Рубцовая ткань

Связи. Истинные связи между людьми, связи между человеком и животным, человеком и природой. Истинное предназначение пустой глубины человеческой души — быть заполненной другими. Это был простой ответ на столь сложный вопрос. Аска была одной из немногих счастливиц, сумевших уловить проблеск этой истины, однако она не прилагала усилий, чтобы попытаться понять её, пока не стало слишком поздно. Травма, ужас и боль слишком долго затуманивали её разум и сердце. Большую часть жизни она была одинока и вынуждена полагаться только на себя, выстроив непробиваемую стену вокруг своего сердца, чтобы никогда больше не быть раненной прикосновением другой души. Как же тогда вышло, что маленький эгоистичный слабак сумел не только вытерпеть её попытки оттолкнуть его, но и добрался до того, что осталось от её сердца? Как она могла позволить кому-либо, особенно ему, достучаться до неё? Мальчик предавал её не раз. Он позволял ей страдать одной в темноте, он наблюдал, как её разум медленно разрушался, он стоял и ничего не делал, когда она так отчаянно нуждалась в том, чтобы он обнял её, утешил. Почему он стал так важен теперь? Какая ей разница, если он вдруг умрёт от её руки? Разве он не заслужил такую судьбу? Разве он не был тем трусом, которым она его всегда называла ? Разве он не был той пустой оболочкой человека? Возможно, всё дело было в Инструментальности, в том моменте, когда они все были едины и все стены, все барьеры были повержены; возможно, когда она увидела его душу и почувствовала его боль, именно тогда она поняла, что они одинаковы. Внутри всё ещё было столько ненависти; что бы она ни делала, было невозможно полностью отпустить эти воспоминания. Даже сейчас, когда вина сжимала её сердце с такой силой, что ,казалось, оно разорвётся, эти чёртовы воспоминания возвращались, так стараясь оправдать её гнилые поступки. Аска никогда прежде не чувствовала себя столь раздираемой противоречиями. Почему тебя не было рядом? Почему ты просто сидел там, пока меня заживо пожирали? Ты хоть что-то сделал потом? Мысли не давали ей покоя. Она так отчаянно хотела просто опуститься на колени и умолять о его прощении, обнять его, поцеловать и чувствовать его рядом с собой, чувствовать, как пустота наконец заполнилась. И всё же каждый раз, когда она набиралась достаточно решимости, чтобы дойти до двери, что-то дико шевелилось у неё в груди, и решимость исчезала. Иногда ей хотелось ударить его, и это пугало больше всего. Что, если, оказавшись с ним в той чёртовой палате этой грёбаной больницы, она потеряет контроль? Синдзи чуть не умер. Учитывая статус пилота Евы, его жизнь почти постоянно находилась в опасности, но теперь она была тому причиной, ей удалось сделать то, что не смогли все Ангелы вместе взятые. Даже в самых жестоких битвах Синдзи не получал таких обширных травм. Последние три дня были для неё адом; она просто сидела в комнате Синдзи, лёжа на его кровати и слушая его SDAT, пытаясь удержать в памяти его образ, так стараясь забыть всю боль, что он ей причинил, пытаясь вспомнить те лёгкие дни, когда Ангелы всё ещё нападали, те дни, когда они могли притворяться обычными подростками, те дни, когда её чувства к нему не были столь запутанными. Теперь она устроила гигантский бардак, и никто, кроме неё самой, не мог это исправить. Аска не могла найти в себе смелости даже позвонить Хикари и поговорить с ней, или ответить на любые звонки кареглазой девушки, она не была уверена, что выдержит, если её единственная подруга тоже отвернётся. Мисато была рядом, но она чувствовала гнев женщины всякий раз, когда та присутствовала. Иногда она чувствовала себя настолько одинокой и беспомощной, что в её разум вторгалась злость, и она била всё, что было рядом. В другое время она чувствовала нехватку воздуха и какое-то глубокое чувство истерии, сродни тому ужасному холоду, что сковал её грудь, когда