подкоситься под весом. Ощущалось, будто он впервые идёт, и в каком-то смысле так и было. Наконец удалось унять дрожь в ногах, он повернул голову. Сжимая левую руку и глубоко хмурясь, Икари Гендо уставился на мир так, словно делал это впервые. Мир, невозмутимый, уставился в ответ. Продолжение следует...