Альманах человеческих изъянов

      Колени тряслись, как у смущённого подростка, которого впервые в жизни позвали на свидание. Больше было похоже на визит в тюрьму: страшно не увидеться наконец с Лили, страшно думать о том, что после этого её снова унесёт ветром куда-то далеко. Туда, где плохое зрение не позволяет разглядеть силуэты людей, и белые волосы девушки сольются с нерастаявшими сугробами и облаками, а Ванилла так и не обратит на это внимание. Вдвойне жалко он выглядит, если подруга и вовсе не вспоминает о нём. Но в любом случае – он слишком влюблён, чтобы перестать восхвалять все её недостатки.       – Баттер Ролл, извини, если я навязываюсь-       Мужчина тут же прерывает его, цокая языком и мотая головой. На его губах расслабленная улыбка, впрочем, она была там всегда.       – Вайт Лили никуда не убежит, не переживай. Ты же только что пришёл!       На самом деле, Ванилла всё это время торчал в лаборатории, пока Флоур кружила вокруг него, пересчитывая все пробирки и остальную посуду, попутно делая пометки на бумажке на планшетке. Одним глазом он следил за пациентами, но всё равно часто старался не оглядываться. Хоть они и не видят этого, пялиться на людей, как в зоопарке – великое неуважение. Каждый день противоречия разрывали его на части, а предложение встретиться с Лили было обезболивающим пластырем, помогло встать на ноги. Только вот сидя без дела несколько часов, Пьюр то и дело заводил себя в угол между чёрным и белым. Теперь уже... серым и серым.       Следить за самочувствием пациентов внимательнее или перестать разглядывать их, как зверушек? Оповещать их о том, что за ними наблюдают, вгоняя в больший стресс, или делать всё втайне и нарушать их право на конфиденциальность?       Как ужасно.       – Хорошо... тогда мне идти обратно?       – Работа не ждёт, приятель. Я забегу за тобой к трём часам, так что со своего места не убегай. – Баттер Ролл машет ему рукой и тут же спешит к лифту, избегая продолжения разговора. Неловко, когда собеседник только выглядывает из своего кабинета и сразу стремится уйти куда подальше.       Ванилла опирается спиной о стену, крутит в руках карточку-пропуск и думает о том, что только зря теряет время, пока стоит тут, погружённый в свои личные проблемы. И что теперь? Он столько времени потратил на то, чтобы бегать туда-сюда, зря сушил кожу в санитарной комнате, и сейчас придётся делать всё по новой. Руководитель скрывается вместе с грохотом лифта в конце коридора, а Пьюр сдаётся и возвращается туда, откуда пришёл.       Совсем скоро он сойдёт с ума. Ему не нравится притворяться и принуждать себя к излишней жестокости.       Ещё один круг, голова болит только сильнее, кожа едва ощутимо стянулась. Зато, с его приходом в эту лабораторию, на полочках наконец сложился порядок, стол больше не был покрыт разводами от реактивов, всё оборудование перемыто. В такой атмосфере работать гораздо приятнее, а в тишине – тем более. В сейфе теперь помимо самого концентрата лежали специально приготовленные для пациентов препараты.       Одну пробу он сделал на основе азатиоприна, вторая была экспериментальной, эмульсией для приёма внутрь. Пьюр запросил результаты вскрытия ещё в начале недели, но ничего так и не получил. Вернувшись в реальность, он наконец заметил, что для хорошей работы не хватает только... Шедоу Милка.       С назойливым напарником работалось легче. Даже несмотря на то, что он был ужасно безответственным циником – в голове у него умещалось много вещей, о которых Ванилла мог и не догадываться. Судьба вообще всячески издевалась над ним: заставляла решать дилеммы похуже «проблемы вагонетки», прижимая пистолет к виску.       Из не очень хорошего: он нарушил правило, о котором ничего не было написано, о котором никто не говорил, но оно было. Ванилла начал привязываться к своим пациентам. От скуки то и дело заходил к ним, чтобы поболтать, пока Беллфлауэр собирает их показатели. Большой стресс после ухода нескольких из них мог спровоцировать нежелательные последствия. Как ни крути, плацебо есть психотерапия, а здесь она была как нельзя кстати.       