она видела, как Синдзи поднимается с пола и снова и снова кашляет кровью. Она была нестабильна, зла и напугана почти всё время; это была пытка. После трёх дней тщетных попыток спрятаться от реальности Аска решила сделать для него хоть что-нибудь, прямо как он всегда делал для неё. Всякий раз, когда она болела или когда судороги становились болезненными в то время месяца, Синдзи всегда готовил какую-нибудь еду, которая оказывалась именно тем, что ей было нужно. В действительности не было никого, кто знал бы её так же хорошо, как он. Она хотела бы сказать то же самое о себе. Она никогда не спрашивала Синдзи, знал ли он о её матери; может, знал и пожалел её, увидев, что в конце концов она всего лишь грустная маленькая девочка, плачущая по мамочке. Он знал, наверняка знал; после Инструментальности он наверняка хотя бы пожалел её. Нет, он бы не пожалел меня. Он знает, что я ненавижу жалость; в любом случае это было скорее… сочувствие. Итак, что можно сделать для человека, которого ты мучил восемь месяцев? Как извиниться, как объяснить свои поступки? Что она могла сказать ему? Что она могла сделать для него? Если и была одна вещь, которую Синдзи любил, так это готовить для своей маленькой семьи; она видела это много раз — то, как он совершенно искренне наслаждался готовкой для них обеих, или наблюдал, как они наслаждаются блюдами, которые он приготовил. Может, если она приготовит для него, может, он поймёт, что она больше не хочет причинять ему боль, что она просто хочет поговорить. Но так ли это на самом деле? Могла ли она доверять себе, что не станет кричать на него, не вернётся к своим старым, насильственным привычкам? Воспоминания всегда были проблемой; они держали её в состоянии злости и подавленности одновременно. Она думала о том отвратительном, что он сделал в больнице, и чувствовала ярость, чувствовала себя использованной и преданной — старая ненависть вдыхала огонь в её душу, но затем то, что осталось от её совести, отбивало ненависть ужасным образом его плача, того, как он на самом деле плакал после того, как она лишила его девственности, а заодно и себя. Её собственные слёзы ничего не значили после такого отвратительного поступка, так почему же она чувствовала, что готова развалиться на части каждый раз, когда это воспоминание всплывало? Какое право она имела отвергать свои собственные ужасные действия? Всякий раз, когда ей снился его провал в последней битве, то , как он вёл себя, когда она впервые попросила его о помощи, Аска просыпалась, крича его имя в ярости, воспоминания преследовали её весь день; воспоминания о последних восьми месяцах были любимым оружием её подсознания против неё самой. То утро было особенно ужасным. Несмотря на то что она вычистила каждый сантиметр комнаты Синдзи, ей всё ещё чудился запах крови. Всякий раз, когда она закрывала глаза, она видела те глаза — мёртвые, стеклянные и отсутствующие, пока он лежал без движения на полу. Всякий раз, когда она пыталась слушать его музыку, этот крик доходил до её разума. Звук был душераздирающим. Рыжеволосая могла поблагодарить Инструментальность за то, что та позволила ей вспомнить то, что произошло после её смерти; она отчётливо помнила его крик; если бы у безумия был голос, он определенно звучал бы как этот ужасный крик. Всё стало слишком невыносимым, и прежде чем девочка осознала, что делает, она уже направилась на кухню. Инициатива пойти навестить его родилась не из решимости или смелости столкнуться с результатами своих поступков — квартира просто превратилась для неё в тягостную тюрьму; каждый её сантиметр вызывал воспоминание, и большинство из них были настолько ужасны, что казалось, будто она проживает их снова. Поэтому она решила применить свои скудные познания в кулинарии, и , приготовив куриный суп, положила его в пластиковый контейнер и отправилась в больницу, едва вспомнив о том, что нужно