Связь

Ужас начался не сразу. Сначала это было раздражение. Потом — досада. Теперь же это превратилось в пытку, в изощренный цикл желания и ярости, который повторялся почти каждую ночь. Кол Майклсон, переживший пытки, предательства, столетия одиночества, оказался бессилен перед призраком одной дерзкой смертной. Его собственный разум стал полем боя, а сны — оружием. Он провалился в сон, и сразу же его обступил запах — цитрон, ирис, теплая кожа. Они были в душной оранжерее в его Орлеанском особняке. Влажный воздух обволакивал, как пар. Кайли стояла среди папоротников, в легком, почти прозрачном платье цвета морской волны, которое прилипало к ее бедрам от влажности. Капли конденсата стекали по ее обнаженным плечам. Она не смотрела на него. Она медленно проводила пальцем по широкому листу тропического растения, и этот простой жест был непристойно чувственным. — Ты вернулся, — произнесла она без удивления. — Предсказуемо. Он не мог пошевелиться. Он мог только наблюдать, как она приближается, ее босые ноги бесшумно ступают по каменным плитам. Платье было расстегнуто у горла, открывая ключицы и начало глубокого выреза. Он видел, как под тонкой тканью темнеют очертания ее сосков. — Перестань, — выдавил он, и голос его звучал чужим, хриплым от напряжения. — Перестать что? — она остановилась в сантиметре от него. Ее дыхание, теплое и ровное, касалось его губ. — Это твой сон, Кол. Твое подсознание. Твои… желания. Ее рука скользнула вниз, легла на его живот, чуть ниже пряжки ремня. Прикосновение обжигало даже сквозь ткань. Каждая клетка его древнего тела взвыла в ответ. —Я не желаю тебя, — солгал он сквозь стиснутые зубы. — Ты — насекомое. Надоедливая мушка. Она рассмеялась, и звук этот был похож на звон хрусталя, разбивающегося о камень. Ее пальцы нашли застежку его брюк. —А это что? — прошептала она, сжимая его через ткань, твердого, как камень, отчаянно пульсирующего. — Это тоже ненависть? Похоже на отчаянную, тысячелетнюю тоску. И мир вокруг поплыл. Он прижал ее к стеклянной стене оранжереи, и холодное стекло встретилось с ее горячей кожей. Платье соскользнуло с одного плеча, и он приник губами к обнаженной линии ключицы, потом ниже, к верхушке груди. Он не пил — это было бы слишком просто, слишком обыденно для этого сна. Это было о другом. О голоде, который пожирал его изнутри. Она выгнулась, подставляя шею, и ее пальцы вцепились в его волосы, нежно и жестоко одновременно. —Да, вот так, — выдохнула она, и в ее голосе не было уступки, только властное одобрение. — Наконец-то ты перестаешь бороться с неизбежным. Он вошел в нее резко, без подготовки, и она вскрикнула — коротко, резко, и это был не крик боли, а крик триумфа. Движения его были яростными, почти разрушительными, как будто он пытался сломать не ее, а самого себя, этот сон, эту слабость. Но с каждым толчком петля желания затягивалась туже. Она отвечала ему с той же дикой энергией, ногти впивались ему в спину, зубы вонзались в его плечо, не разрывая кожу, но оставляя обещание боли. Влажность оранжереи превратилась в липкий пот на их телах. Звуки были непристойными: хлюпающие, стонущие, прерывистое дыхание. Он смотрел в ее глаза, и в них не было ни страха, ни любви. Только темное, пьянящее удовольствие и… насмешка. Все та же насмешка. — Ты мой, в этом сне, — прошипела она ему в губы, обвивая его ногами туже, принимая его глубже. — Ты принадлежишь этой иллюзии. И ты будешь возвращаться снова и снова, потому что настоящая я никогда не позволю тебе даже прикоснуться. И он знал, что это правда. Это была самая горькая часть пытки. Осознание, что все это — лишь тень, созданная его собственным унижением. Оргазм накатил на него внезапно и сокрушительно, как волна, вырывая из груди низкий, животный стон, полный не удовольствия, а отчаяния. Мир на миг вспыхнул белым светом. Кол очнулся с резким всхлипом, как утопающий. Он лежал на спине, грудь вздымалась, а простыня под ним была холодной и мокрой. Белье прилипло к коже. Он был возбужден до боли, каждый нерв звенел, требуя продолжения, завершения, которого в реальности не могло быть. Сдавленное рычание вырвалось из его горла. Он вскочил с кровати и с силой швырнул тяжелый прикроватный столик через всю комнату. Дерево разлетелось вдребезги об стену. Но это не помогло. Физическое насилие не могло унять насилие, творившееся у него в голове. Он прошел в ванную и включил ледяную воду, пытаясь смыть с себя призрачное ощущение ее кожи, ее запаха, ее хватки. Но воспоминание было вшито в плоть глубже, чем любая рана. Сны видоизменялись, становясь все более изощренными в своей жестокости. Иногда они были в библиотеке, и он был прикован к креслу, не в силах пошевелиться, пока она, одетая лишь в его собственный камзол, читала ему вслух отрывки из его долгой, кровавой истории, насмехаясь, а потом садилась на него, медленно, мучительно, доказывая свою власть. Иногда они были в лесу, и он гнался за ней, как зверь, а она, смеясь, ускользала, оставляя на ветках лоскуты своей одежды, пока он не настигал ее у ручья, и борьба превращалась в стремительное, безжалостное соистие на холодных камнях. Каждое утро он просыпался с одним и тем же: с тлеющей яростью, с неутоленной физической болью и с жгучим стыдом. Его, бессмертного первородного, самого старого и могущественного из вампиров в этом городе, сводила с ума обычная девчонка. И не потому, что он любил ее. Нет. А потому, что она, даже будучи призраком, умудрялась унижать его. Делать его рабом его же собственных, самых низменных инстинктов. Он стоял, опершись ладонями о раковину, и смотрел на свое отражение в зеркале. Глаза горели вампирским золотом, не от голода, а от неистовства. От бессилия. «Докажи, что ты не скучный, Кол», — эхом звучал в его голове ее голос. Она доказала. Она превратила его существование в ад. В циклическую пытку желанием, которое не имело выхода. Но где-то в глубине этого ада, сквозь ярость и унижение, пробивался иной, холодный, как сталь, стержень. Если это была игра, то он еще не сделал свой ход. Если это была охота — он еще не выпустил когти. Она думала, что контролирует ситуацию, потому что владела его снами? Она думала, что в безопасности в реальном мире, за своей стеной высокомерия и защиты Сальваторов? Он выпрямился, стиснув челюсти. Влажные сны были слабостью. Но они же указали на цель с беспощадной ясностью. Хватит страдать в иллюзиях. Пора принести этот огонь в ее реальность. И посмотреть, сможет ли она так же насмехаться, когда ее холодное высокомерие столкнется с настоящим, живым Колом Майклсоном, который больше не намерен довольствоваться снами. Пытка сновидениями подходила к концу. Начиналась настоящая погоня.