А вот и медсестра заходит в палату. Пьюр собирается пройти к ним, минуя койку с расправленной простыней и взбитой подушкой. Не будет же он оставлять спальное место своего напарника в неряшливом виде, когда потихоньку приводил в порядок всю лабораторию.       Лёгок на помине. Рука в перчатке ложится на плечо очень внезапно, что мужчина непроизвольно вздрагивает. Не пугается до смерти, потому что постепенно привыкал ко всеобщей привычки подкрадываться со спины.       – Ванилла, свет моих очей! Как же я по тебе скучал!       Милк выглядит взъерошенным и напуганным, лицо его бледнее, чем обычно, а тело заметно потрясывало. По беглому взгляду на напарника с ног до головы Ванилла заметил, что и дышит он чуть чаще, чем это делает спокойный человек.       – Привет.       – Ты что, не рад меня видеть?! – Обида слишком наиграна, чтобы в неё было так просто поверить, а может дело в том, что повадки этого чудаковатого учёного Пьюр начал потихоньку запоминать. Улыбается, потому что это даже забавно.       – Рад. Как твоё самочувствие?       В последний раз они виделись тогда, когда Шедоу лежал на полу и содрогался от боли. Во снах он являлся в том же состоянии, донимая наравне со сном с Лили и злосчастным парком, повторяющимся изо дня в день. А ведь информации ему дали не так уж и много, чтобы можно было смириться и не совать нос в чужую медицинскую карту.       – А ты беспокоишься? Как мило! – Милк широко улыбается во все тридцать два, но хитрый прищур не сулит ничего хорошего. Особенно тогда, когда его ресницы дрожат.       Шедоу делает пару шагов назад и хлопает дверью, оставляя их двоих вне зоны досягаемости Флоур и любого другого, кто мог зайти в лабораторию. Прежде, чем Ванилла перестаёт улыбаться ему в ответ, учёный становится слишком серьёзным, а дурашливая маска спадает, разбиваясь вдребезги. Он снова неприлично-близко, вставной глаз отражает свет датчиков на компьютерах, а уцелевший – смотрит в самую душу.       – Пьюр Ванилла. Нам надо поговорить.       Тот перенимает на себя всё напряжение, замирая, не знает, что и сказать. Только медленно кивает, а Шедоу наконец отходит от него, давая личное пространство и возможность вдохнуть.       – Это касается твоего здоровья? – Беспокойство слетает с поджатых губ, брови сведены домиком.       – Не только. Знаешь, в твоих интересах поддерживать со мной доверительные отношения.       Их разговоры постоянно заходили в какое-то такое русло, о котором никто и подозревать не мог.       – Ты слишком много общаешься с Баттер Роллом. Признавайся, что он такое тебе предложил, что теперь вы с ним – лучшие друзья? – Милк вздыхает и качает головой, не скрывая, что осуждает их хорошие отношения.       Судя по тому, что учёный появился здесь почти сразу после того, как Баттер поднялся на лифте, они могли пересечься и переброситься парой слов.       Подставить руководителя или признаться, когда Милк смотрит на Ваниллу так, будто бы тот предал его и встал целиком на чужую сторону. Да, Шедоу был не из тех людей, на чьи поступки можно было закрыть глаза. Он был той ещё эгоистичной дрянью, не имел уважения и сочувствия ни к кому, но это не значило, что он – злодей. Как минимум, Пьюр знает, каким мог быть его мотив. А вот какой долгой была предыстория – сокрыто под тенью тайн.       – Подружка твоя нашлась?       Ванилла округляет глаза в немом "откуда?", вызывая у своего напарника улыбку.       – Ох! Сама наивность. А если бы я тебе сказал, что знаю её, тоже ко мне в ручки бы прыгнул?       – Но ты же не знаешь.       – А, значит прыгнул бы. – Милк цепляется к словам, будто бы ловит Ваниллу на чём-то плохом. Того и вправду очень легко провести, потому что он отводит глаза в сторону. Или, наоборот, он просто соглашается с тем, что поступает не слишком разумно.       – Ты не ответил на мой вопрос, чтобы я отвечал на твой... – Он возвращается к окну, за которым царит весьма комфортная для таких условий атмосфера. Медсестра улыбается, пока пациенты рассказывают ей о чём-то личном, смеются, переглядываясь, ведь уже успели сдружиться между собой.       – Эх, ты, знал я одного такого, кто жаждал справедливости... Э? Ты с ними разговариваешь или со мной!? – Милк тут же требует внимания к своей персоне, подбегает поближе и смотрит на то же, что и коллега. Пациенты хихикают и перебегают от одной койки к другой, пока Беллфлауэр что-то записывает в обходном листе. – Боже мой, да у них тут целая экосистема образовалась... Поразительно.       – Им становится лучше. А тебе, Шедоу? Тебе не стало лучше?       Ванилла в очень хорошем расположении духа, раз позволяет себе коснуться холодной руки и заглянуть в глаза самому страшному зверю в этой лаборатории. Когда он спокоен, то даже и не видно пятен крови на его несуществующей шерсти.       – Мне стало хуже. – Он отбрасывает от себя чужую руку, недовольно фыркнув. Сам же лез даже тогда, когда это выходило за рамки приличия, а стоило Пьюру попытаться прикоснуться к тому, что было хорошо запрятано – тут же попятился назад.       Думает, что напарник не особо жалует его в ответ, а интересуется наверняка лишь из вежливости и наивной доброты. Конечно же, почти любому станет жаль того, на кого не так давно смотрели с презрением и осуждением, если тот упадёт перед на колени и будет стонать от боли; но не потому, что Пьюра что-то привлекло в Шедоу, а потому, что это – неотъемлемая черта Ваниллы, всепрощающего придурка, верного последователя распятого за доброту Иисуса, которым он, кажется, и собирается стать, используя инструменты в этой лаборатории для сборки своего личного креста.       – Тебе... больно?       Его голос насквозь пронизан искренним беспокойством, а взгляд – как у мелкой животинки, что становится так неприятно, аж до тошноты и странной дрожи внутри. Какая гадость; Шедоу морщится и закатывает глаза, чтоб лицо напарника не успело отпечататься в мозгах.       – Мы не об этом! Я просто хочу прояснить детали наших... весьма не простых, – делает паузу, а затем, стиснув зубы, добавляет: – отношений. Нам нужно доверять друг другу, а не надеяться на поблажки от начальства.       Ванилла задумывается, не замечая, как расковыривает заусенцы на пальцах. Ему и вправду не хочется оставлять это колющее напряжение между ними, но и слепо доверять Милку он не может. Тот настолько порос разными слухами, двоякими отзывами о своей личности, что Пьюр не знал, как правильно поступить. Жаль, что по своей натуре он наивный добряк, поэтому кивает, а на губах расцветает лёгкая улыбка.       – Хорошо. Могу ли я тебе доверять? – Мужчина делает шаг ближе, и теперь Милк ощущает это врывание в личные границы, которыми всё это время терзал коллегу.       – Можем поклясться на крови.       Очень спорное предложение. Никакой предвзятости! Просто Шедоу работал долгое время в такой обстановке, что мог ненароком подцепить какое-нибудь заболевание, передающееся через кровь. Сам Ванилла был абсолютно уверен в том, что чист. Будто бы прочитав чужие мысли, учёный хитро прищуривается:       – Ай! Вот ты и нарушил договор. Не доверяешь? Боишься, что болячку передам?       – Доверяй, но проверяй... Думаю, что простого уговора нам будет достаточно, и не нужно бросаться в такие крайности...       Такое рвение пугало. Но ведь доверие не означало то, что Шедоу будет настаивать на нарушении правил? Тот и сам наверняка понимает, что через такой уговор не сможет добраться до препарата, но ведь какие-то свои цели точно преследовал. И здесь Ванилла снова спотыкается об очередную дилемму: если он будет постоянно начеку, то никакого доверия между ними так и не будет, а если закроет глаза на махинации лжеца, то сам в итоге останется ни с чем.       Шедоу заводит руки за спину, возвращается к экспериментальным объектам – к пациентам. Внутри Пьюра сердце рвёт и мечет, пытается бороться с собой же, а он и не замечает, как прикусил кожу с шелушащихся губ до крови. Бледные пальцы Милка стучат по стеклу, проводят по блоку питания, смахивая с него тонкий слой пыли. Беллфлауэр уже ушла, испытуемые оставались наедине друг с другом и даже не подозревали, что с другой стороны их сверлит взглядом хищный зверь.       – Ванилла, вот скажи мне... У тебя в последнее время не болит голова? Ты выглядишь не очень.       