принять душ и переодеться. Синдзи сидел на своей кровати; он выглядел более здоровым, чем за последние месяцы. Его кожа всё ещё была слишком бледной, и он был очень худым, но в его глазах больше не было того мёртвого взгляда, по крайней мере, в данный момент. Голова молодого человека была опущена; он всё ещё не желал смотреть на неё, его глаза были широко раскрыты от страха, взгляд твёрдо устремлён на его руку, которая несколько поспешно сжимала простыню. Дыхание было тяжёлым, и аппараты вокруг него пищали и раздражали чуть быстрее. Так Мисато не солгала. Он боялся её. «Эм… Привет». Это была самая глупая вещь, которую человек с её умом мог бы сказать в такой ситуации, но, опять же, в данный момент мысли путались. Синдзи почти вздрогнул от звука её голоса, но мягкость её тона остановила его. Может, ей снились кошмары; может, она чувствовала себя одинокой и нуждалась в… О Боже, если она попросит, если потребует этого, тогда что он сделает? В данный момент он был не в состоянии помочь ей. Что, если она выльет на него суп? Он уже чувствовал, как левая сторона его лица на секунду немеет и становится почти холодной, прежде чем жар поглотит его существо, а кожа начнёт буквально плавиться… Она заговорила с тобой, идиот, ответь ей, не смей быть с ней грубым. «Привет…» — прошептал он в ответ, всё ещё не встречая её взгляда. Аска сглотнула, глядя на поднос в руках. Ей удалось разогреть суп на кухне отделения; он дымился и был подан на тарелке — жалкая попытка сделать его привлекательным и аппетитным. Однако Синдзи даже не смотрел на него. Внезапно ей снова захотелось накричать на него; она почувствовала, как гнев поднимается к горлу, но девушка заставила себя расслабиться, проглотив это мерзкое чувство, словно какое-то горькое лекарство. Аска быстро напомнила себе, что не заслуживает быть объектом его внимания; в данный момент она не заслуживала даже быть грязью под его подошвой. «Эм… извини, что тебя пришлось тащить сюда, Аска, я знаю, ты не любишь больницы. Я… попытался объяснить Мисато, надеюсь, она не слишком тебя до—» «Перестань». Наконец он поднял голову, чтобы взглянуть на неё, его глаза широко раскрылись от удивления и страха, вероятно, полагая, что она собирается оскорбить его или ударить. Больше нет. Я должна всё исправить, я должна хотя бы попытаться. «Синдзи, слушай. Я… Я знаю, что я сделала, так что хватит извиняться. Ты ни в чём не виноват, ясно?» Даже ей это прозвучало глупо. Она изо всех сил старалась придать своему тону старую интонацию, звучать даже слегка укоризненно. Мальчик вздрогнул и отвел от неё взгляд, повернувшись к своей гипсовой повязке. Его правая рука иногда чесалась, но почесать её было невозможно; малейшее движение погружало его в мир боли. Перевязь была тяжёлой на шее, что делало дыхание ещё труднее. Он должен был что-то сказать? Извинение стало такой нормальной реакцией на всё, что происходило вокруг него, что он честно не знал, что делать без всегда надёжного «прости». Аска заставила себя приблизиться к нему, медленно и осторожно подойдя к кровати. Ей пришлось подавить ещё одно едкое замечание, когда она увидела, как он вздрагивает при её приближении. Чувство было такое, будто пытаешься накормить потерявшегося щенка, которого слишком часто пинали, чтобы он доверял людям. Синдзи снова захотелось умереть. Запах супа был опьяняющим, и его ноющий желудок напоминал ему, что он был пуст уже более недели, и он был очень недоволен им за это. Его мысли были настолько запутанными, что он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание от водоворота эмоций, который вызывало в нём одно лишь присутствие рыжеволосой. Он хотел сбежать, убежать от боли, которую она, несомненно, собиралась ему причинить; может, она снова притворялась милой, притворялась, что хорошо к нему относится, чтобы увидеть, как его лицо падает в отчаяние, когда она ударит его или