Юбилейный клиент

Утро в квартире 1031 началось с крика. — Пи Сю! Какого черта?! — голос был строгим и звонким. Я открыла глаза. Я лежала в коробке, устланной шелковым платком (видимо, Пи Сю расщедрился). Надо мной нависал ангел. Настоящий, с нимбом и крыльями, только в розовом фартуке и с половником в руке. Это был Линн. — Ты притащил в дом грязное животное! — Линн указал на меня половником. — У нас и так места мало! Абу спит в шкафу, Нил вечно водит своих демонов, а теперь еще это? — Это не животное, Линн! Это инвестиция! — Пи Сю, тот самый дракон в дорогом костюме, который меня нашел, лениво попивал кофе. — Это Цилинь. Девочка. Она приносит удачу. Я сегодня нашел на улице десять юаней, пока шел в туалет. Это работает! Я потянулась. Тело затекло, но было теплым. Я зевнула, и маленький язычок пламени лизнул край коробки. Картон начал тлеть. — О боже! — Линн взмахнул рукой, и струя воды потушила огонь (и меня заодно). — Она еще и пожароопасная! Я отряхнулась, разбрызгивая воду. Мне было обидно. Я хотела сказать: «Эй, полегче, я вообще-то был человеком! Я закончил художку!». Я открыла рот. — Мя... кхх... Уа! — вырвалось что-то среднее между мяуканьем и лаем. Слова. Я забыла слова. Я знала, что хочу выразить возмущение. Я помнила концепцию речи. Но как складывать звуки в смыслы? «Художка»... Что это? Это место, где дают еду? Нет. Это место, где... рисуют? А что такое рисовать? Водить палкой по бумаге? Зачем? Смысл моей прошлой профессии исчез за долю секунды. Я просто перестала понимать, зачем люди тратят время на создание картинок, если их нельзя съесть. — Ну же, ешь, — Пи Сю помахал перед моим носом золотой монетой. — Это чистейшее золото, 999 проба. Если ты настоящий Цилинь, для тебя это как стейк средней прожарки. Я сидела на диване, завернутая в полотенце, и смотрела на блестящий кругляшок. В голове щелкнул старый, ржавый переключатель. «Деньги». Это слово раньше вызывало спазм в желудке. Деньги — это то, чего вечно не хватало. «Трусы себе купить не можешь», — голос матери всплыл в памяти, но он был каким-то... плоским. Как будто я слушала радиопередачу на чужом языке. Я помнила, что из-за этих бумажек и железок люди убивали друг друга. Я помнила, как стыдно было просить у родителей на проезд. Как унизительно было считать копейки в супермаркете. Я понюхала монету. Она пахла не металлом. Она пахла силой. Теплой, густой, сладкой энергией. Мой желудок предательски заурчал. — Давай, инвестиция моя, — подбадривал Пи Сю, и в его глазах крутились значки юаней. — Покажи папочке прибыль. Я открыла рот и осторожно куснула золото. Оно оказалось мягким, как шоколад, и тут же растаяло на языке, наполнив тело приятным жаром. Вкус был божественным. Вместе с этим вкусом исчезло понятие «цена». Я забыла, что такое «дорого». Я забыла, что такое «экономить». Зачем экономить еду? Еда либо есть, либо её нет. Сложная человеческая концепция финансовой зависимости, которая душила меня годами, растворилась в золотом послевкусии. Я просто хотела ещё. — Жрет! — торжествующе завопил Пи Сю. — Нил, ты видел?! Она жрет золото! Я стану миллиардером! Мы откроем ферму! — Никакой фермы! — в комнату вошел Линн. Он был в фартуке и резиновых перчатках, выглядел сурово, как хирург перед операцией. — И хватит кормить ребенка металлоломом, у нее несварение будет. Ей нужны нормальные витамины и уход. Линн подошел ко мне и решительно взял на руки. Я инстинктивно сжалась. «Сейчас будут бить», — мелькнула мысль. Это был рефлекс. В той жизни, если ко мне подходили с таким серьезным лицом, это значило, что я что-то сделал не так. Не выучил урок. Не помыл посуду. Не стал тем, кем хотели родители. «Ты бесполезный», — прошелестел в голове призрак материнского упрека. — «Почему ты такой похуист? У тебя нет своего мнения!» Я зажмурилась, ожидая крика или шлепка. Я втянула голову в плечи, готовясь защищаться... или терпеть. Но вместо удара я почувствовала теплую, влажную ткань. Линн начал протирать мне мордочку влажной салфеткой. Осторожно, методично, стирая остатки грязи и золотой крошки. — Ну чего ты дрожишь? — голос Линна был строгим, но в нем не было злобы. Только усталая забота. — Ты вся липкая. И глаза гноятся. Нил, принеси капли! — Бегу! — отозвался Нил, спотыкаясь о свои же ноги. Линн продолжал меня чистить. Его движения были уверенными. Он поднял мою лапу, осмотрел когти. — Подстричь надо, — пробормотал он. — И вычесать. Запустили тебя... Я открыла глаза. Надо мной склонилось лицо ангела в очках. Он не требовал от меня быть «нормальным». Он не спрашивал, почему я не гуляю на улице. Он не упрекал меня за то, что я существую. Он просто заботился. В этот момент образ моей настоящей матери — учительницы, которая вечно «пихала» меня куда-то — треснул и осыпался, как штукатурка. Зачем мне помнить ту женщину, которая заставляла меня чувствовать себя ничтожеством? Вот этот ангел с тряпкой — он лучше. Он безопаснее. Я почувствовала, как из груди уходит огромный, тяжелый ком. Ком вины. Вины за то, что я не оправдал надежд. Вины за то, что я был «тупым», «затворником», «ошибкой». Зверю не нужно оправдывать надежды. Зверю нужно быть чистым и сытым. Я подалась вперед и неуклюже, шершавым языком лизнула Линна в щеку. Линн замер. Пи Сю присвистнул. — Ого, Линн, ты, кажется, стал мамочкой. Линн покраснел, но не оттолкнул меня. — Просто соблюдаю гигиену, — буркнул он, но я почувствовала, как его руки стали еще бережнее. Я уютно устроилась у него на руках. Имя «Артём»? Забыто. Профессия «художник»? Стерта. Родители, школа, универ, война, страх, депрессия? Все это превратилось в белый шум. Я знала только три вещи: Золото — это вкусно. Ангел в очках — это безопасно. Я хочу спать. Я зевнула, выпустив маленькое колечко дыма, и провалилась в сон, где не было ни ракет, ни обид, только бесконечное поле из мягких подушек и вкусных монеток. Человеческая часть меня умерла окончательно, уступив место чему-то новому, простому и счастливому.