Возвращаясь в реальность, мужчина замечает, что в отражении стекла учёный на самом деле всё это время смотрел на него. Голова гудела, а шум в ушах звучал так же часто, как радио в машине вне черты города. Такой тонкий и пронзающий звук сродный писку медицинского оборудования.       – Такой знакомый запах, всегда тянется с момента твоего прихода. Я сначала думал, что это какие-то новые методы очистки. А сейчас смотрю на тебя – не похоже.       Ванилла садится на стул, не понимая, к чему ведёт напарник. Страх неизвестности выцарапывает сегодняшнюю дату под корой мозга, чтобы это был последний день, который он прожил в неведении.       – У тебя тоже аллергия? – В ответ на невинное предложение Милк замирает, не понимая, причём тут вообще это, а потом с насмешкой вздыхает:       – О, Господи, какой ты наивный мальчик! Тебя Баттер Ролл обмазывает хлороформом, а ты продолжаешь строить ему глазки. Не за тех воюешь, дурачок. – Учёный внимательно следит за тем, как разрастается замешательство на лице Ваниллы, собирая на сетчатку каждое изменение лицевых мышц. Сам он тоже не в восторге от того, что ударило в затылок буквально пару минут назад, когда руководитель оставил после себя стойкий шлейф характерного аромата.       Ведь антисептики не режут нос так сильно, спирт испаряется почти сразу же, а запах остальных веществ и Ванилла, и Милк помнят наизусть. Шедоу заводит руки за спину, наклоняется, чтобы глубже взглянуть в широко распахнутые глаза, спрятанные под очками.       – Что, мой дорогой напарник, потерял дар речи? А потому что Баттер Ролл – пешка, действующая исключительно в своих интересах и интересах руководства. Я – твоя единственная надежда на выживание. – Шедоу кланяется, растянувшись в хитрой ухмылке, пытается ворваться в доверие Пьюра именно тогда, когда открыл ему глаза на то, что творится вокруг.       И совсем не обязательно уточнять, что это внезапное побуждение предложить руку помощи вызвано собственным страхом и недоверием ко всем окружающим. Пока Сапфир и Эппл насильно от него отделены, остаётся использовать одинокого и безобидного новичка в качестве своей записной книжки. Ведь неясно, повторится ли приступ ретроградной амнезии вновь.       Пьюр дрожит, как лист бумаги под вентилятором, вжимается в плечи и смотрит в никуда. Он перелистывает в своей голове все прошедшие за неделю события и осознаёт, что воспоминания будто бы закрыли полупрозрачной плёнкой; пейзаж, который он видит, когда снимает очки.       – Нет-нет-нет, это же... это совсем безумие! Прекращай пытаться оклеветать его... – мужчина быстро мотает головой и жмурится, разрываясь изнутри. Ещё чуть-чуть и у него поедет крыша.       – Да какой мне смысл врать! Эй, – холодные руки сжимают дрожащие плечи. Чтоб держать под контролем; точно не чтоб держаться, как за спасательный круг. – Мне сегодня отшибло память.       – Что?!       – Не ори ты! Немного. Возможно, это из-за соулджемов, но тем не менее. Баттер Ролл никогда мне не нравился.       Трясти начинает ещё сильнее, а тошнота становится невыносимой: ещё одно слово и его точно вырвет, вырвет горькой желчью, со всей ненавистью к себе. Ванилла тяжело дышит, приоткрыв рот, но этого всё равно не хватает. Горло охватил тяжёлый ржавый ошейник, давил и натирал, а всё, что дальше говорил Милк, проходило мимо ушей.       Какая ужасная неосмотрительность! И даже так, Пьюр не может заставить себя винить Баттер Ролла, не может злиться на него, как на врага, пытавшегося подорвать его здоровье. С ним было приятно общаться, он – крепкое плечо, на которое можно опереться. А может, он не знал? Бред! Хлороформ был запрещён в качестве антисептика почти сразу же после его открытия, он славился тем, что хорошо отключал мозг и позволял проводить операции практически наживую. Потом пациенты даже и не помнили, что им делали операцию.       Шедоу бьёт его по щеке. Его ладонь холодная, а удар очень слабый, но тело сковало настолько сильно, что никак отреагировать мужчина на это не мог. Баттер выполнял приказ начальства! Наверняка и его много что тревожило, а он, как руководитель, не мог показывать свою слабость подчинённым. У них есть цель, они хотели ослабить бдительность Ваниллы для того, чтобы он взглянул на коллектив без предвзятости...       