Рубцовая ткань

Страх. Первичные инстинкты активировались, когда страх затуманивал разум, одни чувства обострялись, пока адреналин проклятием разливался по венам, большая его часть устремлялась к ногам, чтобы в бегстве достичь максимальной скорости. Однако ужас был несколько иным. Это была эмоция настолько сильная, так безрассудно всепоглощающая, что и тело, и разум замирали в момент абсолютной беспомощности. Ужас был знаком почти каждому человеку. И чем чаще возникала подобная ситуация, тем быстрее тело оправлялось от первоначального шока и предпринимало действия. Можно было бы ожидать, что такая персона, как бывшее Второе Дитя, пилот одной из самых разрушительных боевых машин, когда-либо созданных, первая, пережившая устроенный людьми Армагеддон, не испугалась бы вовсе при виде одного-единственного человека. Ведь она сражалась с посланниками Бога и многих из них убила. Так почему же она была в ужасе? Что могла сделать с ней эта молодая девушка с хвостиками и веснушками такого, что с ней уже не происходило? Какие ужасы могла обрушить на её уже осквернённую, изломанную и исцарапанную маленькую душу одна-единственная девочка? Почему она, великая Сорью Аска Лэнгли, боялась, из всех вещей на свете, своей лучшей подруги? — Аска, ты в порядке? — Фиолетоволосая женщина поднялась со стула у столика и подошла к ней, положив руку на плечо рыжей. Однако едва её ладонь коснулась кожи Аски, девушка вырвалась из паралича, вызванного страхом, и резко отшлёпала её руку. — Всё нормально, — проговорила она, сердито глядя на лицо Мисато. — Это ты её привела? — Затем она прошептала, глазами указывая на Хикари. В этих синих очах явно читался гнев, но в её взгляде таился и глубокий испуг. Мисато могла поклясться, девушка дрожала. Хикари спокойно поднялась со стула, полностью повернувшись к Аске. Её осанка стала твёрже, взгляд упёрся прямо в бывшего пилота, которая, казалось, съёжилась под его напором. — Мисато-сан ничего подобного не делала. Я сама пришла повидать тебя, но тебя не было, поэтому она предложила мне чаю, — Она переместилась, чтобы встать с рыжеволосой лицом к лицу, оставив между ними для безопасности всего метр-полтора на случай, если ситуация станет агрессивной. Ярость сошла с лица Аски, сменившись удивлением и шоком. Значит, Мисато не пошла у неё за спиной и не привела прямо к ней того, кого она видеть меньше всего хотела. По крайней мере, это немного успокоило. Однако взгляд Хикари было преодолеть чуть сложнее. — О… Так, эм, что привело тебя сюда, Хикари? — Она попыталась звучать как можно более обычно и бодро, её враждебный настрой исчез почти мгновенно. Девушка с хвостиками слегка и напряжённо улыбнулась, разглядывая Аску почти невинным взглядом. — Ну, ты не звонишь, не отвечаешь на мои звонки или письма, исчезаешь на неделю вместе со всеми здесь, так что я волноваться просто обязана, ты не находишь? Сарказм в этих словах был очевиден и майору, и её приёмной дочери, он странно не вязался с Хикари. Вообще, всё в этой шатенке казалось неуместным: то, как она стояла, твёрдо скрестив руки на груди, то, как улыбка из лёгкой превратилась в откровенно саркастичную, когда она закончила говорить, тревожно знакомые манеры… Мисато мгновенно узнала эту модель поведения; это было похоже на Аску, когда та хотела устроить для Синдзи злую шутку. Она благоразумно отошла от «зоны конфронтации» девушек, вмешается, если станет совсем нехорошо, но ни секундой раньше. — Ладно, не считая того, что мы виделись всего несколько раз после конца света, мне просто было интересно, чёрт возьми, чем ты занималась, где, чёрт возьми, была, или почему, чёрт побери, мне пришлось узнать сегодня, спустя неделю, что ты взяла на себя смелость отправить лучшего друга моего парня в грёбаную больницу! Ругательства определённо не шли старосте класса; равно как и шипящая злоба, исказившая её милое веснушчатое лицо. Агрессивная поза была знакомой, но раньше её питало глубокое раздражение, а не подлинный гнев. Настроение Аски взлетело, её ноздри раздулись, а руки сжались в мощные кулаки, но она не закричала в ответ. Она снова проглотила гнев, отлично зная, что он понадобится ей позже, в противостоянии с Хикари. — Просто пойдём в мою комнату, — безразлично заявила она. Хикари гадливо фыркнула и направилась к комнате рыжей, на прощание бросив на неё ещё один уничтожающий взгляд, прежде чем раздвинуть дверь и войти внутрь. Аска крякнула, явно признавая поражение, и Мисато этот звук встревожил. Она ожидала, что вспыльчивая девушка останется верна своей природе и набросится на подругу, чёрт, она была полностью готова разнять кошачью драку, если таковая разразится. Но рыжеволосая смотрела в пол, дрожа и сжимая кулаки изо всех сил, словно сдерживая рыдание. Мисато тоже вздохнула и положила руку ей на плечо, ощутив, как мышцы под её прикосновением напряглись ещё сильнее. — Слушай, я знаю, ты думаешь, что не готова её видеть, но рано или поздно это должно было случиться. Послушай меня, эй, Аска, посмотри на меня, — Молодая девушка пыталась отвести взгляд от опекунши, отчаянно стараясь скрыть свою слабость. Ей хотелось ударить Мисато, Хикари, чёрт, ей хотелось ударить саму себя, но каждый раз, когда она была на грани, перед ней возникало лицо Синдзи. Вся левая сторона его лица красная и покрытая волдырями, правый глаз почти заплыл, а здоровый глаз полон такой печали, боли и покорности. Каким-то образом это помогало ей сдерживать гнев; насилие стало такой обычной реакцией. Мисато устало от этой игры и опустилась перед ней на колени, крепкими руками взяв её за щёки и подбородок, заставив младшую смотреть на неё глаза в глаза. — Всё в порядке, Аска. Если станет слишком тяжело, просто позови меня, и я провожу Хикари, хорошо? — Она погладила щёку Аски с той нежностью, которую позволял её собственный гнев, вяло размышляя, как это робкое дитя могло когда-то быть гордым пилотом Евангелиона-02, той дерзкой девочкой, которая ни перед чем не отступала. — А теперь просто иди туда и объясни своей подруге, что случилось, она имеет право знать. Будет больно, не буду врать, но я обещаю, что когда всё закончится, я буду здесь, для тебя, хорошо? — Девушка кивнула, воспользовавшись моментом, чтобы отвести взгляд от Мисато. — Мне не нужна твоя помощь. — Фраза была знакомой, но старого яда в ней просто не было. Она направилась в свою комнату, готовясь к очередным эмоциональным американским горкам. Сколько же потребуется времени, чтобы она