Альманах человеческих изъянов

      Ночью он не вернулся домой, попросив у Шедоу Милка остаться до утра на его самодельной кровати из грохочущей койки. Тот хотел разговорить Ваниллу, попробовать предложить очередную сделку, но никакие попытки не увенчались успехом. Пришлось с неохотой бросить "так уж и быть" перед уходом. Завтра их снова ждёт смена, а клюющий носом напарник вряд ли сможет исполнять свои обязанности. Согласиться поделиться ночлегом было в интересах Милка.       До того, как Пьюра окончательно отрубило, он всё время наблюдал за разворачивающейся жизнью по ту сторону стекла. В первые дни они вели себя очень скованно, не разговаривали друг с другом, а за такое небольшое количество времени успели стать дружной семьёй. Мужчина смотрел на них, подперев голову, чтобы хоть как-то отвлечь себя от самобичевания, к которому возвращался неосознанно раз за разом. Сначала он считал годы, которые провёл, мечтая о совместном будущем с Лили, как много приятных и добрых девушек пытались завязать с ним серьезные отношения, как много шансов с другими он упустил. Это глупо, это ужасно глупо, и только сейчас Ванилла понял, что сам же и загубил свою жизнь, проводя всю молодость в личной утопии. Мир казался таким ярким, прекрасным, полным перспектив и возможностей. Гораздо лучше, чем реальность.       Здесь далеко не каждый раз отвечали добром на добро, бескорыстное желание помочь принимали за желание наживы, а те, кого он любил и помнил, лишь изредка вспоминали о нём.       Как тяжело было без своей квартиры. Ванилла всегда старался выжимать из себя счастье до последнего, а сейчас он был совсем убит: как в таком виде он может заявляться на порог друга? Как он будет объяснять, почему чувствует себя так ужасно, как будет просыпаться на следующие дни? Мир рухнул. Казалось, что больше некуда податься, что он загнан в угол, и что, как ни странно, но единственный, перед кем он может показаться в таком уязвимом виде – это Шедоу Милк, тот, кто точит зуб на его ключ, кто больше всего закрыт под лживыми одеяниями. Да, учёный пытается набиться к нему в друзья, но ясно почему! А вот зачем Баттер Ролл пытался отравить Ваниллу... нет, он об этом даже думать не хочет.       А наутро голова всё так же болит. Болит шея, поясница, всё тело, потому что мягкий матрас был удобнее накрытой простынёй койки. Он проснулся из-за того, что у пациентов включили свет. Настало время для утреннего сбора анализов, а значит совсем скоро пробирки отдадут в лабораторию. К тому времени должен успеть прийти напарник.       О новой встрече с Лили он пока ещё не думал. Снова откладывать на будущее, которое совсем не хочется поддаваться попыткам вписать его в чёткие грани, умудряется каждый раз полностью утечь сквозь одну крошечную щель. Как набирать воду в решето – бессмысленно, долго, глупо. А Ванилла на самом деле был совсем ребёнком в этом плане, потому что слепо верил в "завтра будет лучше".       – Проснись и пой! – Слишком резко и неожиданно вваливается Милк, чуть ли не вышибая дверь ногой. Стены и вправду были очень толстыми, раз до сюда звуки из лаборатории никогда не доносились.       Ванилла поворачивается к нему, щурится, сонно трёт глаза, узнав учёного не только по голосу и размашистым движениям, но и по синему пятну на голове. Точно он.       – Честно, не думал, что ты реально проторчишь тут всю ночь. Я даже пришёл пораньше! Чтоб поймать тебя, врунишка. А ты, тц, даже в таких мелочах правильный.       Он копошится на столе, катается на стуле от одного края к другому, отталкиваясь ногой от стены, пока всматривается в показатели на приборах. Компьютер автоматически делал отметки по таймеру, что в разы упрощало их задачи. Ванилла вообще очень любил вычислительную технику, относился к ней с уважением и благодарностью, искренне верил, что если не забывать с человечностью относиться к железякам, то они никогда и не восстанут. Они тоже делают свою работу, ведь надёжные и расчётливые люди – на вес золота, а требовались они практически везде. А может это просто внутреннее желание заботиться обо всех и о всём, которое он бессознательно переносил даже на механизмы.       – О, вот за этим товарищем надо приглядывать, который четвёртый по номеру. Э? Ты вообще со мной разговаривать собираешься? – Шедоу запрокидывает голову, недовольно смотря на напарника, а тот встаёт на ноги и идёт к столу, чтоб забрать свои очки.       – Прости. Доброе утро. Спасибо, что разрешил тут переночевать.       – Пфф, на хлеб не намажешь. За тобой должок.       – Хорошо. – Кивает Пьюр, пытаясь вспомнить последнюю работу, которую он выполнял.       И удивляется, когда осознаёт, что снова частичку из его памяти будто бы вырезали – не вырвали, а именно аккуратно достали лоскуток, оставив на прошлом месте совсем незаметное затемнение. В голове всё перемешалось в кашу, в липкое вязкое тесто, в котором мужчина барахтался, погрязая всё глубже, глубже, и...       Лили сказала, что она замужем. Шедоу сказал, что Баттер Ролл травил его хлороформом. А ещё он говорил про то, что ему резко отшибло память. Он, конечно, склонен всё драматизировать, но была ли его амнезия настолько серьёзной? О! Вчерашние препараты для поддержки состояния пациентов. Если Пьюр вспомнит, где их оставлял, то он может предложить напарнику принять один образец – экспериментальный, но уже неплохо показавший себя на практике. Лучше, чем мучиться от боли и дальше.       Вообще-то, Дарк Энчантресс не давала на это разрешения. Он всего-то занимается тем, что убирает симптоматику. Дозировка не такая, чтобы можно было как-то навредить пациентам или заметить пропажу этих миллиграммов. Зато Ванилла замечает пропажу нескольких крупиц чести и достоинства: наставники им бы точно не гордились.       – Ты поговорил с Баттер Роллом? – Вдруг со спины подкрадывается учёный, выжидавший момент, когда Ванилла глубоко погрязнет в своих мыслях. Это приносило ему удовольствие, давало ощущение того, что он держит напарника под контролем.       Тот, в свою очередь, это прекрасно понимал. Понимал, что Милк – главный, но руководить процессом он не может так же хорошо. Беллфлауэр говорила, что работа начала идти гораздо быстрее, когда Ваниллу поставили помощником в этом исследовании.       – Нет, – мотает головой мужчина, поправляет сползшие от движения очки. – Что я ему скажу?       – Тц, верно. Такой себе из тебя дипломат. – Милк смотрит на него надменно, будто бы ничего другого и не ожидал.       – Почему?       – Так если бы был хорошим – не валялся бы тут всю ночь в слезах и соплях, – насмешка укалывает слишком больно, Пьюр стыдливо опускает глаза. Правда, это было непрофессионально. – Что ты там своей подружке наговорил? А?       – Давай, кхм, займёмся работой. – Он отодвигает от себя напарника, бежит к рабочей зоне и пялится в стол, пытаясь найти, чем же таким себя занять, чтобы не возвращаться к этому.       А Шедоу ликовал, потому что ударил в слабое место.       – Эх, горе-Ромео! Отшили тебя, бедолажка, – он громко вздыхает, хватается за сердце, делает вид, что плачет – настоящее представление в погорелом театре. – В который раз это у тебя, м? Что такого ты говоришь девушкам, что они бегут от тебя прочь аж целых тридцать лет подряд?       Учёный оплетал его, словно змея, прижимал шеей к самой щепетильной на данный момент темой, будто бы стараясь пристыдить на глазах у тысячи людей. Вот его синие волосы там – вот уже тут, и пусть Пьюр сосредоточен на пустых немытых пробирках, боковым зрением уловил сигнал о том, что сейчас его начнёт укачивать. Нет никакого желания продолжать этот разговор, щёки горят от осознания того, что уже несколько минут он стоит, проглотив язык. Со стороны до боли унизительное зрелище.       – Как пойдёшь с кем-то на свидание – зови, я буду за соседним столиком наблюдать за представлением. Нет, ну надо же! Ха-ха-ха!       И тут Ванилла не выдерживает и шлёпает его по губам методичкой, валявшейся среди грязной посуды. Он удивляется сам себе – это было очень импульсивно и... жестоко! Кто знает, какая гадость проливалась на том месте?       – Иу, – пострадавший не обижен, наоборот, он только больше повеселел. Что бы Ванилла не сделал, тот всегда найдёт повод посмеяться над его действиями. – Не переживай ты так, и на твоей улице будет праздник!       – Спасибо за беспокойство, – Вежливо кивает Ванилла. – Но нужно работать.       Шедоу закатывает глаза и тащится вслед за мужчиной. Но с Баттер Роллом действительно нужно поговорить, пусть и всю уверенность из Пьюра выбили, как из пыльного ковра. А ещё сегодня был контрольный день для всех пациентов. Уже завтра они приступят к следующему этапу экспериментального лечения.       А руководителя даже видеть не хотелось. Его стеклянный взгляд порой казался неживым, будто он – оживший труп, робот, но точно не живой человек. Как-то раз Ванилла даже позволил себе наглость спросить, всё ли в порядке, а в ответ Баттер лишь отмахнулся: «Побочное действие от лекарств». Лезть в его медкарту было уже слишком. Может ли он снова отвести тему так, что поставит своего подчинённого в неловкое положение? Вполне может быть. Может, стоит попросить…       Шедоу уже успел сбегать за контейнером с пробирками, наполненными кровью, поставил их на стол. Он напевал себе что-то под нос, щёлкал на кнопки нужных аппаратов. Неужели чужие страдания настолько сильно его веселили? Чтобы попросить его поболтать с руководителем и передать слова того без искажения, придётся предложить что-то действительно цепляющее его внимание. Ванилла вздыхает, думая о том, что нет смысла воротить нос от грязных дел. Хватка, которой он крепко держался за свои идеалы, начинала ослабевать всё больше. Грех обязательно накажет грешника, а Пьюр будет этого смиренно ждать.       – Это все образцы? Почему ты не забрал мочу? – Мужчина подходит к контейнеру, который Милк оставил на столе, надевает чистую пару перчаток и пересчитывает пробирки с кровью. Три штуки на каждого пациента. – Соулджем мог осесть у них в почках.       – Фу, если тебе надо – ты и собирай. Я, между прочим, учёный со степенью. Я не собираюсь опускаться до лаборанта и рассматривать чужие экскременты. – Он брезгливо кривится, обернувшись на Пьюра через плечо.       – Шедоу, ты же сам говорил, что он застрял в твоём спинном мозге. Значит ли это, что часть этого вещества неорганическая? Это не есть хорошо.       Шедоу надевает на лицо маску, выкладывает перед Ваниллой кучу пустых пластиковых пробирок и автоматический дозатор. По крайней мере, теперь не видно его насмешливой улыбки.       – Что бы ты без меня делал! Это нечто проходит гематоэнцефалический барьер, не забыл? Оно не может оседать, как песочек в почке.       Точно. Ванилла хлопает глазами и одними губами произносит «спасибо», после чего тоже надевает маску. Сначала Милк пытался свалить на напарника больше работы, но теперь они без пререканий делят пробирки поровну. Почти поровну, но вряд ли помещение пробирок в центрифугу является большой работой.       – Шедоу, – зовёт Пьюр спустя пять анализов крови, показавших почти идентичные результаты. Никаких осложнений не было, показатели заметно улучшились с того момента, как пациенты попали под наблюдение. Единственное, что смущало – повышение эозинофиловпри отсутствии повода для увеличения показателя. – Я могу тебя о кое-чём попросить?       – Смотря что я получу взамен.       