нанесёт психологическую боль своими режущими словами. Если это так, он хотел, чтобы она просто сделала это уже и покончила с этим. Неужели она просто собиралась стоять у его кровати, держа в руках поднос? Разве она не собиралась вылить на него этот суп? Может ли быть, что она действительно сожалеет о содеянном? Зачем ей чувствовать вину? Она единственная, кто обращается со мной так, как я заслуживаю, что случилось — не её вина… Смятение охватило и рыжеволосую. Она так много раз прокручивала в голове различные сценарии, от самых лучших до самых худших, но так и не нашла слов, чтобы обратиться к Синдзи. Она зашла слишком далеко, и одно лишь его пребывание на этой койке делало этот факт ясным как день. Под этим белым больничным халатом его грудь была туго забинтована, под повязками длинные линии разрезов тянулись вверх и вниз по левой стороне его груди. Им пришлось вскрывать его, исправлять повреждения лёгких, а затем пытаться вернуть на место раздробленные рёбра. Сотрясение могло быть и хуже; на самом деле, если бы удар пришёлся на пару дюймов дальше, она попала бы ему в висок и убила. Тишина длилась уже целую вечность; любой, кто проходил мимо и мог мельком увидеть странную сцену в палате 203, был бы привлечён её причудливой атмосферой. Рыжеволосая девушка в ярком летнем платье, застывшая с подносом в руках, в то время как мальчик сидит на больничной койке, всё ещё подключённый ко множеству аппаратов, и смотрит на свою левую руку. Гробовая тишина, лишь изредка прерываемая писком, была, мягко говоря, тревожной. После слишком долгих минут неловкого молчания Аска снова вздохнула и села на стул справа от Синдзи, поставив поднос себе на колени. Она хотела посмотреть на него, но некоторые части его лица всё ещё были слегка опухшими от того, как она била его; под бровью были небольшие ранки — последствие мелких осколков стекла, вонзившихся под глаз. На пару дюймов дальше… и он бы потерял глаз. «Слушай, я знаю, ты думаешь, что я собираюсь сделать с тобой что-то, но нет. Я… Я не знаю, может ли всё когда-нибудь вернуться в норму, или хочу ли я, или ты, чтобы всё было как раньше, но… но… Мне просто нужно было что-то сделать. Я не злюсь, Синдзи». Она смотрела на него, протягивая поднос дрожащими руками, пытаясь изо всех сил выглядеть уверенной, спрятать всю свою неуверенность, всю свою ненависть к себе и вину, невыносимую вину. Глаза Синдзи были широко раскрыты под каштановыми прядями; он не мог поверить в то, что только что услышал. Аска… не злится? За последние восемь месяцев единственной эмоцией, которую она когда-либо проявляла по отношению к нему, была злость, даже во время их… ночных занятий; она всегда выглядела такой злой, такой яростной. Он не мог встретиться с ней взглядом. Каждый раз, когда он смотрел на неё, он видел, как ему приносят голову Евы-02. Она сделала это для меня, возьми его, шевелись, чёрт возьми, шевелись! Как испуганный маленький ребёнок, Синдзи слегка приподнял голову и поднял руку, чтобы взять предложенную еду, но он не думал, что сможет положить её себе на колени. Аска тут же заметила проблему и поднялась, чтобы поставить поднос на колени мальчика, снова проигнорировав его испуганный вопль, когда она приблизилась к нему. Она благоразумно отвела от него взгляд; ей казалось, что у неё не хватит сил смотреть на это испуганное выражение лица. Закончив с этим, она снова села на стул и стала ждать, когда он попробует, сопротивляясь тревожному желанию начать грызть ногти. Синдзи перевёл взгляд на тарелку перед собой, уставившись на простое, но вкусно пахнущее блюдо. Сначала нерешительно, он взял ложку, лежавшую рядом с тёплой тарелкой, и попробовал еду, мгновенно переносясь в кулинарный рай. Пять дней анестезиологической комы и три дня питания не чем иным, как безвкусной жижей, подаваемой в больнице, навалились на него, когда он проглотил первую ложку супа. Если