Не смей исчезать.

Кабинет школьного целителя — а может, психолога, Гарри так и не уловил разницы — пах пылью, старой бумагой и приторной сладостью успокаивающего зелья, стоявшего нетронутым на краю стола. Воздух был неподвижен, тяжел, будто выдохнутый кем-то очень усталым и забытый здесь неделю назад. За окном, замутнённым дождевыми потёками, клубился сырой октябрьский день. Снизу, с газона, доносился сдавленный гул молодых голосов, взрывы смеха — звуки, просачивавшиеся сквозь толстое стекло словно из-под воды: искажённые, чужие, лишённые смысла. Гарри сидел в слишком мягком кресле, чувствуя, как его спина медленно в него проваливается. Он механически произносил слова, которые от него ждали. Губы двигались сами собой, выстраивая привычные, правильные фразы. — Да, — голос его звучал ровно, монотонно, будто он читал по чужой шпаргалке. — Справляюсь. Нормально сплю. Почти. Целитель — миловидная ведьма с мягкими глазами и браслетом из целебных кристаллов на запястье — кивала, водя пером по пергаменту. Чернила оставляли аккуратные, округлые строчки. Она записывала «прогресс». — Кошмары? — спросила она, и в её голосе была профессиональная, отстранённая нежность. — Нет, — солгал Гарри. — Почти прошли. Иногда ещё снятся… ну, вы понимаете. Но редко. Он видел, как её перо выводило: «Пациент демонстрирует положительную динамику, адаптируется к мирной жизни». И наблюдал за этим процессом со стороны, как будто это происходило не с ним, а с кем-то другим — с персонажем по имени Гарри Поттер, Победителем, Героем, Юношей, Который Выжил И Теперь Должен Быть Счастлив. Он играл эту роль. Играл безупречно. Каждый жест, каждое слово было тщательно отрепетировано, выверено, лишено живого трепета. Он был куклой, а нити его желаний и страхов будто перерезали одним махом — и теперь он лишь изображал движения, подражая памяти о том, каким он был когда-то. Его взгляд снова уплыл к окну. Там, внизу, группа студентов седьмого курса что-то праздновала. Один парень подбросил в воздух волшебный фейерверк, и он рассыпался искрами, похожими на золотых рыбок. Девушка рядом закинула голову и смеялась — Гарри видел, как напряглись мышцы её шеи, видел оскал белых зубов, но звук смеха до него не долетал. Только глухой, бубнящий гул, словно из соседней, наглухо запертой комнаты. Он не чувствовал к этой сцене — к этому смеху, к этому солнцу, пробивающемуся сквозь тучи, к самой этой жизни — ровным счётом никакого отношения. Будто смотрел на ожившую картину в раме. Красиво. Динамично. Совершенно бессмысленно. Между ним и миром выросла стена — не из камня, а из прозрачного, холодного, невероятно толстого стекла. Он был по одну сторону — в тишине, в вакууме, в полной, оглушающей тишине собственного черепа. А жизнь — вся эта суета, эмоции, связи — кипела по другую. Он мог наблюдать. Не более. — Вы рады, что всё позади? — голос целительницы вернул его в кабинет. В её глазах плескалось искреннее, тёплое сочувствие. Она так хотела помочь. Гарри натянул на лицо улыбку. Небольшую, скромную, соответствующую моменту. Точный угол подъёма губ. Лёгкий прищур, чтобы появились лучики у глаз. — Да, — сказал он, и слово прозвучало как выдох, как окончание длинной и утомительной фразы. — Рад, что всё кончено. Перо снова заскрипело. «Выражает удовлетворение итогом войны, смотрит в будущее с оптимизмом». Он думал о том, что «кончено» — это странное слово. Оно не означало «зажило». Оно означало лишь, что нож больше не вонзается в плоть. Но рана-то осталась — огромная, зияющая пустота, куда засасывало все чувства, все цвета, все звуки. И он стоял на её краю, смотрел в эту черноту и изображал человека, который идёт по зелёному лугу под солнцем. Сеанс подошёл к концу. Он поднялся, поблагодарил тем же ровным, вежливым голосом, вышел в коридор. Дверь закрылась за его спиной с тихим щелчком, отрезав его от уюта кабинета, от запаха пыли и притворной заботы. Коридор Хогвартса был полон света, голосов, движения. Студенты толкались, спешили на занятия, кричали друг другу через головы. Кто-то окликнул его: «Гарри! Привет!» Он кивнул, улыбнулся той же натянутой, безопасной улыбкой, сделал вид, что торопится. Его ноги несли его вперёд сами, обходя знакомые повороты, минуя шумные гостиные. Он был призраком в собственной жизни — бесшумным, бесплотным, неосязаемым. Он проходил сквозь стены людской радости, сквозь волны их печали, не задевая и не задеваясь. Он был тенью, отбрасываемой ярким, но давно погасшим светом. В голове стучала одна-единственная, монотонная мысль: Я должен был вернуться сюда. Я должен был всё исправить. Я должен был почувствовать что-то. Но внутри была только тишина. Глухая, бескрайняя, снежная равнина, где ветер выл на одном ноте, и не было видно ни конца, ни края. Он не знал тогда, что совсем скоро — уже завтра, на следующей лекции — его взгляд зацепится за другого призрака. И эта встреча станет не спасением, а падением в ещё более глубокую бездну. Но в тот момент, спускаясь по мраморной лестнице, чувствуя, как каменные ступени впитывают тепло его шагов, Гарри Поттер был уверен лишь в одном: самое страшное — война — позади. Он ещё не понимал, что самые тёмные битвы всегда происходят в тишине. И самые опасные тюрьмы строятся не из камня, а из собственных, невысказанных демонов.