Ванилла делает глубокий вдох. Он готовился к этому морально, пропуская мимо глаз некоторые значения, выведенные анализатором, возвращался к ним, но всё равно никак не мог осознать наличие некоторых расхождений. Быть может, это ужасно, неправильно, Пьюр во век себе этого не простит, но, если это единственный способ заполучить расположение Шедоу… Приблизиться к тому, чтобы тот прекратил высказывать свою неприязнь в вылетавших из него оскорблениях, чтобы действительно был на стороне своего напарника, а не просто преследовал свои цели – это оправданный риск.       – Ты не мог бы… поговорить с Баттер Роллом за меня? Я буду рядом, просто вне поля зрения… Вы, кажется, очень честны друг с другом.       Половина лица учёного всё еще скрыта под маской, а по одному лишь взгляду тяжело понять, о чём он сейчас думает. Он меняет позу, опирается боком о рабочий стол, плечом нажав на какую-то кнопку. Бог знает, что сейчас творится у него в голове. А может и тот не в курсе – Ванилла ни капли не удивится.       – Хм, хм-м-м, – мычит он, щурится, смотрит прямо на напарника. – Не обещаю, что это будет в скором времени, но-о-о…       – Знаю. Проси, что хочешь, но в пределах разумного… – Ванилла готов к тому, чтобы тот попросил вколоть ему Соулджем. Тем более, когда показатели пациентов были достаточно хорошими, чтобы рискнуть и вновь попробовать дать Милку облегчить свои страдания. Он готов дать ему оставшийся образец для поддерживающей терапии, более того – он знал, что отдаст его учёному.       – Оставайся со мной на ночное дежурство. Знаешь, я тоже не особо доверяю начальству, когда они ставят меня одного во время судной ночи. Опять же свалят вину, если что случится?       Пьюр вскидывает брови, молчит, совершенно не ожидавший такой пустяковой просьбы. Чтобы не выглядело слишком подозрительно, он просто припасёт своё предложение. Неужели Шедоу просто боится, что его приступ на ночной смене повторится вновь?

***

      Уже совсем скоро пройдёт целый месяц с момента выхода на эту должность. Месяц? Ванилла не помнит, когда подписал свой смертный приговор, но календарь говорит, что через пять дней настанет следующий месяц. Погода же говорила об обратном, утягивая ток времени туда, откуда он шёл. Наверное, месяц прошёл с того момента, как он сел на шею Какао, как сгорела квартира, как они в последний раз сидели с Лили в парке, а она даже не рассказала о том, что её лучший друг не был приглашён на её свадьбу. Ванилла старается не думать о плохом. Его друзья давно взрослые люди, не будут же они секретничать о настолько значимых событиях, о которых ему решили не сообщать.       Да и сам он давно уже не маленький мальчик, который будет переживать горькое расставание годами. Всё в порядке. Лили в порядке. Сейчас он должен думать о том, что находится на работе, что Шедоу Милк себя неважно чувствует, что должен задать ещё много вопросов, которые касаются будущего и настоящего, а не горевать по тому, чего не изменить. Ванилла всегда это понимал, но был слишком чувственным, сентиментальным. Какао подошёл бы лучше на эту роль.       – Почему ты назвал эту ночь судной? – Спрашивает мужчина, вручную вписывая все значения полученных анализов в медкарту, которую передала Беллфлауэр перед тем, как уйти домой. Каждое ночное дежурство нужно было заполнять все столбцы лично, чтобы сразу обратить внимание на ухудшения.       – Потому что максимальная концентрация достигается именно спустя две недели, – Шедоу катался по лаборатории на стуле, его халат был расстёгнут, а перчатки больше не сдавливали холодные руки: всю свою работу он всё равно спихнул на напарника, так что мог позволить себе расслабиться и подействовать тому на нервы своим баловством. – Эта херня поэтому так медленно исследуется, что не угадаешь, как дела пойдут в последний день. Понимаешь, да? Почему я осознал масштаб проблемы лишь тогда, когда стало поздно?       