Но голова правда болела сильнее, чем обычно. Нос каждый раз резал этот странный больничный запах, резкий и неприятный, ядрёная смесь, в которой и яд-то не заметишь. Ужасно! Просто ужасно, потому что Пьюр не собирается ничего с этим делать, да и не знает как.       – Идиот! Не смей помирать на моём рабочем месте, – рычит учёный, встряхивая напарника так, что у того чуть ли не слетают прочь очки. А он уже очнулся: со сдавленной болью в покрытых лёгкой дымкой зрачках, с искривлёнными дрожащими губами. – Ванилла, хватит пытаться меня выбесить. Какой же ты слабоумный и инфантильный.       – Я не знаю, – шумно сглатывает он. – Я не знаю, что и думать... Я не знаю, что мне делать.       Шедоу мнётся и не знает что сказать. Он сейчас в таком же положении, прекрасно понимает это бессилие, но ни за что не признает. Жмурится, думает, что победил в этой битве – смог довести новичка до такого состояния, что у того не останется никакого выбора, кроме как схватиться за предплечья Милка в ответ. Да, так и есть. Так и нужно было. Теперь ниточки, за которые Ванилла был подвешен, перешли в его руки.       – Может ты ошибся? Нет-нет, нельзя утверждать точно, когда нет доказательств-       – Собираешься ждать? Терпеть до победного? – Шедоу встаёт и отходит на пару шагов назад, прикасается к своему лицу, закрывает ладонью шрам. – Жить дальше в своём чёрно-белом мире?       У Ваниллы руки мечутся с места на место, то цепляясь за предплечья, то заламываются к лопаткам, то сжимают сиденье под напряжёнными ногами. Давление внутри было гораздо сильнее, чем снаружи, и по-хорошему его тело должно было уже разорваться.       – Замолчи! – Голос слишком громкий и высокий, Пьюр затыкает себе рот рукой, потому что ему кажется, что пациенты по ту сторону толстого стекла могли услышать его панику.       – Чш-ш-ш, – перед открывшимися глазами бледное лицо напарника с порозовевшими от злости щеками. Единственное, что в нём отличалось – пустая глазница, и тут Ваниллу испуг берёт с новой силой. – Пока мы с тобой заодно – у нас есть козыри в рукаве.       Это какой-то чересчур извращённый и уродливый фокус: учёный подбрасывает свой глазной протез, выскользнувший из-под рукава халата, и вставляет его обратно на место. Даже в таком шоковом состоянии Ванилла не может не отметить, что все движения Милка были так изящны и эмоциональны, будто это был не серьёзный разговор, а чудесное представление в жутком театре. Сердце колотится очень быстро, давит на грудину, вызывая редкое покалывание. Пьюр чувствует, как отливает кровь от головы, и падает лбом на рабочий стол, перед этим убрав в сторону очки. В глазах темнеет. Шорох одежды под ухом говорит о том, что напарник в своей манере уселся на стол рядом с его головой.       Их разговор прерывает толчок в железную дверь, а затем вошедшая в помещение Мистик, которая всё это время находилась в лаборатории. Она стучит своими каблуками, шуршит листами бумаги на планшетке и одаривает мужчин безразличным взглядом из-под опущенных белых ресниц. Её совершенно не волновало то, в каком положении были её коллеги, раз разговаривали слишком громко.       Ровно настолько же ей было неинтересно сотрудничество с Баттер Роллом, поэтому даже если она и услышала всё, точно не пойдёт и не доложит. Шедоу щурится, когда они сталкиваются взглядами.       – Почему не работаете?       – А? – Вскакивает Ванилла, опуская всю свою тревогу туда, откуда она уже лилась сквозь все трещины. Винит себя тут же, потому что ничем не отличается от Милка, скрывая своё лицо за притворством.       – Нужно будет подготовить препарат для инъекций. Вы здесь прохлаждаетесь. – Делает замечание она, опустив взгляд на листы бумаги в руках, записывая туда что-то.       Как и обычно. Ей было настолько всё равно на происходящее, что она даже не заметила, как Ванилла трясётся; насколько ужасно он выглядит – точно мертвец. И такое безразличие очень сильно пугало. Могла бы она перерезать им горло, не поведя бровью? Пьюр хотел бы с ней поговорить, но она не выглядит как тот человек, который захотел бы завести с ним разговор.       