бы он обращал внимание на бывшую Вторую, то увидел бы, как её тело заметно… расслабилось, когда он чуть ли не с жадностью проглотил весь суп. Она боялась, что он отвергнет еду, но вид того, как он ест так энергично, облегчил её сердце так, как она не могла описать. Это был первый раз, когда она приготовила еду для кого-то, кроме себя; она никогда не готовила даже для Кадзи. Это был правильный выбор. «Ну, тебе понравилось?» — спросила она со всей искренностью, в голосе пробивалось настоящее любопытство. Мальчик счастливо кивнул и улыбнулся ей, его лицо впервые было лишено давящего страха и преследующего её сны потерянного взгляда. «Да… это было очень вкусно, Аска. Спасибо те- тебе большое, я уже несколько дней не ел ничего, кроме больничной еды». Его желудок был удовлетворён, и Синдзи чувствовал себя намного лучше, чем при пробуждении; он надеялся, даже молился, чтобы это был не очередной сон, который превратится в ужасный кошмар. В глубине души он умолял, чтобы Аска, стоявшая перед ним, была настоящей, чтобы её доброта, какой бы ограниченной она ни была, не оказалась просто ещё одним новым и оригинальным способом той твари пытать его. Он умолял, чтобы рыжеволосая не сорвалась на него по какой-либо причине, поэтому избегал любого противостояния, снова отводя от неё взгляд и уставившись на теперь уже пустую тарелку, лежавшую у него на коленях. Хорошее настроение Аски мгновенно потемнело, когда Синдзи снова отвел от неё взгляд, предпочтя смотреть на свои колени. Почему он не может смотреть на неё? Была ли она настолько ужасным человеком, что слишком долгое пребывание в её присутствии развратит его душу? Разве его душа уже не была гнилой? Кем он вообще себя возомнил, чёрт возьми? Она прошла через всё это дерьмо, через все эти страдания, душевную боль и кошмары, а он не мог оказать ей даже простой любезности — посмотреть на неё? «Почему ты не смотришь на меня?» — это прозвучало как шёпот, но он был пропитан ядовитой злобой. Она приближалась к точке кипения, и если этот бесхребетный слабак не наберётся смелости хотя бы поднять свои жалкие глаза на неё, то всё станет хуже, прежде чем станет лучше. «Почему ты никогда не смотришь мне в глаза, чёрт побери?! Почему ты всегда должен быть таким гребаным слабаком?! Посмотри на меня!» Аска вскочила со стула, и прежде чем она осознала это, уже нависала над ним, сжав руки в кулаки, а глаза сверкали тёмным гневом. В тот момент, когда слова слетели с её губ, она ахнула, её глаза расширились от шока, руки разжались и опустились вдоль тела. Синдзи попытался отодвинуться от нее, чем явно потревожил свои травмы. Он поморщился от боли, его здоровая рука слегка сжала левую сторону груди. Он начал кашлять, глаза от боли почти вылезали из орбит. К счастью, седативные средства начали своё волшебство, прежде чем он успел разбередить раны ещё больше. Раздался громкий звуковой сигнал, когда аппарат, отвечающий за анестетики, ввёл щедрую дозу миорелаксантов в его кровь. Синдзи знал, что бы он ни сказал, это приближается; он уже чувствовал пощёчины, слышал оскорбления, чувствовал душевную боль. Может, это были наркотики, медленно проникающие в его мозг, но что-то внутри него хотело сказать ей почему, хотело, чтобы она знала — но зачем? Разве не она сама говорила ему никогда не смотреть на неё? Страх пожирал его заживо, но какая-то глупая часть его мозга отчаянно хотела, чтобы она знала. Он не осмеливался поднять голову, но заговорил, удивив и её, и самого себя. «Я не чувствую, что заслуживаю этого. После всего, что произошло, я просто… не чувствую себя достойным даже… смотреть на тебя…» — его голос затих, он пристально смотрел ей в глаза. Он знал, что она всё равно ударит его, может, доведет дело до конца и убьёт его, но какая разница? Сказать, что Аска была поражена, было бы огромным преуменьшением; она застыла в шоке. Так вот в чём дело, он искренне