Пьюр останавливается и закусывает губу. Шедоу так непринуждённо говорил о своих страшных проблемах со здоровьем, что больно становилось самому. Как больные раком, которые шутят о своей болезни – это безусловно хорошо, что они стараются сохранять оптимизм даже в таком положении, но в то же время… будто бы стадию отрицания они прошли через смирение с тем, что всё безнадёжно. Нет смысла лить слёзы по ушедшему здоровью тогда, когда на твоей могильной плите уже вырезана точная дата, а родные и близкие не могут взглянуть на тебя без боли в сердце.       Это глупый альтруизм, к которому Ванилла бросается всякий раз, когда у него в жизни происходит что-то настолько ужасное, что боль получается заглушить только ненавистью к себе и заботой о других. И прямо сейчас он глотает все оскорбления от Милка, всю его неприязнь и нежелание работать вместе. Ведь альтруизм – добро для других во вред себе, а желание навредить себе у Пьюра было лишь приступом вырвавшейся аутоагрессии. Когда он отойдёт от этого, протрезвеет, тогда и поймёт, что это было глупо…       – Я разрабатывал препарат поддерживающей терапии. Я не согласовывал это с Дарк Энчантресс, но вписывал в документы расходуемый материал.       – Ты… чего?! Ты в своём уме так продукт переводить! – Милка это, видимо, очень сильно обидело. Его щёки краснеют от злости, он перестаёт кататься на стуле и сверлит Ваниллу своим возмущённым взглядом. Можно понять – он не может получить ни одного миллиграмма, а кто-то получает его сверх меры. – Это – всё, что у нас есть. Соулджемы не синтезируют, не добывают, их нельзя никак размножить, а ты просто берёшь и расходуешь его на «поддерживающую терапию».       – Я оставил одну пробирку для тебя. Не регистрировал нигде, вряд ли остальные будут настолько педантичными, чтобы считать эту мизерную дозировку.       Учёный завис на месте. Обида на лице резко сменилась на мнительный прищур, а затем он просто повернулся к Ванилле спинкой кресла и сложил ногу на ногу.       – Не нужны мне твои подачки.       – Разве ты не пытался выкрасть у меня ключ? Разве не пытался втереться в доверие?       – Ты делаешь это из жалости, а твоя жалость – последнее, что мне вообще хоть когда-либо захочется принять. Да я лучше начну загибаться от боли ещё раз, чем побегу к тебе на ручки. У Баттер Ролла научился? – Позиция Милка кажется настолько твёрдой, что пытаться переубедить его будет бессмысленно. Пьюр мысленно бьёт себя по лицу, осознавая, что сам же и поставил себе подножку.       Дикий зверь никогда не примет еду из рук того, кто когда-то увидел его уязвимым.       Ванилла возвращается к бумагам, обращает внимание на то, что забылся и три столбца подряд вписывал одни и те же значения. Тогда-то он и замечает, что значения эозинофилов не просто повышены – они скакнули выше принятой во время лечения искажённой нормы. Неужели… провал?       – Наверное, этого от тебя они и ждали. Такого глубокого сочувствия, которого не было ни у кого до тебя, – начинает монолог учёный, пока его напарник внимательно пересчитывает всё и совсем не вслушивается в слова. – Им нужен был новый бог. Добрый до тошноты, понимающий, готовый убить себя за других.       Ванилла перелистывает медкарту, смотрит на то, как эозинофилы повышались постепенно, у всех сразу. Пациенты начали получать лечение с антигистаминными средствами, в их организме не было никаких паразитов, тогда почему значение с каждым днём росло? Неужели организм действительно отторгал соулджем, как чужеродный орган?       – Они же подкупили тебя! Не лестью, а тем, что создали видимость того, что у них больше нет выбора. Да, ты был идеальным кандидатом. У тебя есть лидерские качества, тебя так просто на крючок не возьмёшь, но, если знать как – обязательно получится.       