окончательно сломалась? Мисато медленно поднялась, наблюдая, как её подопечная пересекла гостиную и с неуверенностью остановилась перед своей дверью. Со своей стороны, рыжеволосая колебалась; это была её собственная, чёрт побери, комната, а она боялась веснушчатой девчонки, которая краснела при одном упоминании объятий. До чего же жалкой она стала? — Конечно, не нужна, — отозвалась старшая женщина с кухни. — Но я здесь, Аска, и это не изменится. — Она опустила голову, чувствуя себя немного сильнее теперь, когда знала, что Мисато поможет ей преодолеть что бы ни случилось. Она слегка кивнула, её лицо исказилось гримасой чистой решимости. Она устала убегать. — Спасибо. — Это был шёпот, но достаточно громкий, чтобы Мисато услышала, поэтому та тоже улыбнулась и кивнула, направляясь к холодильнику за свежим, холодным, сладким и успокаивающе знакомым пивом. Аска вошла в свою комнату и обнаружила Хикари, сидящую на её кровати. Она с беспокойством отметила тонкий слой пыли, покрывавший большую часть её вещей. Впервые за долгое время её комната казалась опрятной и организованной, не такой абсолютной разрухой, какой она была до и после Третьего Удара. Её приступы ярости распространялись не только на Синдзи; она колотила кулаками в дверь шкафа, пока та не трескалась и не ломалась, несколько раз швыряла зеркало в стену, рвала журналы, учебники, фотографии — всё, что попадалось под руку, она уничтожала. После того травмирующего события, поглощённая гневом и жаждой мести, она ломала вещи просто чтобы заставить Синдзи убирать, рвала собственную одежду и требовала, чтобы он её чинил, даже зная, что у него это плохо получается и он наверняка поранится, швыряла тарелки (вместе с едой) прямо в стену, прекрасно зная, что ему придётся спешить и убирать всё до прихода Мисато, придумывая оправдание для пропавшей посуды. Список можно было продолжать, каждое действие было хуже предыдущего, все они давили на сознание, пытаясь в любой момент её задушить. — Ты собираешься стоять там и выглядеть идиоткой весь день или планируешь когда-нибудь заговорить? Аска глубоко нахмурилась от сарказма в тоне Хикари, ей пришлось подавить ещё одну злую вспышку, рвавшуюся из горла, вместо этого вцепившись в ручку двери изо всех сил, прежде чем закрыть её. Она почти что промаршировала, чтобы встать перед подругой, и ударила её по лицу, прежде чем шатенка успела что-либо предпринять для самозащиты. — Слушай меня, и слушай внимательно, потому что скажу это только один раз, — она угрожающе прошипела, сверля подругу взглядом, полным ненависти. — Не думай ни на секунду, что у тебя есть право судить меня или мои поступки. Ты абсолютно не представляешь, через что я прошла, так что если ты каким-то чудом тоже не была разорвана на части белыми демонами, пока ещё дышала… заткнись. Что касается Синдзи, я скажу тебе прямо сейчас, Хикари, как бы плохо ты ни чувствовала, как бы плохо тот мудак Тодзи, по его мнению, ни чувствовал, как бы плохо ни чувствовала себя Мисато — никто, слышишь, никто не чувствует себя из-за этого хуже, чем я, так что пощади меня со своей стервозной манерой, ладно? Хикари тупо кивнула, прежде чем в её глазах вновь вспыхнул горячий, кипящий гнев. Она поднялась с кровати рыжей и нанесла ответную пощёчину. Как ни странно, Аска даже не подняла руку, чтобы блокировать удар. Она даже не попыталась отклонить голову после того, как её ударили. Хикари с удивлением отметила, что огонь исчез из глаз Аски, теперь они были пустыми, холодными и отстранёнными, словно она потерялась где-то в глубинах собственного разума. Шатенка с гневом фыркнула и ткнула обвиняющим пальцем в грудь Аски. Не в силах контролировать своё возмущение и отвращение, она набросилась на неё, говоря вещи, о которых будет сожалеть долгие годы. — Ты… ты грязная маленькая сучка! Как ты смеешь?! Бьюсь об заклад, все те синяки, что мы видели на нём, — тоже твоих рук дело, да?! Да?! — В ярости она ухватила Аску за её сарафан и закричала ей в лицо. Аска отвела взгляд от разъярённого лица подруги, уставившись в пол. Тем не менее, она кивнула. — Пощёчина. — — Сучка! Всё, чего он хотел — это сделать тебя счастливой! Как ты можешь быть такой жестокой?! Ты делала его несчастным месяцами, ты никогда даже не была с ним вежлива! Что он тебе, чёрт возьми, вообще сделал?! Ты чудовище, ничто иное как грёбаное уродливое чудовище, которое причиняет боль всем, кто о нём заботится! Не могу поверить, что ты это сделала! Почему, Аска, почему?! Её хватка ослабла, и она сломалась, горькие слёзы потекли по щекам. Колени подкосились, и она рухнула на ковёр, рыдая безудержно. То, что рассказала ей Мисато, было уже слишком. Четыре сломанных ребра, сломанная рука, вывих плеча, сотрясение мозга, серьёзное повреждение лёгких, повреждена левая глазница, проблемы с сердцем, клиническая смерть на две минуты. Эти слова снова и снова повторялись в её голове, навсегда сжигая её прежнее представление об Аске. Как она могла совершить нечто подобное? Так долго она думала, что понимает Аску. Восемь месяцев она игнорировала всю логику, всё, что знала, всё, что наблюдала, лишь бы обманывать себя и не разрывать их дружбу. Она растеряна, — говорила она себе, — ей больно, она не хочет этого. Но теперь она понимала правду. Что бы ни пережила Аска, это сорвало с неё кожу, оставив на её месте ужасную оболочку. — Ты права. Взгляд Хикари мгновенно вернулся к Аске. Та стояла над ней, её гордая осанка куда-то пропала, а синие глаза блестели от непролитых слёз. — Ты права, я чудовище. Знаешь… это так глупо… Я всегда говорила ему, что он тоже чудовище. Но, но правда в том, что он был просто одинок. То, что он сделал со мной… тебе не понять. Как ты вообще можешь это понять? Знаешь ли ты, каково это — найти то, что так долго искал, и тут же потерять? Знаешь ли ты, каково это, когда твоё доверие, твоя целостность, твоё собственное тело попирают? Конечно, нет. Он совершал ужасные вещи, Хикари, ужасные. Он мастурбировал, пока я была в коме, он позволил мне умереть таким способом, от которого тебя бы стошнило. Но знаешь, что хуже? Она судорожно вздохнула, снова прикусив губу, чтобы сдержать слёзы. Если кто и имел право знать правду, так это Хикари. — Я бросила его, Хикари; бросила одного справляться. Он умолял меня, умолял помочь, говорил… что хочет быть со мной всегда, говорил, что нуждается в помощи, и он действительно нуждался. Он мог обратиться к кому угодно, понимаешь, в тот момент, мог попросить о