Когда Флоур не получает никакого ответа, то отрывается от своих бумажек и вглядывается в двух своих коллег. Наконец хоть какая-то эмоция проскакивает на гипсовом слепке: она удивлена, в лёгком замешательстве, и только её бледные губы приоткрываются, чтобы задать вопрос –...       Она разворачивается и уходит, стуча каблуками громче, чем обычно, будто бы старается разбить ими плитку. Такое необычное поведение девушки развеяло плотное напряжение, частота пульса начала уменьшаться до здорового значения. Ванилла чувствует, как на него смотрит Милк, но посмотреть в ответ не находит в себе сил. Каждый день был всё хуже и хуже, и неизвестно была ли вообще лестница наверх из того ада, в который он скатывался. Уже не стоял вопрос о том, в какой момент всё стало плохо: это была бесконечная линия, траектория которой всегда шла по наклонной. Начала никогда и не было.       – Тц. Надеюсь, она ничего не успела подслушать. – Шедоу спрыгивает со стола, хрустит позвоночником и запрокидывает голову наверх, раскачивая из стороны в сторону собранными в хвост волосами. Он изо всех сил старается сохранять непринуждённый вид, будто бы сам не был напуган до смерти, ещё не отойдя от сегодняшней потери памяти. Для Ваниллы он – пример, наставник да и просто превосходящий его во всём учёный.       А тому всё равно. Ноги немеют, не давая встать со стула. Шедоу, заметив, что Пьюр не в настроении с ним сейчас болтать, выходит из закутка в лабораторию, чтобы как ни в чём не бывало начать работать. Впереди ещё встреча с Лили.

***

      Пальцы ведут по грязной плитке на стене, затем останавливаются на потёртой деревянной поверхности лифта, давят на кнопки, а оттуда – по чистой бетонной стене, вплоть до выхода в курилку. Ванилла весь свой путь не отпускал стен, чтобы случайно не упасть и не проснуться. В происходящее верилось с трудом, а то, что выяснилось около часа назад и вовсе повергло в такой ужас, что хотелось отлежаться дома пару недель до тех пор, пока он всё не осознает и не придёт в себя. Ну, хотя бы пару дней. Поживём – увидим, но чтобы вернуть себе возможность трезво смотреть на мир, нужно было для начала вернуться из того пространства, что находилось между небом и землёй. Из одного стресса в другой. Мужчина зарывается пальцами в свои волосы, когда опирается о стеклянную дверь, отделяющую его от свежего воздуха, смешанного с сигаретным дымом. На пальцах остаются светлые волосы – если что-то в его жизни кардинально не изменится, то облысения не избежать.       Отвратительный запах. Но сердце колотится так сильно, что отбивает каждое побуждение поморщиться, создавая вакуумный купол, внутри которого Ванилла сейчас разорвётся и размажется по всей Земле.       Мысли о Баттере сошли на задний план. А что о нём думать? Любая попытка оправдать его обращалась неудачей, да и нужно ли это было вообще? Лили – предлог, который не может быть основанием для прощения. Более того, это делает из руководителя отдела ещё большего злодея, раз он пустил в ход самое дорогое, что могло быть у Ваниллы. Все принципы, все близкие люди, да что уж там! Пьюр готов был прыгать к нему в руки, съезжать от Какао, потому что новый приятель был гораздо большей поддержкой. Он смотрел на своего напарника, как на самую грешную сволочь, поверя каждому слову улыбчивого и доброжелательного Баттер Ролла. Ужасно глупо. Хочется уткнуться головой в колени и ныть так, будто бы он только выпустился из института и совершенно не знает, куда идти дальше.       Запах хлороформа был очень специфичен, и когда Пьюр нашёл в одном из шкафчиков этот реактив, то убедился в причине своих головных болей и разбитости окончательно. Тошно от самого себя, не от начальника. Тот бы не стал искать оправданий, был бы резок и решителен, а не старался бы найти тот самый один процент среди девяносто девяти. Теперь кончики пальцев впиваются в предплечья. Он не может ничего думать прежде, чем всё не решится окончательно. Он же дал шанс Шедоу Милку! Так и сейчас, может всё было нелепым совпадением, может руководитель работал с хлороформом? А пока – вся злость собирается в вину, которая грозится упасть на кафель в ванной алыми каплями.       