Слова об отторжении не раз упоминались вскользь, но даже тогда, когда Пьюр попытался решить эту проблему, ничего не изменилось. Значит ли это, что дело вовсе не в отторжении? Тогда почему из всех лейкоцитов повышались именно эозинофилы, да так, как не происходило даже при остром лейкозе. Не могло ли введение антигистаминных только больше усугубить состояние пациентов?       – Они долго за тобой следили, да и я о тебе слышу не в первый день. Такой придурок, что даже смешно, как тебя допустили до такой серьёзной работы! И в то же время, у тебя есть мозги, ты рассуждаешь, даже сейчас горбишься над своей тетрадочкой и думаешь о чём-то гениальном.       Если это могло стать проблемой, то вина за ухудшение будет лежать на плечах Ваниллы? И ладно бы, если бы это было просто вопросом об увольнении и отстранении от всей лабораторной работы, если бы ему пришлось идти и получать новое образование. Дело в собственном восприятии ошибки. Голова кружится от того, что сегодня утром он следил за спокойно беседующими в своей палате больными, а сейчас им наверняка было ужасно плохо. Такое изменение показателей не могло проходить бесследно.       – Им нужен был новый бог, тот, кто не будет искать во всём подвох, кто будет так сильно сосредоточен на своих добрых благочестивых деяниях, что не заметит, как другие обводят его вокруг пальца! Пытаешься сделать всех счастливыми, да? Ну и думай дальше, что чужое счастье приносит радость и тебе.       Ванилла вскакивает со стула, хочет побежать к пациентам и ворваться к ним в палату для того, чтобы срочно собрать новую партию анализов. Если их проблема скрыта, то сегодня – последний день, когда всё ещё не успело дойти до точки невозврата. Их состояние нестабильно, под внешними улучшениями скрываются необратимые патологические процессы в организме. Вся терапия, особенно поддерживающая, дали положительные результаты, но кое-что успело ускользнуть из виду.       – А ты не боишься, что своего нового бога они убьют так же, как убили старого? – Пьюр вскрикивает, так громко, что подошедший к нему почти вплотную Милк жмурится и сам отпрыгивает назад. Он хотел наклониться над мужчиной, но тот не только не заметил, он ещё и не слушал своего напарника!       Ни одного слова, кроме предпоследнего. Убили. И сейчас Ванилла сделает то же самое со своими пациентами, если в таком состоянии их отправят на следующий этап.       – Господи, что ты орёшь! Ты меня не слушал?       – Шедоу, там… там, – Пьюр сглатывает, бледнеет пуще прежнего. Он вспоминает, как Баттер Ролл подобрал его на остановке, когда он был ужасно напуган и хотел исчезнуть с лица земли, как винил себя за ушедших пациентов. – Нам нужно срочно собрать анализы. Мне не нравится, как подскочили эозинофилы.       – Доброе утро, они у них давно выше нормы. – Скептично закатывает глаза Шедоу, не понимая беспокойства напарника.       – Нет! Они с каждым днём росли, я это только что заметил… Мы не можем отправлять их на следующий этап, особенно если это связано с достижением максимальной концентрации соулджема. Они просто не выживут!       – Успокойся. Что мы можем сделать? Всё равно нет смысла брать анализы сейчас, они будут неточными. – Он наблюдает за тем, как Ванилла начинает наворачивать круги от одного конца стола до другого. Оба друг друга стоят, раз такие упёртые, жаль, что в немного разных областях.       Ванилла чуть ли не бегом бежит к железной двери, чтобы посмотреть на пациентов и убедиться в том, в порядке ли они. И тут Милк хватает его со спины за воротник халата, как маленького котёнка, и останавливает, чтобы встать в дверном проёме и преградить путь.       – Просто сообщим, что их отпускать ещё рано. Ты уже ничего не сделаешь с этим. От этого нет лекарства.       