помощи любого, но он попросил меня, из всех людей на свете, из всех, кого знал. Аска шмыгнула носом, подавив очередное рыдание, когда воспоминания об Инструментальности атаковали её. Кухня, громкие голоса, колкие замечания, ненависть, столько ненависти, сильные, но мягкие руки вокруг её горла, сжимающие, душащие, убивающие. Предательство, ты предала мои чувства, ты предала меня… — Всё равно никто не беспокоится обо мне… Так что все просто… умрите. — Я оттолкнула его, и он сломался. Я… я никогда не знала, что значу для него так много, я почти не осознавала, как сильно причиняла ему боль, насколько он был прав, ненавидя меня. — Старые стены рушились, прогнившие, изношенные и ослабленные; они больше не могли сдерживать скопившиеся эмоции. Одна за другой потекли слёзы. Это не было приятно или освобождающе, как раньше. Это причиняло боль, такую сильную, что хотелось умереть, но это нужно было сделать. Ей нужно было с кем-то поговорить об этом, о чувствах. — Но… Он никогда по-настоящему меня не ненавидел. Ему всегда было не всё равно. Это так тошнотворно, ты чувствуешь себя так больно, когда так растерян. Я хотела причинить ему боль, мне нужно было причинить ему боль, но я тоже всё чувствовала, каждый удар, каждое оскорбление. Я думала, что это приятно, думала, что он заслужил каждую крупицу этого, но он не заслуживал. Синдзи… он был так одинок, прямо как я. — Глаза Аски горели от непролитых слёз. — Он просто хотел, чтобы его кто-то понял, принял. Он хотел, чтобы я приняла его, а я плюнула ему в лицо в самый важный момент. — Её руки сжались в кулаки, поскольку самоотвращение вызвало лёгкую тошноту, от которой комната с Хикари слегка поплыла. — А потом, — продолжила бывшая Вторая Девушка, становясь тише с каждым предложением, — потом мы вернулись в мир, и было так холодно, всё было разрушено, и он был там. Это… стало рутиной через какое-то время, причинять ему боль, я имею в виду. Сначала мне тоже было больно видеть его таким печальным, таким, таким жалким… Но потом я и это потеряла, я просто хотела ответить ему болью, причинить боль за то, что бросил меня умирать, за то, что всегда был в центре внимания, за то, что был героем, за то, что убил меня, но больше всего я хотела причинить ему боль, потому что он был точно такой же, как я. Мы были так похожи, что это пугало меня, пугало то, что может случиться, если я подпущу его близко, поэтому я отталкивала его, но он просто не уходил. Хикари онемела, лёжа на мягком ковре, от неудобной позы у неё всё сильнее затекали колени. Она не могла пошевелиться. Честно говоря, она могла уловить смысл некоторых вещей, которые говорила Аска, но это была такая бессвязная речь, будто она отчаянно нуждалась в том, чтобы высказать всё это. Она не могла понять большую часть того, о чём говорила Аска, но она будет слушать, ради них обеих, она будет слушать. — Он всегда оставался, никогда не желая ничего для себя, он был как грязный половичок, ожидающий, когда на него наступят. Меня так тошнило видеть его таким, но я не сделала ничего, чтобы попытаться помочь. Вместо этого я делала с ним ужасные вещи… Я делала, и я знаю, и мне жаль… Мне жаль, чёрт возьми… чёрт… Мне так жаль, Хикари… Прости, Мисато… Синдзи… Мне так жаль… — Её силы иссякли, Аска рухнула. Вот оно, она сломлена, абсолютно сломлена. Внутри не осталось ничего, кроме горя и гнева. Она не могла даже контролировать свою чёртову ярость, она была жестоким тираном, которому нужно было унижать других, чтобы чувствовать себя чуть менее отвратительно. Так они и остались, две печальные девочки, сидящие на полу, шмыгающие носом и смотрящие вниз. Воздух в комнате был напряжённым, сдавленным; атмосфера горячей, словно ожидающей новой вспышки в любой момент. Хикари нерешительно положила руку на плечо Аски, пытаясь быть хоть немного мирной. Судорожно вздохнув, она попыталась собраться с мыслями, чтобы выразить их более-менее рационально. — Слушай, я… Ты права в том, что я… я не могу даже представить, через что ты прошла, но… я тоже многое потеряла. Мне тоже было больно, и я была в растерянности. Я не знаю, что делать… Не думаю, что смогу просто забыть это, Аска. Я не могу… быть рядом с тобой, сейчас не могу, я даже смотреть на тебя не могу, ты не та, кем я тебя считала. Боже, я даже не хочу знать и половины того, что ты сделала с Синдзи, — Она сделала движение рукой, заметив, что Аска готова её перебить. — Но… возможно, если ты изменишься, если станешь лучше, может быть, мы… со временем… тоже сможем наладить отношения. Так что… прости, прости, но… — Не извиняйся, — прохрипела немецкая девушка, но было мучительно очевидно, что духа в этом у неё не осталось. — Ты звучишь, как он… — Это была неправильная фраза для такой ситуации, но сами слова мало что значили. Голос Аски был лишён всякого яда, когда она произнесла их, в нём была лишь чистая печаль. — Ты… ты изменишься? Колебание. Сквозь открытое окно доносилось тихое стрекотание цикад. — Да… Постараюсь. — Может, обратишься за профессиональной помощью? Рык. Низкий и угрожающий. — Не дави на меня. — Ладно. Карие глаза встретились с синими, и Хикари не увидела в ответ чудовища. Она не увидела чистое, неконтролируемое ненавистью существо, жаждущее лишь причинять боль. Всё, что она увидела, — это того, кто прошёл через слишком многое и слишком рано. То, что пережила Аска, было глубже всего, что она могла понять, поэтому она и не пыталась. Вместе девушки оставались распластанными на полу долгое время, прошли часы, и ни одна не говорила, не пыталась пошевелиться, кроме лёгкой смены позы на ковре. Им было мало что сказать друг другу, не рискуя спровоцировать новую ссору, так что лучше было просто подождать. Раны всё ещё были свежими и кровоточили. Мисато сидела за столом и играла со второй банкой пива, которая, странным образом, была ещё хотя бы наполовину полной. В последнее время ей особенно не хотелось пить. Кислый вкус вызывал дурные воспоминания, вместе с запахом крови, воспоминания о море бесконечной красной жидкости, о бесконечных возможностях, бесконечном побеге. Прямо как выпивка. Чёрт… Я никогда ничего не могу сделать. Аска… Что, чёрт возьми, мне делать с этой девочкой? Половину времени мне хочется её задушить, а другую половину — затискать до смерти. Чёрт побери. Зачем я вообще вернулась, если не могу ничего поделать? Синдзи… Ему так больно, а я даже не могу его утешить. В отчаянии она вздохнула, глядя на дверь комнаты рыжей. Прошло уже много времени