верил всему, что она ему говорила. О. О, Боже, О… Я… Я… Я никогда не знала… о мой Бог, что я ему говорила… Ууух… Почему… почему ты ничего не сказал? Почему… почему ты позволил мне… сделать это с тобой? Почему, Синдзи? Ты думал, что заслуживаешь того… что я с тобой делала? Ты идиот…! Ты мог бы поговорить со мной! Он пытался, ты оттолкнула его, ты прокляла его, ты использовала его, и он сломался. Посмотри на него, он кажется нормальным на секунду, а затем всё рушится, как только ты открываешь свой большой, ужасный рот. Ей нужно было уйти, нужно было подумать. Воздух в комнате был горячим, густым и невыносимым. Синдзи всё ещё ничего не говорил, испуганный, как котёнок. Он думал, что она собирается причинить ему боль, поэтому пытался избежать боли. Могла ли она винить его? «Ох…» Дыхание Синдзи начало углубляться, его голова на секунду поникла, прежде чем ему удалось прояснить сознание. Снова седативные, увлекающие его в глубины подсознания, но он не хотел спать, он просто знал, что монстр снова воспользуется Аской, а это было хуже реальности. Воспоминания, воспоминания были как кислота для его сердца. Взгляды, которые она на него бросала, — полные отвращения, сияющие ненавистью. Заснуть было страшнее, чем находиться в присутствии Аски. Бывшая Вторая стояла там, её руки беспомощно висели по бокам, пока она наблюдала, как мальчик ёрзает. Смотря не на него, а скорее сосредоточившись на пустой точке над его головой, изо всех сил стараясь забыть, что она приблизилась, слишком приблизилась к тому, чтобы ударить его. Ради всего святого, ещё пара секунд — и она, вероятно, сделала бы то, о чём сильно пожалела бы. Если бы Мисато вообще узнала, что она была здесь, не говоря уже о том, что она снова кричала и оскорбляла его… Это было как реакция на спусковой крючок; когда нажимались нужные кнопки, она набрасывалась на него. Ей нужно было уйти, иначе она могла причинить ему боль, а она больше не хотела, не могла выносить вида его страданий. Поэтому она сделала то, что сделал бы он, по крайней мере, она думала, что он поступил бы именно так. Она выбрала побег. «Эм… я… рада, что тебе понравился суп, извини за… крик на тебя и… всё такое». Прежде чем Синдзи успел отреагировать, она осторожно взяла поднос с его коленей и направилась к двери. Ей просто нужно было уйти, подумать, сделать что-нибудь, чтобы отразить новую волну отвращения к себе, которая уже пожирала её заживо. Прежде чем дойти до двери, она снова услышала шёпот, только на этот раз его голос был ровным, не совсем испуганным, но усталым и осторожным, и всё же наполненным благодарностью. «Спасибо тебе, Аска». Она замерла от его слов, затем восстановила то, что осталось от её чувств, и тупо кивнула, повернувшись к нему спиной — так было лучше. Если бы Синдзи увидел удручающе грустное выражение её лица, он, наверное, рассмеялся бы. Она вышла из палаты в тот момент, когда металлическая дверь отъехала. Синдзи не потребовалось много времени, чтобы потерять сознание. Разум снова погрузился в его личный ад, в воспоминания и разлагающуюся форму в его подсознании. В этот день для него не будет покоя, не будет утешения. Он уже чувствовал, как та тварь приближается, слышал её дыхание, чувствовал запах гниющей плоти и слышал стук её сердца, бьющегося в идеальной синхронизации с его собственным. В мгновение ока он оказался на кухне квартиры. На этот раз он подумал, что это будет ещё один хороший сон, но его дверь открылась, и оттуда вышла она, пачкая желтоватый ковёр кровью, сочившейся из многочисленных ран зверя. Раны всегда были в разных местах, не то чтобы это имело для него какое-то значение. Его разум снова застыл в ужасе, настолько мощном, что даже на мгновение стёр боль от его собственных ран. «Хмм… С чего бы нам начать сегодняшнюю сессию, Синдзи, дорогой? О да, у меня есть идея. Она приходила навестить тебя сегодня, хм? Приготовила тебе