Нет лекарства от лекарства. Это звучало просто отвратительно, так, что хотелось расплакаться и выдавить себе глаза – глаза, которые проглядели проблему в самом начале. Ванилла и без того держался из последних сил после череды отвратительных событий, что жизнь ощущалась пыткой, медленной казнью. Гвоздями под телом в гробу, иглой на линзах очков.       – Пусти! Пожалуйста, я хочу на них посмотреть… – Ванилла смотрит на него чуть ли не с мольбой, чуть ли не падая на колени. Почти как тогда, когда Милку стало плохо, только на этот раз они поменялись местами, а невыносимая боль из физической перетекла в душевную.       – Тц, – не зная, что ещё делать, Шедоу поддевает пальцами его очки на переносице и снимает, занося высоко над его головой. – Не посмотришь.       Того это ни капли не смутило и даже не ввело в замешательство, потому что первое, что он поспешил сделать – протиснуться между дверным проёмом и подвинувшемся телом учёного, чтобы попасть внутрь помещения и прижаться к стеклу, за которым было видно лежавших на своих койках пациентов.       Они все были на своих местах. Темно, потому что сейчас была ночь, а единственным источником света была включенная около одной из коек настольная лампа. Ванилла не видит их лиц, не видит, что они ощущают, только размытые пятна, рассеивающиеся на искажённом хрусталике.       Шедоу проходит следом и включает внутри свет, затрудняя обзор ещё сильнее. Что он вообще пытается сделать? С какой целью? Злость постепенно нарастала, и только он хотел развернуться и потребовать вернуть очки обратно, как эмоции достигли своего предела.       Он не мог различить лица, но цвета и силуэты он различал прекрасно. Внутри образовалась огромная дыра, а страх сковал конечности, мешая сделать хоть что-то, чтобы исправить происходящее.       – Насмотрелся? Иди отсюда! – Учёный толкает его плечом, нависает над панелью с кнопками для дистанционной связи с другими отделами.       Кого-то тошнило кровью прямо на пол. Кто-то нависал над кем-то, лежащим на окровавленной подушке. Кто-то лежал вне зоны обзора, и до глаз наблюдателя доходили лишь тёмные следы до скрытого угла.       – Нажми на кнопку, у нас чрезвычайная ситуация! Шедоу, срочно, позови врачей!       Ванилла кричит очень громко, а в ответ не получает никакой реакции. Его глаза прикованы к тому аду, что происходил по ту сторону, но он всё равно замечает, как напарник стоит и ничего не делает. Когда он резко оборачивается к нему, – так резко, что щёлкает шея, – тот тоже смотрит на пациентов, но ничего не делает.       – Нет смысла, им не помочь.       – Да нажми же ты! – Пьюр рывком добирается до нужной панели, но Милк отпихивает его, закрывая своим телом все кнопки. Он не просто никак не участвует, он ещё и препятствует тому, чтобы пострадавшим помогли!       – Им. Не. Помочь. – По слогам отчеканивает мужчина, повышая голос только для того, чтобы перекричать паникующего.       – Сволочь ты! – Движимый адреналином, вошедшим в кровь из надпочечников резким уколом, он толкает Милка с такой силой, что тот хватается за край стола, чтобы не упасть на плитку. Ванилла жмёт на все кнопки подряд, потому что не может различить, где находится какая, и тут же его оглушает сигнализация и начинает мигать свет.       Красный.       Шедоу поднимается на полусогнутых ногах и тянет Ваниллу за пояс на халате, повалив того на кафель следом. Красный свет и громкие звуки бьют по мозгу ещё сильнее, а сдавленная за эти несколько недель злость превращается в чёрную дыру, и в состоянии аффекта Пьюр пачкает свои чистые руки в чужой крови.       – Ты знал! – Паника переходит в истерику, он не следит за своими руками, которые только что разбили учёному нос и продолжали колотить его по груди. Опомнившись, Милк бьёт его по щеке в ответ и хватает за грудки, и теперь они оба лежат на кафеле.       