с тех пор, как прекратились крики, и её, конечно, подмывало пойти посмотреть, не убили ли они друг друга или что-то в этом роде. Но внутренний голос велел ей сидеть смирно и ждать, довериться Аске и Хикари. Всё снова рушится. Что ж, я не собираюсь сидеть и ждать, как в прошлый раз, уж точно не стану сейчас отталкивать своих детей. Я что-нибудь сделаю, может, найду психолога. Эх, может, и нет, пока не стоит. Боже, как бы мне хотелось, чтобы Пэн-Пэн был здесь... Всегда была эта тревожная часть её, которая снова и снова сверлила в сознании одну тёмную, виноватую мысль. Прошло восемь месяцев, восемь. Она видела синяки, чёрт, она даже слышала некоторые ссоры, но всегда была слишком уставшей. Завтра поговорю с ними, — говорила она себе, но это «завтра» никогда не наступало. Она думала, что всё не так плохо, как могло бы быть; она даже закрыла глаза на сломанные пальцы в тот раз, думала, что Аска просто срывается, когда нашла презервативы в мусорной корзине в ванной, попыталась убедить себя, что это доказывает, что её подопечные стали лучше ладить. Каким же она была потрясающим примером для подражания и блестящим опекуном… В данный момент она могла сделать немногое, поэтому Мисато решила продолжать сидеть за столом, терпеливо ожидая, пока девушки закончат свою ссору. Разумеется, ей придётся собрать осколки, оставшиеся от её приёмной дочери, но делать это становилось всё более отрадным. Столько лет потрачено впустую на попытки ухватиться за невозможную и неверно направленную месть, ещё столько — на то, чтобы оттолкнуть всё пьянством и беспорядочными связями, когда всё, что ей было нужно, — это двое этих малышей. Даже когда они у неё были, она просто обязана была всё испортить, относясь к ним как к своему начальнику, а не как к опекун. Что нам теперь делать, что мне делать, Синдзи, с этой жизнью, которую ты нам дал? Сколько же ты страдал, чтобы у нас было это, а мы просто разбрасываемся этим? Последние восемь месяцев доказывают, что мы ничему не научились после Третьего Удара, ничему не научились у тебя… Прости, Син-тян… Мне так жаль…

***

Часы тикали, звук медленно движущейся вперёд маленькой стрелки был единственным, что можно было различить в гостиной. Мисато размышляла, услышит ли она когда-нибудь снова смех, наполняющий коридоры, или сладкий звук виолончели Синдзи, наполняющий их умы и души в те короткие, но драгоценные моменты, когда он брал в руки смычок. Всё рушилось… — Так есть ли особая причина, по которой ты улыбаешься как полный идиот? Год назад он воспринял бы эти слова как радостный вопрос, возможно, даже как нечто близкое к позитивному комментарию, но фраза была произнесена так, словно сама мысль о его улыбке вызывала у неё физическое отвращение. Не то чтобы он мог её винить. — Эм… Готовил ужин… Я просто… думал о разном… прости. — Он жалко запинался, почти съёживаясь под её взглядом. Сегодня она была зла, злее обычного. Может, сегодня какая-то символическая дата, которую он снова забыл? Может, у неё просто… месячные, и она так себя ведёт. В эти дни, ей не нужна была особая причина, чтобы причинить ему боль, это стало ясно за неделю, что они провели одни. Синдзи не винил её, нет, лишь ощущал ещё более сильное влечение. Он был больным ублюдком. — О разном. И о чём именно, позволь спросить? Спорим, ты думал об этом, да? — Она схватила себя за грудь, сократив расстояние между ними и практически сунув её ему в лицо. — В чём дело, не можешь думать о них, пока я здесь, или пока я в сознании? Нужно, чтобы я была на кровати, да? Ситуация с беспомощной девочкой тебя возбуждает, я прав? Спорим, капельницы тоже заводят, напоминают о той Чудо-сучке небось! Его спина была прижата к стене, глаза смотрели на её лицо, всегда такое прекрасное, искажённое теперь знакомой гримасой чистой ярости. Смотреть на неё было всегда страшно, это пугало его до костей, он всё ещё боялся боли. С той секунды, как он проснулся от очередного ужасного кошмара, он знал, что случится что-то плохое, что-то очень, очень плохое. — Н… Нет! Я не… Я не думал об этом! Я… я просто… готовил обед… — Его голос затих, когда он увидел, как её выражение меняется с чистой злости на нечто худшее. Она оскалилась той своей улыбкой, той, что преследовала его в кошмарах сильнее, чем жуткий голос, который иногда мучил его во сне. Он сглотнул, сильнее прижимаясь к стене, когда она сократила оставшееся расстояние между их телами. Он чувствовал её дыхание на своём лице; он мог даже разглядеть бледную, почти невидимую линию под её левым глазом. Её можно было увидеть только с очень близкого расстояния, как и шрамы на её теле или руке. Они были всего лишь лёгкими изменениями цвета кожи. Никто о них не знал, просто потому что их было не особо заметно. Он чувствовал к себе отвращение. — Врёшь, — ядовито прошептала она ему на ухо. — Ты всегда думаешь о моём теле, не так ли? — Она прижала правую руку к его груди, её ногти впивались в плоть сквозь простую синюю рубашку. Из его горла вырвался шипящий звук боли, и он поклялся бы, что почувствовал, как её улыбка стала шире. — Больно, Синдзи? — Она сжала пальцы, чувствуя, как его кожа поддаётся, и тёплая кровь сочится из свежих ран. — Как думаешь, насколько больно было, когда меня разрывали на части? Как думаешь, что я чувствовала, когда мою руку разорвало пополам, а?! — Резко она вырвала руку от его груди, не давая ему и секунды прийти в себя, прежде чем изо всех сил ударила его по лицу. — Как ты можешь стоять тут и улыбаться, зная всё, что натворил?! Ты маленькое дерьмо! — Боль в челюсти и груди была ничто по сравнению с душевной мукой. Насколько ещё может разбиться его сердце? Насколько глубже он может погрузиться в депрессию, медленно пожирающую его? Всё больше и больше ему хотелось покончить с этим, наконец-то найти освобождение, заснуть и больше ничего не чувствовать. Он думал о том, чтобы сбежать навсегда, куда-нибудь, где будет в безопасности и один. Он был трусом, прямо как его отец. — Ты ходишь и притворяешься, что всё в порядке, это всегда про великого и могучего Третьего Ребёнка, да? Если тебе хорошо, то не важно, сколько другим приходится страдать, так?! — Она не стала бить его снова, выбрав вместо этого стоять над ним и смотреть на его упавшую, жалкую фигуру. Он заметил, что её взгляд был крайне знаком, как и ситуация, в которой он оказался. Щека горела, а челюсть чувствовалась так, словно вот-вот отвалится, он задавался вопросом, не избавит ли она его сегодня наконец