Дверь открывается, выпуская наружу чью-то фигуру. Ванилла поднимает глаза, не выпрямив спину, всё ещё обнимая себя руками, а пальцы начинают давить на кожу с новой силой, пока не ослабевают и не замирают в одном положении. Тонкие длинные ноги под тканью узких джинс, которые девушка считала самыми удобными для работы, невысокие ботинки на платформе, почти не добавляющие лишних сантиметров к её росту; белый халат сливается с волосами, собранными в косу, а колени начинают дрожать, когда они наконец осмеливаются встретиться взглядами.       Эти глаза он узнает из тысячи.       Девушка не решается сделать шаг ближе. Расстояние между ними – три широких шага, но в них умещается целая галактика, а вокруг сотни далёких звёзд. Губы приоткрыты, ресницы дрожат, копируют выражения лиц друг у друга. Внутри тепло, не такое далёкое, как во сне, оно здесь, так близко. И так больно жжёт, когда Лили сглатывает и хмурится, стыдливо отведя взгляд. Один её рывок и она убежит прочь, но она этого не делает. Поймана с поличным.       – Ванилла, я…       – Лили, – её имя слетает с языка на выдохе, неприятно смешавшись с углекислым газом и гарью, и потому он зовёт её снова: – Лили. – С особой нежностью. С такой, с которой хотел сказать давно.       Девушка стоит на месте, будто бы зарытая по самую шею. У неё щёки наливаются стыдливым румянцем, таким позорным цветом, который ей совсем не шёл. Пьюр позволяет себе сорваться с места и преодолеть это ничтожное расстояние за секунду, схватив её за запястье. Та сдавленно вздыхает, смотрит то на руку, то на стоящего перед ней мужчину, и они всё никак не решаются заговорить друг с другом. Рты были зашиты, а на нитях висело множество недомолвок.       – Я скучал. – Шепчет Ванилла, тепло улыбнувшись и прищурившись. Запястье Лили тонкое, хрупкое, как и она сама. И тем не менее, она прошла сквозь тернистый лес, океан воды и лавы. Цветок, переживший все природные катаклизмы, распускающийся только на одно мгновение за целую вечность..       – Ты… ты зол на меня, верно?       Ванилла мотает головой. Стоило бы отойти от дверей подальше, но никто, вроде бы, не собирался выходить и мешать им своим присутствием..       – Ты же знаешь, что я не умею злиться.       Вайт Лили вырывается сама. Проходит на ближайшую скамейку, садится и копошится у себя в кармане, нервно и резко, пока Ванилла наблюдает за каждым её действием так, будто бы она – музейный экспонат. Девушка достаёт одну сигарету из пачки, щёлкает зажигалкой, чуть ли не выронив её из рук,и делает глубокую затяжку. Даже при большом осуждении такой привычки Пьюр не кривится, только смотрит, и отворачивается, когда по лицу подруги становится заметно, как ей некомфортно. Палящее солнце вредно для её белоснежной кожи.       – Дурак. – Она качает головой, запрокинув ногу на ногу. Мужчина садится рядом, переключив внимание на падающий на асфальт пепел с её сигареты. Красиво.       Только вот что говорить дальше, никому из них не ясно.       – Я заслуживаю всего того гнева, что ты можешь из себя выжать… – Её голос такой печальный, что разрывает сердце.       – Только если потому, что ты оставила-       – Ванилла! Я не хотела попадаться тебе на глаза только потому, что ты бы точно меня простил, – сигарета в её пальцах ломается, она вздыхает и притаптывает тлеющий обломок, потянувшись за новой. – А я прощения совсем не заслужила…       – Так все говорят.       – Потому что это правда. – Она наконец-то смотрит на своего друга, а у того внутри всё трепещет. Он видит перед собой всю ту же девушку со школьной скамьи, а не монстра, что изуродовал жизнь не только одного Ваниллы.       А тот всё никак не может подобрать слова. Он должен её невзлюбить: это будет правильно и справедливо. Правда, которую всегда искал он, снова была до ужаса уродливой, но под стёклами его розовых очков она была не такой уж и страшной.       – Мне жаль, – уже и не просит прощения, потому что это – великая наглость, даже как формальность. – Наша последняя встреча прошла ужасно.       