Ванилла никогда бы не подумал, что крепко вцепится пальцами в длинные волосы и попытается приложить голову напарника к холодной плитке, пока тот в ответ одной рукой давит ему на ключицы, а второй пытается оттащить от себя цепкие пальцы, испачканные в лившейся из разбитого носа крови. Пьюр бьёт его коленом в живот, меняя их положение: Шедоу больно бьётся спиной, но синие волосы больше не пытаются вырвать. Зато отлично получается сомкнуть руки на чужой шее, а на замыленной сетчатке отпечатывается этот отвратительный красный. Каждый раз, когда свет снова мигал, кровь на лице учёного исчезала.       – Что ты творишь, урод, – шипит Милк, ударив ребром ладони по локтям, чтобы вернуть себе возможность дышать. Он злобно хватается за светлые волосы, резким движением отводя чужую голову от себя, ударяет того виском об угол широкой ножки стола. – Ты в своём уме?!       С каждым движением срывалась обида и горечь: разочарование в прожитой зря жизни и ушедшей молодости, боль от подсунутого под нос хлороформа, пока Ванилла пытался забыться в крепких руках Баттер Ролла; подорванное доверие, нож в самую печень от чёрствой и бездушной судьбы, избавившей его от дружеского плеча в самый неподходящий момент.       Ванилла не сдаётся. Теперь и у него из угла лба течёт струйка крови, и пока Милк сплёвывает затёкшую в рот кровь, он тянет его за растрёпанный хвост, возвращая себе преимущество, разбивая костяшки об кафель, зато – теперь затылок Шедоу прижат к полу.       По виску стекают горячие капли крови, остывавшие к концу своего пути на подбородке, смешиваются со слезами и падают прямо на испачканный халат Шедоу. По ту сторону находятся пациенты, которых они загубили собственными руками, у которых тоже кровь мешается со слезами. Ничего не изменить.       – Ты знал, знал… – В бреду бормочет он, а перед глазами всё расплывается ещё сильнее. Голова трещит, но звук сигнализации не утихает, а красный свет продолжает мигать с тошнотворной периодичностью. Шедоу тут же тянется, чтобы убрать обе руки от своей головы. Есть время на передышку, которое Ванилла тратит на то, чтобы вцепиться в волосы ещё сильнее и потянуть до того, пока с измазанных кровью губ напарника не слетит болезненный хриплый стон. Слышно, как в его горле булькает проглоченная кровь.       Но приходится отпустить. Для того, чтобы закричать и схватиться за своё предплечье, пронзённое острой болью. Он мог бы подумать, что в него вцепились зубами, но голова Милка и так была прижата, да и если бы оно было так – его бы не спихнули так быстро, оставляя согнувшимся на боку, пока от сильной боли в предплечье не искрится весь млечный путь в глазах.       – Псих! – Шедоу пользуется возможностью, встаёт на ноги и пытается отключить воющую сигнализацию, пока в его ногах скулит Ванилла с воткнутым в предплечье скальпелем. Он чуть ли не жмёт на все кнопки подряд, как сделал напарник, но звуки и свет затихают только тогда, когда в лабораторию кто-то врывается.       Кажется, будто бы пролетела целая вечность. Обычно боль приносила облегчение, когда Ванилла страдал от рвущихся наружу эмоций, но сейчас она становится знаком для того, чтобы скормить себя своим чувствам живьём. Слёзы начинают литься с новой силой, переходя в жалобные рыдания, но не от того, что он держится за торчащую из предплечья рукоять скальпеля, а от того, что теперь он весь измазан в крови.       Теперь по-настоящему. Теперь есть свидетель. Свидетель самого первого и самого ужасного преступления, которое Пьюр когда-либо совершал. Теперь он не может встать на колени и просить прощения у бога, потому что единственный, кто сможет выслушать его – дьявол, наслаждающийся всеми страданиями; радующийся от того, что все испытания были провалены на финишной прямой. Тогда, когда Пьюр в состоянии аффекта разбил нос своему напарнику, который был слишком жесток, но, тем не менее… Прав.