от боли, избавив от необходимости делать это самому. — Жалкий. Она продолжала смотреть на него, пока он лежал неподвижно на полу, придерживая рукой ушибленное и уже опухавшее лицо. — Всё вращается вокруг тебя, тебя, тебя, тебя, тебя. Тебе даже дали выбор спасти человечество, и что ты делаешь? Ты отправляешь весь чёртов мир к чёрту! И тащишь меня за собой в то, что от него осталось! Ты такой чёртов эгоист! Ты убийца, палач! Я ненавижу тебя! — Прости. — Заткнись! Всё, что ты делаешь, — это извиняешься! Как ты вообще можешь извиняться передо мной, как ты вообще можешь смотреть на меня, зная, что ты натворил?! — Она пнула его в бок, не слишком сильно, но и не легонько. — Из… вини. Она закричала так тихо, как только могла. Это был высокий, почти ультразвуковой звук, который разрывал его барабанные перепонки и пожирал душу. В последнее время она кричала как сумасшедшая, но, опять же, если она и была безумна, то именно он был тут, чтобы слушать её вопли и свои стоны, верно? Ещё один удар. — Ты… Чудовище… — То, как она почти прошипела это слово, вызывало у него тошноту. Он попытался собраться, ухватившись за стол для опоры, поднялся и судорожно глотнул воздух. Он мог убежать, чёрт, он мог бы, вероятно, одолеть её, если бы захотел, но в этом не было смысла. Это было его заслуженное наказание, и он примет его. Он не убежит. Но иногда так больно. Я всегда думаю о побеге, просто не делаю этого, потому что я болен. То, какой она стала, — это моя вина, всё — моя вина. Да… так и есть. Она погналась за ним вокруг стола, и, как и ожидалось, он пытался держаться от неё как можно дальше. Она продолжала кричать на него, раздирая его сердце едкими словами. Слова всегда имели на него большее воздействие, чем любая физическая боль, потому что он знал, что тело заживёт. Его душа, такая хрупкая, — нет, она будет продолжать истекать кровью из свежих, справедливо нанесённых ран, пока снова полностью не истекёт кровью и его скудное, почти несуществующее чувство собственного достоинства не будет смыто. Если он сдастся боли, то Инструментальность произошла зря, и поэтому он не сдастся. Никогда. — Чудовище, вот кто ты такой! Помнишь, что ты со мной сделал, ублюдок?! Как ты чуть не изнасиловал меня?! Как ты дрочил мне прямо в ебаное лицо?! Почему бы тебе не сделать это прямо сейчас? Я постою тут и посмотрю! — Она схватила со стола тарелку и швырнула в него, промахнувшись мимо головы на какие-то сантиметры. Она всегда знала, что именно сказать, какие именно слова использовать, чтобы вызвать самые ужасные флешбэки из Инструментальности. Иногда она была как актриса, с пугающей точностью воспроизводя сцены. Она знала, что это лучший способ раздавить его каждый раз, почти единственный способ в последнее время заставить его показать боль. Он едва мог проявлять какие-либо эмоции после всего, что пережил, с каждым месяцем внутреннее оцепенение усиливалось, как и желание, позыв взять нож и резать вены, наконец-то заснуть и никогда, никогда не просыпаться. Но он был чудовищем, чудовищем, заслуживающим страданий. Он был чудовищем, и смерть была для него слишком хороша. Она наконец поймала его и принялась бить в живот, тут же выбив у него из-под ног опору. Он в очередной раз рухнул на пол, борясь за то, чтобы вернуть воздух в лёгкие. — Это ты сделал. — Она дрожала от ярости, стоя над ним, её огненно-рыжие волосы отбрасывали тень на глаза. — Ты заставил меня чувствовать себя так, ты заставил меня вернуться, ты всё испортил… Что-то сломалось. Он думал, что выдержит, думал, что сможет терпеть эти мучения вечно, но что-то сломалось внутри. Он почувствовал, как в груди закипает гнев, и на этот раз он был направлен не на себя. — Я… Я пытался остановить… Она горячо сверлила его взглядом из-под чёлки, её кулаки тряслись от негодования. — Как ты смеешь говорить, что ты… — Они это сделали, эти ублюдки, мой отец, Акаги, SEELE, они это сделали! — Он снова поднялся, глядя на неё с выражением свирепости, которое видели на его лице только тогда, когда он пилотировал своего Евангелиона. — Я никогда этого не хотел! — Она действительно отступила на шаг, это был едва заметный шаг, но он символизировал гораздо большее. — Я хотел помочь тебе, чёрт возьми! Я хотел понять тебя, но ты всё отталкивала меня! Теперь это он наступал на неё, приближаясь, теряя какое-либо чувство самосохрения. Он устал от всего этого. — Все меня отталкивали, все бросали! Как бы тебе понравилось иметь мир на ладони?! Как бы тебе понравилось выбирать, спасать ли мир, который не даёт тебе ничего, кроме боли?! Она перестала отступать и встретила его, в её глазах сиял подлинный страх, пока она наблюдала за его приближением. Он ненадолго задался вопросом, верит ли она, что он действительно набросится и изнасилует её, как она так часто говорила, что он сделал. Он никогда не смог бы заставить себя сделать такое, но он должен был заставить её понять. Она была безмолвна, и этот факт он нашёл странно приятным. — Я скажу тебе, что бы ты сделала, ты бы сделала тот же выбор! Потому что в глубине души ты точно такая же, как я! На мгновение между ними воцарилась абсолютная тишина. Она стояла почти прислонившись спиной к двери своей комнаты, её глаза были широко раскрыты, в них явно читался полный шок. Это был момент блаженной, абсолютной тишины, и он наслаждался им. Затем она набросилась. Прежде чем он успел хотя бы поднять руки для защиты, она с военной точностью бросила на него своё тело, в третий раз повалив его на пол. Как только он был обездвижен её мощными бёдрами, она начала бить его по лицу и каждому дюйму тела. Он не поднялся, чтобы защититься. — Ты… маленькое… дерьмо! Как ты смеешь… я не такая, как ты! Я не трусиха, как ты! Это ты сделал, не сваливай ни на кого другого! Я ненавижу тебя! Ненавижу! Запомни это, Икари Синдзи! Я ненавижу тебя! «И разве это», — тихо спросил он себя, — «потому что я такой же, как ты?» В ярости она взяла его правую руку и схватила средний палец, прекратив атаку и впиваясь в его глаза ненавистью. — Кусок бесполезного дерьма, вот кто ты такой, ты ни на что не годен, пока кто-то не использует тебя, ублюдок… — Её глаза сияли больным предвкушением, пока он чувствовал боль от её ударов по всему лицу и телу. На его правом среднем пальце нарастало давление, голова кружилась от ударов, но не настолько, чтобы избежать её обвиняющих глаз. — Я никогда не буду такой же, как слабый, жалкий, похотливый кусок дерьма, как ты… Ты сам говорил это