Связь

Кол погрузился в сон как в пучину, и на этот раз вода была теплой, обволакивающей. Изнанка сознания приняла форму старой библиотеки в особняке Майклсонов — той, что в Новом Орлеане. Полки из темного дерева упирались в потолок, пахло воском для паркета, старыми фолиантами и… чем-то еще. Дорогими духами. Цитрон и ирис. Она стояла у высокого окна, за которым бушевала невидимая гроза, отбрасывая на ее лицо вспышки синеватого света. Кайли Гилберт. На этот раз на ней было нечто струящееся, шелковистое — темно-бордовый халат, неплотно подпоясанный, открывавший треугольник нежной кожи у горла и намек на изгиб груди. —Опять ты, — произнесла она, не оборачиваясь. Ее голос был тише, чем в прошлый раз, но в нем все так же звенела сталь. — Настойчивость — не всегда достоинство, Майклсон. Он не ответил. Он просто наблюдал, как она проводит пальцем по корешку старинной книги. Ее движения были медленными, гипнотическими. В воздухе висело невысказанное напряжение, густое, как мед. —Я подумала, — продолжила она, наконец поворачиваясь к нему. Ее глаза, такие же, как у Елены, и такие другие, смотрели прямо, оценивающе. — Если тебе так не терпится быть частью моих снов, ты должен предложить что-то взамен. Что-то… менее унылое. Она сделала шаг в его сторону. Шелк шепотал о ее ногах. Кол почувствовал, как древний, веками дремавший внутри него инстинкт напрягся, заурчал глубоко в груди. Не голод. Не жажда крови. Нечто иное, более сложное и первозданное. —И что же ты предлагаешь? — его собственный голос прозвучал низко, хрипло, будто он давно не пользовался им. Кайли остановилась в шаге от него. Он чувствовал исходящее от нее тепло, слышал спокойный ритм ее сердца — удар, удар, удар. Музыка смертной жизни, такая хрупкая и такая дерзкая в этой близости. — Развлеки меня, — просто сказала она. И это было не приглашение, а приказ. Вызов, брошенный с холодным высокомерием, от которого кровь (та, что еще могла течь) ударила ему в голову. Его рука, движимая силой, превосходящей сознательную волю, поднялась и коснулась ее щеки. Кожа была невероятно мягкой, теплой, живой. Она не отстранилась. Напротив, ее веки приопустились, но взгляд из-под длинных ресниц оставался ясным и все таким же оценивающим. — Ты играешь с огнем, маленькая смертная, — прошептал он, склоняясь ближе. Его губы почти касались ее виска, он вдыхал аромат ее кожи, смешанный с духами. —А ты — не огонь, — парировала она, и ее рука легла ему на запястье, удерживая его ладонь у своей щеки. Ее прикосновение обжигало. — Ты что-то древнее и холодное. Но даже лед может оставлять ожоги, верно? Ее слова растворились в воздухе, когда он, наконец, потерял контроль. Его губы нашли ее губы. Это был не нежный поцелуй. Это было завоевание, утверждение, попытка стереть с нее это вечное высокомерие. Но Кайли не покорилась. Она ответила с такой же яростной, хищной энергией. Ее пальцы вцепились в его волосы, притягивая его ближе, ее тело выгнулось, прижимаясь к нему всей длиной. Шелковый пояс распустился под его ловкими пальцами, и халат бесшумно соскользнул с ее плеч, упав на темный паркет клубящимся бордовым облаком. Она стояла перед ним, озаренная вспышками молний за окном, совершенная и бесстыдная в своей смертной красоте. Ни тени смущения, только вызов в глазах. — Докажи, что ты не скучный, Кол, — выдохнула она ему в губы, и ее имя на ее устах звучало как самая запретная из молитв. Он поднял ее, и она обвила его талию ногами, не отрывая взгляда. Он прижал ее к стене, к холодным деревянным полкам, отчего старые книги задрожали. Его губы скользнули по линии ее челюсти, вниз, к пульсирующей точке на ее шее. Он чувствовал, как под тонкой кожей струится река ее жизни, горячая и сладкая. Инстинкт вампира завыл внутри, требуя вкуса, требуя подчинения. Но это был сон. Его сон. И он хотел не подчинения. Он хотел ее отклика, того, чтобы эта ледяная надменность растаяла в огне. Его прикосновения были точными, опытными, тысячелетним знанием, направленным на