Юбилейный клиент

— Ты мне весь салон испачкаешь! — ворчал голос над ухом. — Это натуральная кожа, между прочим! Я сидела, завернутая в чей-то дорогой пиджак, на коленях у того, кого назвали Пиксиу. Мы ехали в... «железной коробке». Слово «машина» вертелось на языке, но казалось каким-то неестественным, громоздким. Зачем называть это машиной, если это просто «штука, которая везет»? За окном мелькали огни. Раньше я бы сказал: «Красивый боке», «Неоновая палитра», «Плохая композиция кадра». Я ведь был художником. Я учился этому годами. Перспектива, светотень, анатомия... Я посмотрела на мелькающий фонарь. Желтое пятно. Просто желтое пятно. Я попыталась вспомнить, что такое «золотое сечение». В голове была тишина. Термин исчез. Вместе с ним исчезла и та липкая, ноющая боль в груди — боль от того, что я бездарность. «Я не умею рисовать», — подумала я. И тут же: «А зачем мне рисовать? Я хочу есть». Это было невероятное облегчение. Словно с плеч сняли мешок с камнями. Больше не надо никому ничего доказывать. — Мы приехали, — сказал спокойный голос (Сыбусян?). Меня вынесли наружу. Дом. Большой, старый, пахнущий магией и благовониями. Номер 1031. Цифры я пока узнавала, но они уже ничего не значили. Просто закорючки. Мы поднялись наверх. Дверь открылась, и меня обдало волной тепла и запахами жилья. Здесь пахло чаем, старой бумагой и чем-то сладким. — О, вы принесли ужин? — раздался веселый голос. К нам подлетел парень с белыми волосами и... крыльями? Ангел? — Линн не разрешит это есть, Нил, — отрезал Пиксиу, проходя в гостиную и плюхая меня на диван. Диван был мягким. Я вцепилась когтями в обивку, инстинктивно пытаясь удержаться. — Это инвестиция. Цилинь. — Цилинь? — Ангел (Нил?) наклонился ко мне. Его глаза были огромными и добрыми. — Какая маленькая... И грязная. — В ванну её, — скомандовал Пиксиу. — И осторожно, она чихает огнем. Я уже поплатился брюками. Меня потащили в белую комнату с блестящими штуками. Шум воды. Пар. Когда меня опустили в теплую воду, я запаниковала. Вода! Утону! Я забила лапами, поднимая брызги. — Тише, тише, — чьи-то руки (кажется, Сыбусяна, они были мягкими, как ткань) удерживали меня. — Это просто вода. Тебе нужно согреться. Он начал намыливать меня чем-то пахучим. Пена. Пузырьки. Я смотрела на пузырьки. Один из них лопнул. Чпок. Вместе с этим звуком лопнуло еще одно воспоминание. Универ. Моя комната. Компьютер. Я помнила, что проводила там много времени. Но что я там делала? «Игры...» — слово всплыло и тут же утонуло. Рейды, кланы, чаты. «Танк», «Хил», «ДД». Эти понятия превратились в бессмысленный шум. Я забыла правила. Забыла, как нажимать кнопки. Забыла азарт победы и горечь поражения в виртуальном мире. Осталось только смутное чувство, что я смотрела в светящийся квадрат. Зачем? Глупость какая-то. Теперь важна была только теплая вода и руки, которые чесали за ушком. — Мурр... — вырвалось у меня. Я не хотела мурлыкать, но это произошло само собой. Это было приятно. — Смотри-ка, ей нравится, — усмехнулся Пиксиу, заглядывая в ванную. — Отмылась? Ого, да она голубая! Редкий окрас. Точно принесет кучу денег. Меня вытащили, завернули в пушистое полотенце и начали тереть. Я превратилась в пушистый шар статики. Шерсть высохла и распушилась. Я чувствовала себя легкой, как облако. Меня принесли на кухню и поставили перед миской. В ней было что-то теплое, пахнущее молоком и травами. — Ешь, — сказал Сыбусян. — Тебе нужно набраться сил. Я лакала жадно, разбрызгивая капли. Пока я ела, мой взгляд упал на стену. Там висел календарь с какими-то пейзажами. «Украина...» — мелькнуло в голове слово. Что это? Название еды? Имя демона? Нет, это место. Место, где было... холодно? Громко? Я попыталась вспомнить свой родной город. Улицы, по которым ходил в школу. Парк. Но в памяти всплывали только серые пятна. Как будто карту залили чернилами. Война. Ракеты. Я знала, что это страшно. Но почему это страшно? Громкие звуки — это плохо, это я понимала. Но слово «политика», «страна», «патриотизм», «ненависть» — все это исчезло. Сложные человеческие концепции рассыпались в прах. Остался только инстинкт: громко = прячься. Тихо = ешь. Я доела кашу и сыто рыгнула. Огонек на этот раз не вылетел, только облачко дыма. — Культурная, — хмыкнул Пиксиу. — Ладно, пусть спит в коробке у меня в комнате. Не хочу, чтобы удача разбежалась по дому. Меня положили в коробку с мягкой подстилкой. Рядом лежало что-то золотое — кажется, слиток. Он холодил бок, но это было приятно. Я свернулась калачиком. Перед сном я по привычке попыталась что-то сказать. Попрощаться. С кем? «Ма...» — начала я. Мама. Женщина, которая... которая... Я не могла вспомнить, что она делала. Кормила? Ругала? Её образ стал прозрачным, как призрак. Я больше не чувствовала вины перед ней. Я больше не чувствовала обиды. Кто такие родители? Это те, кто дает еду? Ну, теперь еду дает этот рогатый в костюме и тот спокойный в халате. Значит, они родители? Логика зверя была простой и беспощадной. Прошлое, не имеющее отношения к выживанию здесь и сейчас, отсекалось скальпелем забвения. Я глубоко вздохнула, выдохнув струйку теплого дыма. Я — Цилинь. Меня зовут... никак пока не зовут. Я сыта. Я в тепле. И мне впервые за долгое-долгое время — а может, и вообще впервые — было абсолютно спокойно. Человек по имени Артём умер сегодня во второй раз. На этот раз тихо, без взрывов, растворившись в теплой воде и молочной каше.