раньше, ты принадлежишь мне, не так ли? — Она приложила больше усилий, выкручивая его палец вверх и чувствуя, как кости начинают поддаваться. — Не так ли?! — Д-Да… — прошипел он сквозь зубы. Да, он принадлежал. Это была его епитимья, и он с радостью прошёл бы через это в тысяче жизней. Он останется с ней и будет использоваться ею, сколько она сочтёт нужным, и он делает это по собственному выбору, а не по принуждению. Он выбрал остаться с ней очень давно. — Да… принадлежу. — Его шёпот был хриплым и пропитанным агонией, пожиравшей и тело, и душу. — Щелчок. — Его крик был громким и хриплым, сознание содрогнулось от боли. Палец был сломан, и он не мог поверить, насколько это на самом деле больно. — Ты думаешь, это боль? Мою руку разорвало пополам, и ты думаешь, это можно сравнить с этим?! — Щелчок. — — АААААААААААААА! Теперь он изо всех сил пытался вырваться из её хватки, отчаянно борясь с её весом, но он плохо ел и спал, поэтому был слишком слаб, чтобы стряхнуть её с себя. Она наклонилась близко, сжимая его руку, чтобы привлечь его полное, безраздельное внимание. Глаза, смотревшие на него, сверкали одержимой яростью, медленно возвращая его к реальности. Боль была настолько сильной, что он едва мог сдержать крик, нараставший в груди, но он сдерживал его. Кричать было бессмысленно, стены были настолько толстыми, что выдержали бы N2-мину, его крики остались бы незамеченными. — Я хочу, чтобы ты помнил это каждый раз, когда смотришь на себя в зеркало, Синдзи. Я хочу, чтобы ты помнил, кто ты и что ты… — Она сжала сильнее. — И больше всего я хочу, чтобы ты помнил эту боль в следующий раз, когда тебе захочется мне ответить. Ты моя игрушка, МОЯ. Это всё, на что ты годишься, это всё, на что ты когда-либо будешь годен. — Он услышал, как её голос начал срываться и дрожать, увидел, как её тело трясётся краем глаза, полного слёз. — Так что даже не пытайся думать, что заслуживаешь чего-то лучшего, чем это. — Наконец она отпустила его руку и поднялась, любуясь своей работой. Он лежал, сломленный на полу, сжимая сломанные пальцы, агония текла по его венам, словно огонь. — З-Зачем ты это со мной делаешь? — Он чуть ли не взвизгнул, боль переполняла его чувства. Его сердце было разбито, так разбито. Она ненавидела его изо всех сил; просто не было смысла продолжать. — Потому что ты этого заслуживаешь. С этим последним заявлением она отступила в глубины своей спальни, и о ней не было слышно целый день. В последнее время она делала это довольно часто: избивала его, а потом запиралась в той комнате, вероятно, потому что её беспокоила реакция Мисато. Не то чтобы он когда-нибудь рассказал своей опекунше правду, однако что это была за странная гримаса, омрачавшая её черты после каждой атаки? Это ощущалось… странно. Почему она выглядела нерешительной или даже… сожалеющей? — Хммм… Как… восхитительно. Кухня растворилась во тьме. Свет снова вспыхнул в сознании Икари Синдзи. Он стоял прямо под лучом прожектора, и вновь голос, мучивший его, доносился отовсюду и одновременно ниоткуда. — Так, ты всё ещё веришь, что она приготовила тебе тот суп из доброты душевной? Синдзи знал, что сходит с ума. Это была единственная причина, по которой всё могло казаться таким реальным, не было логического способа объяснить это, он просто терял рассудок. — ХА! Рассудок? Нет, мой дорогой Синдзи. Безумие было бы для тебя слишком хорошо, боюсь, МЫ называем ЭТО другим именем, хочешь знать, как МЫ это называем, Синдзи? — Да. — Вина, Синдзи, это твоя вина. — Существо издало рев ужасного смеха, потрясший его до глубины души. Его вина пожирала его, медленно разлагая то, что осталось от души, пока не останется ничего, пока его «я», всё, что делало его тем, кто он есть, не исчезнет. — Ты… Ты никогда не оставишь меня в покое, — наконец сказал он чудовищу, на этот раз по собственной воле, а не в ответ на вопрос зверя. — Пока не убьёшь меня. — Синдзи почувствовал холод во всём теле. — Оставить тебя? Что?! Убить тебя? Разве ты ещё ничему не научился? Пфф, ну и идиот, правда. Вина, Синдзи, я уже трижды повторил. Ты убегаешь от неё, прямо как убежал, не остановив Аску. А я здесь, чтобы не дать тебе это сделать. Разве ты не видишь? Я — это ты, я — то, что осталось от твоей души. Я — то, что осталось от тебя. Разве одно это не отвратительно? Чтобы подкрепить свои слова, чудовище материализовалось перед ним, сверля его тем непрощающим кроваво-красным взглядом. Вонь, как всегда, была удушающей. Кровь сочилась из ран чудовища, а биение его сердца гремело в его сознании. Он стоял лицом к лицу с разлагающимся трупом, которым была его собственная душа. — Вот кто ты есть, и вина эта — твоя на все времена. Ты убил их всех, Синдзи, ты самый ужасный маньяк, которого когда-либо знало человечество. Ты один, своими собственными руками, убил миллиарды, и что хуже, ты полностью уничтожил каждого человека вокруг себя. Посмотри, что ты сделал с Мисато, посмотри, что случилось с Аской! Она никогда не будет прежней, и это твоя вина! Ещё один леденящий душу хохот прокатился по пустому, холодному и тёмному пустому пространству, каковым был его разум. — Твоя собственная мать обрекла тебя на эту участь, Синдзи. Она хотела, чтобы ты страдал вот так, потому что знала, насколько ты уродлив и жалок на самом деле. Она обрекла тебя на это, на страдания, в тот момент, когда забралась в Модуль-01. Чтобы доказать мою правоту, знай, она сделала это добровольно. Так что нет, Синдзи, я никогда не перестану мучить тебя, никогда, даже когда ты сойдёшь с ума и убьёшь себя. И знаешь почему? Оно протянуло руку, чтобы схватить его за лицо, почти ласково прикоснувшись к щеке, но его прикосновение было до тошноты отвратительным. Ощущалось, будто к нему прикоснулась сама смерть, пока холодный, мёртвый палец скользил по линии его челюсти, а пустота, не похожая ни на какую другую, давила на грудь. — Твоя вина бесконечна, а ты ведёшь себя как трус, как всегда. Продолжай убегать! Это делает погоню за тобой намного веселее. Я последую за тобой куда угодно; эта вина будет пожирать тебя во веки веков, так что перестань пытаться бороться со мной, ты знаешь, что это бесполезно. Прими это, потому что оно твоё. Всё это, оно твоё… — …ндзи. — Это твоё… — Нет… Пожалуйста… хватит. — С-дзи. — Это твоё… — Я никогда этого не хотел… пожалуйста… — Ты будешь страдать, ты не заслуживаешь ничего другого. — С-дзи! — Пожалуйста, больше не надо! — Дааа, умоляй, плачь, злись из-за всего этого. Никто не услышит