то, чтобы свести с ума одного смертного. Он находил каждую чувствительную точку, каждый изгиб и впадину, заставляя ее дыхание сбиваться, а ровное, насмешливое выражение лица наконец дрогнуть. Но даже когда ее глаза потемнели от желания, в них оставалась искра осознанности, тот самый острый, колющий ум, который наблюдал, оценивал, принадлежал ей. — Видишь? — прошептала она, когда его губы скользнули между ее грудей, а ее пальцы снова впились в его волосы, уже не для того, чтобы притянуть, а чтобы удержаться. — Ты можешь быть… изобретательным. Когда захочешь. Ее слова подстегнули его. Он уложил ее на огромный дубовый стол, смахнув со стука томы и пергаменты. Звук падающих книг смешался с раскатами грома. Теперь он нависал над ней, и на миг его охватила дикая, первобытная мысль — вот она, его, беззащитная, теплая, живая, в самом сердце его логова. В тысячелетней тьме его существования. Но затем она потянулась к нему, обвила его шею и притянула к себе для нового поцелуя, глубокого, влажного, полного такой дерзкой самоотдачи, что у него перехватило дыхание. И в этом поцелуе не было страха. Не было благоговения. Была лишь плоть, кровь, вызов и странное, неистовое равенство, которое она, эта стервозная девчонка, установила между ними силой одной лишь своей воли. Когда наконец их тела соединились в яростном, неистовом ритме, вторившем ударам грома за окном, Колу показалось, что он не поглощает, а… живет. По-настоящему. Не как призрак прошлого, а как существо из плоти и желания. Она кричала, но не от страха, а от торжества, впиваясь ногтями ему в спину, оставляя отметины, которые, будь это наяву, зажили бы за секунду. Но здесь, во сне, они горели, как клеймо. Он чувствовал, как все вокруг — библиотека, гроза, сам мир — сужается до точки. До тепла ее тела. До биения ее сердца, которое теперь бешено колотилось в унисон с его собственным, давно замершим. До ее взгляда, в котором высокомерие наконец уступило место чему-то дикому, первозданному и такому же голодному. Он был на краю. На краю чего-то, что он не испытывал веками. И в последний миг, перед тем как волна накрыла его с головой, он увидел, как на ее губах играет та самая, знакомая, надменная усмешка. Кол очнулся с резким вздохом, как будто вынырнув из ледяной воды. Он сидел в своей кровати в полной темноте, но за окном уже гудел предрассветной жизнью. Тело было напряжено, как струна, каждая мышца помнила призрачное ощущение ее кожи, ее тепла, ее хватки. Во рту пересохло, но не от жажды крови. От чего-то другого. Он провел рукой по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. Не от слабости. От ярости. От неистового, всепоглощающего желания. Это был не просто эротический сон. Это было вторжение. Она явилась в его святилище, в его сон, и не только не испугалась, но и взяла верх. Она дирижировала. Она оценивала. И в конце концов, эта ее чертова самодовольная усмешка… Он вскочил с кровати и подошел к окну, сжимая раму так, что дерево затрещало. Первые лучи солнца золотили шпили города. «Развлеки меня», — эхом звучало в его ушах. Она хотела развлечений? Она хотела доказательств, что он не скучный? Ярость медленно, коварно начала превращаться в нечто иное. В холодную, целеустремленную решимость. В азарт. Наяву, в реальном мире, она была всего лишь смертной. Хрупкой. Уязвимой. Она пряталась за спинами Сальваторов, считая себя в безопасности. Но теперь он знал ее вкус. Знал звук ее прерывистого дыхания. Знал вызов в ее глазах. Игра, которую она невольно начала, только что перешла на новый, опасный уровень. И теперь Кол Майклсон играл по-настоящему. И он не остановится, пока не заставит Кайли Гилберт увидеть в нем не скучного призрака, а единственную реальность, которая имеет значение. Пока не стерет с ее губ ту усмешку — не силой, а тем, что она сама, добровольно, отдаст ему все свое высокомерие и контроль в обмен на нечто, что будет стоить целой вечности. Он улыбнулся в сумерки. Охота была объявлена. И на этот раз добыча стоила того.