Язык отрезали. Приходится отвечать ей морганием, качанием головы и прочими невербальными способами общения.       – А ты до сих пор здесь работаешь.       – В новый отдел перешёл… расту, как видишь. – Мужчина усмехается, а сдерживаемая глупая улыбка разрывает скулы. Лили удивляется, затягивается дымом слишком сильно, тут же закашлявшись.       – Я… слышала.       Нотка тревоги в голосе проскакивает мимо ушей. И вправду дурак, раз забыл обо всех проблемах и позволил себе раствориться в одном лишь присутствии подруги рядом с собой.       А дальше…       А дальше что?       Они сидят. Лили курит, Ванилла дышит этим отвратительным едким дымом. Они не знают, о чём поговорить, они и не должны – их дружба осталась где-то далеко, там, где ещё светило солнце и пасмурных дней было меньше. Лили плыла по течению, у неё были вёсла, которыми она направляла себя в нужную сторону, а все её друзья выпали где-то позади. Он ждал этой встречи с таким нетерпением, внутри бились об грудину бабочки, ноги тряслись от волнения, а в итоге они молча сидят на лавочке, и никакого чуда не произошло.       Восторг постепенно угасал, тлел, как сигарета между пальцами его подруги. Пепел рассыпался и разлетался по воздуху, вокруг всё такая же гадкая весна, а внизу – куча работы. Голова всё ещё гудит от хлороформа, он не приблизился ни к какой правде ни на шаг, а встреча с Лили оказалась ещё большим разочарованием, чем всё остальное. Она будто бы и не рада видеть своего старого друга, она не хочет, чтобы он прощал её… Станет ли он принуждать?       Но если он не скажет ничего, что могло бы задержать её тут на пару минут подольше, то эта встреча и вовсе может оказаться последней.       – Не хочешь ещё раз встретиться тут и поболтать?       – О чём? – Удивление такое искреннее, словно она и не предполагала поступления такого предложения.       – О всяком. Сегодня я сам не свой, да и… ну, надо осмыслить всё.       Бычок тухнет, когда им проводят по краю железной урны. Нога больше не закинута на другую, а ветер уже пробегает мурашками под кожей, не закрытой тканью верней одежды.       – Можно.       – А, ещё… – Пьюр жмурится, мысленно выдыхает, и подскакивает одновременно с Лили. У него краснеют щёки, он знает, что это просто ужасный момент для подобного предложения, но… – Ты не хочешь сходить и… поужинать? Вместе?       Отказ не так страшен, как тревога, как немой внутренний ужас и завязанный в узел язык. Как остановившееся в моменте дыхание, как напряжение в плечах, как побледнение лица, спрятанные в карманы ладони, как ответ:       – Ванилла… – девушка отводит взгляд в сторону. Она в полуобороте, готова уже уходить прочь. Ничего, это ведь не последняя его попытка!       Они ведь видятся не в последний раз. Он молодец, раз переступил через себя и спустя столько лет наконец решился приступить к активным действиям, чтобы больше её не потерять. Такое долгое сосредоточение на человеке должно было доверху наполнить его решимостью, а момент, когда он наконец понял, насколько жизнь хрупка и скоротечна-       – Я замужем.       Действительно, очень хрупка. Пьюр даже готов поклясться, что слышал её треск под каждым шагом Вайт Лили, удаляющейся за дверью во двор, завернувшей за угол и спрятавшейся где-то в бесконечных коридорах этого предприятия. Только вот она уже ушла, а треск все никак не прекращался. Затем и вовсе поцарапал кончик языка, чтобы Ванилла сам попробовал на вкус эти утёкшие под носом годы, прожитые впустую ради какой-то там счастливой жизни. Ради того, чтобы единственный человек, которому он желал счастья, выглядел таким убитым, с тёмными синяками под глазами и опухшими от недосыпа веками. Чтобы какое-то там счастливое будущее наступило в этот же день, сорвав с себя броскую этикетку с выведенным курсивом словом «счастье».       Чтобы осталось только сесть на скамейку и вернуться в реальность, кажущуюся такой холодной и болезненной. Внутри гвозди, которые под спонтанным выбросом эндорфинов ощущались лёгкими крыльями бабочек, на шее верёвка с ключом, которую никто в этот раз не пытался стянуть с шеи, внизу – Баттер Ролл, а дома – сажа.