твоих криков, никто не спасёт тебя… — Пожалуйста, остановись, прости. — Умоляй, ибо это твоё… Это твоё… — Си-и! — Прости, прости, оставь меня в покое… — Синдзи! Прос… нись! — Оставьте меня в покое, все вы, просто уйдите, оставьте меня одного… Это твоё искупление. Наслаждайся, ублюдок. — Ты паршивец. — Ты трус. — Ты идиот. — Оставьте меня в покое! — Синдзи! Он закричал изо всех сил. Мир вернулся в фокус. Он резко сел, на секунду судорожно глотая воздух, прежде чем жгучая боль охватила его затуманенное сознание. Всё, что он видел, было белым, всё, что он чувствовал, — это тошнотворный запах чистоты, и впервые пребывание в больничной койке в окружении множества машин, призванных сохранить ему жизнь, принесло некое подобие покоя его дезориентированному «я». Мальчик попытался пошевелить правым средним и безымянным пальцами, только чтобы обнаружить, что вся рука онемела. Разве он не был на кухне? Или в аду? Что, чёрт возьми, происходит? Когда он в этот раз заснул? Смутно он помнил, что кто-то звал его по имени. Боль, исходившая из грудной клетки, была почти невыносимой в течение нескольких секунд, пока он делал глубокие вдохи, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце, осколки стекла смещались, болезненно труясь о внутренние органы.Наконец способный формулировать точные мысли, Синдзи обнаружил женскую руку на своём правом плече. Он тут же сбросил её. Рицуко отступила от мальчика на шаг, находя его вид удручающим. Когда она вошла в палату, чтобы проверить состояние его восстановления и реакцию Синдзи на сыворотку, её удивило зрелище: он хныкал и метался во сне, бормоча бессвязный бред. Она молилась, чтобы он не попытался наброситься на неё. Снова. Рицуко дала ему немного времени прийти в себя. Хех, ещё один ребёнок, которого ей удалось полностью испортить. Ещё одно пятно на её почерневшей душе, ещё одна вещь, о которой можно плакать по ночам. — Прости, Синдзи-кун, тебе снился кошмар. Мне нужно проверить твои швы и убедиться, что заживление идёт правильно, так что если ты просто позволишь… — Блондинка потянулась, чтобы приподнять его халат, но он отстранился, снова потревожив травмы. — Не прикасайся ко мне, — прошипел он сквозь зубы, тщетно пытаясь сесть прямо. Без слов он приподнял халат, обнажив сильно забинтованную область груди и рёбер. Ему потребовалось некоторое время, чтобы наконец снять тонкую одежду, не говоря уже о нарастающем давлении в груди. После некоторой борьбы и более чем пары отборных ругательств, он остался полуголым на кровати. За считанные минуты Рицуко уже сняла марлю и критически разглядывала два длинных вертикальных разреза на левой стороне груди Синдзи. Что бы они ни делали, останутся очень неприятные шрамы. — Хмм… Кажется, заживает, как мы и ожидали. Полагаю, ты будешь готов к выписке максимум через три недели. Тебе придётся носить повязки ещё как минимум два месяца, и я бы не рекомендовала любые физически напряжённые активности ещё в течение месяца, включая уборку или что-либо ещё, что может усугубить ситуацию. — Она сделала паузу, чтобы посмотреть, обращает ли он внимание на её слова. Синдзи довольно сильно хмурился. Ему было холодно лежать там почти без одежды. — Ты уже закончила? — холодно спросил он, сверля её взглядом из-под чёлки. Она, казалось, съёжилась под его обвиняющим взглядом. — Ты довольно хорошо прогрессируешь, мы снизим дозы седативных, так что ты будешь меньше спать. Может, через день-другой попробуем походить… — Она замолчала, заметив, что он увлечённо смотрит в стену, делая всё возможное, чтобы не обращать на неё внимания. — Ладно тогда, увидимся через пару дн… — Это ты сделала, — яростно прошептал он, его левая рука сжималась и разжималась в знакомой манере. — П-Прошу прощения? — Это ты сделала, ты превратила меня в это, ты сломала всех нас, ты и тот ублюдок. — Синдзи выплюнул слово «ублюдок», словно оно было ядом на языке. Повезло этой суке, что я не могу встать, я бы задушил её, если бы мог, — подумал он с мрачной решимостью. — Я не могу спокойно лечь спать, я не могу нормально выспаться, Аска не может контролировать свою ярость, она никогда не будет прежней. Это вы сделали, ублюдки, вы превратили меня в это… это чудовище, которым я являюсь… Рицуко не нашлась что ответить, она не могла придумать ничего, что сказать ему, не потому что ей не хватало ума, а потому что она знала, что мальчик прав. Она разрушила его жизнь, вместе с жизнями Аски и Рэй. Если кто и был чудовищем, так это она. Дверь с шипением закрылась, снова оставив Синдзи в одиночестве его больничной палаты. Он размышлял, что произойдёт, когда он сможет вернуться домой. Синдзи знал, что ничего не изменится, как только он переступит порог, Аска с удвоенной силой начнёт свои атаки, Мисато будет продолжать приходить домой поздно, уставшая и пьяная, Пэн-Пэн всё ещё не будет там, и ему, вероятно, придётся потратить целую неделю на уборку в доме. Это его не беспокоило. Беспокоило его чувство, возникавшее каждый раз, когда он даже думал о её имени. Он не помнил, чтобы когда-либо так боялся другого человека, даже когда речь шла об отце или когда он сражался с Ангелами. Может, это был его страх быть ненавидимым, быть отвергнутым окружающими… нет, это было что-то глубже. Он чувствовал притяжение к ней, каждый раз, когда представлял себе эту рыжую гриву и львицу, которой она принадлежала, его сердце трепетало, каждый раз, когда он вспоминал старые добрые времена, на его лице появлялась улыбка. Однако вместе с этими тёплыми ощущениями иррациональный ужас наполнял его разум, и красная тревога звенела внутри его головы. Это был тот вид ужаса, который полностью парализует тело и оставляет разум ясным, как каша, тот вид ужаса, которым были одержимы военнопленные, когда их пытали. Половина населения мира всё ещё отсутствовала, и хотя люди возвращались каждый день, а природа восстанавливалась и росла, всё ещё оставалась неопределённость в том, как всё пойдёт дальше. Правительства были восстановлены почти в каждой стране, и спустя восемь месяцев между людьми, казалось, возникло чувство товарищества, они все помогали друг другу выжить, делились любыми имеющимися ресурсами, по большей части во всяком случае. Третий Удар был своего рода смертельным предупреждением человеческой расе, он означал бы их полное уничтожение, если бы не выбор Синдзи. Конечно, он никогда бы так на это не посмотрел. Умирая от скуки, бывший Третий Ребёнок взял пульт с тумбочки и включил телевизор.