суп, да? Не пойми неправильно, червяк. Она просто почувствовала себя виноватой из-за твоего жалкого состояния и решила побаловать тебя своим присутствием, не то чтобы ты этого заслуживал, впрочем, или как?» Забавно, как он мог отвечать монстру только тогда, когда тот спрашивал его, требовал этого. «Нет, не заслуживаю. Она… ей не стоило беспокоиться, ей следовало просто ударить меня и покончить с этим». «Хе-хе… Разве не прекрасно, когда маленькая собачонка хорошо выдрессирована? Хороший ответ, ублюдок, приятно знать, что ты понимаешь своё место. А теперь, для сегодняшних занятий…» Он с ужасом ждал, что в этот раз для него приготовили. Восемь месяцев тень была всего лишь голосом, но она всё равно мучила его с такой же интенсивностью, как и сейчас, когда явила себя. Он просто молился изо всех сил, чтобы она не использовала воспоминания, те ужасные воспоминания, которые затвердевали и впивались в него, подтверждая одну истину, которая управляла его жизнью с тех пор, как он вернулся из моря LCL. Аска ненавидела его, очень сильно ненавидела. Вид его вызывал у неё отвращение, и он заслуживал этого сполна. Он честно не пытался заслужить её прощение, оставаясь с ней и принимая издевательства; он просто не мог и не хотел снова убегать от неё. Больше никогда. «Эй, ты, сопляк! Не смей избегать меня! Опять о ней думаешь, да, Синдзи? Может, в тебе ещё есть какая-то надежда? Как насчёт того, чтобы вернуться, скажем… на три месяца назад, в то восхитительное время, когда она избила тебя на кухне? Хм? Как насчёт этого?» Нет, только не эти воспоминания... Он втайне надеялся, что Аска хоть немного сожалеет о содеянном, и, возможно… просто возможно, они могли бы начать всё сначала, возможно, они снова могли бы ходить в школу вместе, возможно, она дразнила бы его по-доброму, и они могли бы разговаривать, и… «Ну, ну, похоже, я был прав, эта маленькая встреча с "сестрёнкой" повлияла на тебя, Синдзи, ххаахаха… Ты действительно веришь, что ей есть дело? Почему бы нам просто не вернуться на три месяца назад, чтобы убедиться в обратном, а?» Синдзи хотел наброситься на монстра, но, как всегда, его тело отказывалось сотрудничать со сломанным разумом. Он стоял там, вынужденный заново переживать каждое оскорбление, которое Аска обрушила на него в тот день, тот день не так давно, когда он сказал ей, что они одинаковы. Всё, кроме того дня… Он снова попытался закричать, когда пейзаж кухни сместился, словно калейдоскоп, растворяясь и вновь фокусируясь на той же маленькой кухне, только на этот раз он увидел себя готовящим ужин, с лёгкой улыбкой на лице, пока он помешивал лапшу для своей пасты и резал овощи для соуса к лингвини. Он почти забыл, что тварь стояла там, выглядя столь же ужасающе, как и прежде, тёмная, свернувшаяся кровь всё время капала и пачкала всё, где она стояла, запах миллиона гниющих трупов никогда не покидал его ноздри. Из всех воспоминаний, из всех ужасных ситуаций, через которые он прошёл, она выбрала именно это воспоминание. «А теперь, позвольте начать шоу…» Зверь повернул к нему голову, его красные глаза сверкали в предвкушении и ненависти. Хищная улыбка вернулась, искажённые черты искривились в усмешке удовлетворения, когда дверь комнаты Аски распахнулась и разъярённая девушка широким шагом пошла туда, где «Синдзи» готовил. Снова он попытался закричать, но тело предало его. Он стоял там, вынужденный наблюдать, как ему ломают пальцы и топчут сердце… Она сохраняла самообладание достаточно долго, чтобы отнести поднос на кухню и дойти до лифта, но в тот момент, когда металлическая дверь закрылась, всё рухнуло. Аска сползла по стене лифта, подтянув колени к груди и сжавшись как можно сильнее. Она смутно чувствовала вкус крови, сочившейся из её нижней губы; она кусала её изо всех сил, чтобы не развалиться прямо там. Синдзи действительно верил каждому оскорблению, которое она выкрикивала в его