***

Вскоре после ухода Хикари Аска вышла из своей комнаты, чтобы приготовить ужин. Казалось, будто она двигается на автопилоте, выбирая ингредиенты и смешивая их, не глядя. Минут через пятнадцать рыжеволосая подала две тарелки жареной рыбы с овощами и немного чая — довольно традиционный выбор для того, кто утверждал, что ненавидит японскую еду. — Так… ты сегодня ходила навестить Синдзи. — Сказала Мисато между укусами. Еда была хорошей, не такой хорошей, как у Синдзи, но вполне съедобной. — Да… — И как прошло? — Это… Я снова всё испортила. — Печально ответила Аска Атмосфера за столом стала очень холодной после её последнего заявления. Мисато пыталась сдерживать свой гнев, она знала, что с Синдзи всё в порядке, если бы что-то случилось, с ней бы сразу связались, так почему же Аска ведёт себя так, будто совершила нечто непростительное? — Что случилось? — Я не смогла сдержать свой характер, снова накричала на него… — О… — Мисато, очевидно, ожидала чего-то худшего, поэтому позволила себе расслабиться. — Ты… причинила ему боль? — Глупый вопрос, — монотонно бросила Аска, пытаясь вызвать в себе злость и терпя неудачу. — Всё, на что я гожусь, — это причинять боль людям. Он просто достаточно глуп, чтобы оставаться с таким чудовищем, как я. Я всегда причиняю ему боль. Тебе стоит просто убить меня. Я знаю, ты хочешь. Мисато вздохнула в отчаянии, становилось всё труднее быть понимающей и прощающей со своей приёмной дочерью, но майор хорошо знала, через что прошли её дети, и она дала обещание одному определённому бородатому ублюдку, что позаботится об Аске. — Ты не чудовище, Аска. Ты просто… растеряна. — Мисато видела признаки за версту. Она знала, что Аска вот-вот сломается, просто знала. — Я не собираюсь тебя убивать. Без слов она встала из-за стола, жестом приглашая Аску следовать за собой. Как ни странно, та послушалась. Они направились на балкон, смотря на город бок о бок. Даже когда их квартира была немного вдали от основных построек, шум всё равно достигал здания. Молотки и тяжёлая техника работали без остановки, чтобы вернуть городу подобие былого величия. Солнце садилось за горизонт, заливая город расслабляющим оранжевым светом. Прошла уже неделя, неделя с момента вспышки Аски. — Рицуко звонила. — Голова Аски повернулась в тот момент, когда слова слетели с её губ. Она видела беспокойство, мерцающее в её глазах. — С Синдзи всё в порядке. Он хорошо восстанавливается, сказала она, насколько можно ожидать. Ему теперь разрешат ходить, и они хотят начать физиотерапию, как только он восстановит силы. Мисато улыбнулась тогда, протянув руку и практически втянув Аску в односторонние объятия. Рыжеволосая не отстранилась, на самом деле, она нерешительно обняла Мисато за талию, слегка отвечая на объятия. — Мой Синдзи-кун возвращается ко мне, Аска. Он возвращается к нам, так что тебе лучше быть добрее к нему с этого момента. Я не позволю, чтобы что-либо, и я имею в виду что угодно, снова с ним случилось. — Она прошептала в волосы Аске. — Мы навестим его завтра, хорошо? Рыжеволосая была слишком занята наслаждением чувством полной и абсолютной безопасности, которое приносили простые объятия, чтобы обращать внимание. Она была чудовищем, она знала это. Она совершила так много ужасных вещей, что её душа будет навечно запятнана, она никогда не найдёт счастья, потому что не заслуживает его. Но Синдзи заслуживает, он заслуживает быть счастливым, заслуживает найти какое-то подобие покоя. — Он заслуживает быть счастливым… — прошептала она в ответ. — Ты тоже. — Мисато почувствовала, как девушка напряглась и покачала головой. — Нет. — Ответила она, внезапно разозлившись. — Я мучила его, я делала ужасные вещи. Я изнасиловала его, Мисато. Он плакал, он плакал, когда это происходило, знаешь, не то чтобы я тоже не ревела как дитя, и мне было так противно от себя, что на следующее утро меня вырвало. И это даже не самое худшее. Мисато ни при каких обстоятельствах не хотелось это слышать, но она почувствовала, как тело Аски содрогнулось от рыданий секундой позже, и она поняла. Она поняла, почему матери никогда не срываются на своих детей. Теперь она должна быть опорой для Аски, если она отругает девушку, если накричит, если снова ударит, это ничего не решит. Она должна слушать. — Тшшш… Успокойся, Аска… Расскажи мне об этом, я знаю, ты хочешь. Я здесь для тебя… И рыжеволосая так и поступила. Она рассказала Мисато о своём величайшем позоре, рассказала своей опекунше о множестве раз, когда она принуждала Синдзи к сексу, о вещах, которые она говорила ему, когда та была на работе, а он был беззащитен. Она рассказала Мисато об инциденте на кухне, о сломанных пальцах, разбитых тарелках, изорванной одежде, ужасных оскорблениях. И между рыданиями, криками отчаяния и частыми визитами в ванную, чтобы придерживать Аске волосы, пока её рвало, Мисато немного лучше поняла свою девочку. На данный момент она не будет судить. Она ещё не простит, Аске придётся заслужить это прощение своими действиями по отношению к Синдзи, но сожаление, которое она видела в её глазах, было настолько абсолютным, настолько истинным, что наказание придётся отложить. Может, всё ещё не окончательно развалилось... Продолжение следует...