адрес. Он всем сердцем верил, что заслуживает ежедневных психологических пыток, верил всем своим существом, что он никчёмный монстр, насильник, убийца. Это были её любимые фразы, когда она имела с ним дело. Почему он не кричал на неё в ответ? Так сложно было её ненавидеть? Она была ужасным человеком, одни её действия говорили сами за себя. Инструментальность имела некоторые странные последствия для всех; некоторые из менее психически устойчивых «возвращенцев» страдали от ярких флешбэков своей жизни до, во время и после Третьего Удара. Некоторые действительно потеряли способность отделять реальность от вымысла и потеряли себя в своём сознании. Кто-то с такой историей травм, как у неё или Синдзи, очевидно, с большей вероятностью страдал от таких «побочных эффектов». Забавно, как она размышляла обо всех этих вещах, раздумывая об истинных причинах поступков Синдзи, действительно пыталась, но не могла понять его боль. Он был прав, они были одинаковыми, единственная разница заключалась в том, что он пережил гораздо худшее. Вот уже восемь месяцев, восемь грёбаных месяцев, девушка не знала ничего, кроме гнева, отвращения, недовольства. Она ничему не научилась в Инструментальности; она вернулась из-за своей ненависти, а не надежды. Она отвергла Синдзи, когда он попытался достучаться до неё… «Если мне придётся быть с тобой, я лучше умру!» «Всё равно никто обо мне не заботится, так что все просто… умрите…» Динь. Лифт. Чёрт, опять то же самое; увлекаться собственными мыслями было так досадно, она вела себя как сумасшедшая, чёрт побери! Аска распрямилась из своего свёрнутого положения на полу лифта и привела себя в порядок как могла. Она почувствовала влагу на щеке и поняла, что снова плакала. «Чёрт, соберись, Аска. Теперь я должна быть сильной, я должна бороться». Она слегка тряхнула головой, чтобы прочистить мысли, и вышла из лифта в, казалось бы, бесконечные коридоры Геофронта. Хех, из всего, что большие шишки могли сделать с деньгами SEELE, они в первую очередь отстроили эту дыру, не говоря уже о сотнях тысяч, всё ещё живущих в этих уродливых лачугах ООН, нееет, они просто пошли и отстроили это место точно таким, каким оно было, даже если теперь нет ни Ев, ни Ангелов. Рыжеволосая шла домой в тот день, стараясь держать разум как можно более пустым и изо всех сил пытаясь расслабиться. День был жарким, поэтому она была рада своему выбору одежды — летнее платье всегда было отличным выбором для любого случая. Приятный ветерок, но солнце было слишком агрессивным, возможно, придётся нанести оливковое масло на плечи, когда вернётся домой. Она была немного голодна, могла бы пойти и купить что-нибудь в лапшичной или взять мороженое в такой жаркий день. Всё ещё так много обломков повсюду, иногда ей приходилось перепрыгивать через довольно большие камни, и так пусто. Она хотела поговорить с Хикари, возможно, ей удастся позвонить своей единственной подруге в один из этих дней. С упором на звонок — она была недостаточно сильна, чтобы противостоять словам Хикари лицом к лицу, просто недостаточно сильна, пока ещё нет. Когда её разум вернулся в реальный мир, она стояла перед дверью квартиры, уставившись на замок пустым взглядом. Дом не был домом без Синдзи, это место было не чем иным, как пещерой для двух одиноких, нестабильных женщин, где можно было скитаться без их нестабильного мужчины-компаньона. Бывший Третий был тем клеем, что держал их троих вместе, а она была слишком глупа, чтобы понять это. Вздохнув, она достала ключ-карту из маленькой сумочки и открыла дверь, входя внутрь. «Я… дома! Эй, Мисато, ты—» Слова застряли у неё в горле, когда она увидела кареглазую девушку, сидящую за столом с Мисато. Хикари была в квартире, и она выглядела не очень счастливой. О Боже. О нет… Веснушчатое лицо её подруги повернулось к ней с некрасивой гримасой «Аска, нам нужно поговорить». Продолжение следует...