Альманах человеческих изъянов

      Томительное ожидание исказило восприятие времени, растянув несколько минут чуть ли не в получасовое ожидание. Ванилла находился в ступоре ровно половину из них, в оставшуюся – паниковал и думал о том, что скажет Баттер Роллу, когда Шедоу Милка найдут без сознания на коленях новичка, с лежащим около них шприцем на полу, с использованной ампулой морфина на столе… Камер тут точно нет? Так, дело не в наказании! Дело в том, что какой бы сволочью не был Милк, он не заслуживал настолько мучительной смерти, и вот когда сожаление начинает набирать высоту…       – Кхм. Ты ждёшь от меня объяснений? – Пьюр вздрагивает от того, как внезапно голова учёного поднялась с его колен. Неужели для него такие приступы были обыденностью?       – Да. Ты в порядке? – Брови сведены к переносице, а лицо бледное, такое, будто бы и не человек лежал сейчас рядом с ним на полу, а приведение. Трагедия длилась недолго, Шедоу снова делает какие-то выводы в своей голове, что привели его к хитрой ухмылке.       – Как мило, ты называл меня сволочью, а сейчас переживаешь! Ну и врунишка, как не стыдно! – На его лице не осталось ничего от той боли, пригвоздившей его к земле, сложив напополам. Ну не мог же он притворяться! Ванилла позволяет себе возмущённо щёлкнуть напарника по лбу, прежде чем скинуть его голову со своих колен и подняться на ноги.       – Нет, просто никто не заслуживает боли в ответ на боль. – Мужчина отряхивается, думая о том, что больше в этом халате работать нельзя, только после стирки. Наглость Милка после такого происшествия просто поражала. Тот поднимается следом, не давая напарнику отойти подальше, повторяя каждый его шаг.       А потом Пьюр переводит наступление в противоположную сторону, положив руки на плечи пострадавшего и посмотрев ему прямо в глаза, слегка нахмурив брови. Требует серьёзности. В ответ на это мужчина цокает и обречённо вздыхает, стирая со своих губ наигранное веселье.       – А теперь я тебя слушаю. – Эти слова явно действуют Шедоу на нервы, потому что он скидывает руки напарника со своих плеч и разворачивается, широкими шагами начиная нарезать круги по помещению.       – Нейропатическая боль. Можно было бы купировать прегабалином, но это нетипичный случай, – его собранные в хвост волосы качаются, как маятник, из стороны в сторону, а руки сложены за спиной. Слова и шаги – единственное, что слышно в пустующей лаборатории посреди ночи. – Помнишь наш прошлый разговор?       – Помню.       – Какой молодец, – Милк останавливается, делает один круг своим туловищем и возвращает зрительный контакт. Опять что-то задумал. – Но-о, это же секрет! А чтобы я тебе его рассказал, тебе нужно рассказать мне что-то взамен. Идёт?       Без сложностей просто не могло обойтись, по учёному было сразу понятно, что он не из тех, кто расколется так просто. Он и так сказал слишком много, но то – попытки втереться в доверие, а сейчас он прощупывает почву и пытается понять, можно ли доверять самому Ванилле. А тот и не намеревался много чего скрывать: личное дело и так наверняка стало всеобщим достоянием в этом отделе, а каких-то страшных тайн он никогда не имел. Может, только от своих близких друзей, но, если бы те узнали об их существовании, Пьюр тут же бы во всём признался. Милк ему никто, напарник, коллега и ничего большего.       – И что же ты хочешь узнать? – Мужчина с недоверием вжимает голову в плечи. Не двигается, когда Шедоу уменьшает расстояние между ними.       – Сомневаюсь, что у тебя есть какая-то информация, которая будет равносильна моей. Ты ж обычный работяга с завода! Да и… жизнь у тебя слишком скучная, без интриг. – А вот это уже было камнем в его огород. Можно было бы и помягче обозначить, что ничего он не расскажет.       – Я не буду настаивать… Но доверие, чтоб ты знал, должно быть обоюдным, иначе совсем нечестно. – Пьюр позволяет себе дружелюбно улыбнуться, показать, что завести его в ловушку не получится. Если Шедоу собирается просить ключ, то пусть молчит. Хранить секрет – его право, а брать что-то силой Ванилла считал неправильным.       – Да ла-адно, я шучу. Может ты и нелепая маленькая букашка, но залезть к тебе в голову кажется весёлой затеей, – длинный тонкий палец нагло ползёт по груди до подбородка, задержавшись на месте, где прощупывался ключ. – О чём ты думаешь вечно, а?       Ванилла удивляется, застыв на месте, а у собеседника, видимо, на это расчёт и был. Он кладёт руку на свою грудь, пряча то, за что отвечает своей головой. Только собирается переспросить и уточнить, что именно имел в виду Шедоу, но тот его нагло перебивает:       – Что же может скрываться в твоей поролоновой голове, м-м-м? – Мужчина склоняет голову, помимо хищного взгляда Ванилла замечает, что глаз со шрамом – искусственный. – Может, ты думаешь о том, какой я ужасный? Как меня вообще земля на этом свете носит? Ох, Баттер Ролл столько тебе наговорил! Ха-ха.       Ему не дают даже открыть рот. Это возмутительно, как Милк прижимает палец к его губам – грязный, лежавший на полу, где невесть что было когда-то разлито и неизвестно как тщательно отмыто. Как повышает голос, выпрямляет спину, чтобы смотреть сверху вниз. Да и сам Пьюр не лучше, раз терпит такое отношение к себе, но черту напарник, вроде как, ещё не перешёл, чтобы можно было его оттолкнуть и отругать. Он просто своеобразный, он просто… до ужаса странный.       – А может, ты думаешь о том, что все здесь нелегально, что никакие санинспекторы к нам никогда не наведывались? Бактерии, вирусы, яйца паразитов, брр… сколько всего тут может быть! – Эти слова заставляют Ваниллу испуганно вздрогнуть и убрать чужую руку подальше от своего лица. В ответ только весёлый смех. – О, да брось, ради тебя я мою руки со спиртом. Может, ты думаешь о ком-то из своих друзей? Да? О том, как утруждаешь своих друзей своим положением, о том, что они сейчас работают где-то тут.       – Откуда ты?.. – Вообще не ясно, откуда ему известно столько подробностей. Будто бы в мозг вживили чип, информацию с которого выводили на проектор в кабинете Баттер Ролла, и любой желающий мог зайти и всё разузнать.       – Чш-ш-ш! Я не договорил, – холодный палец снова прижимается к губам, остаётся только поморщиться. – Что тебе снилось, когда ты уткнулся лицом в отчёты? Все те образы, ужасная жестокость, описанные в тех документах? Иглы, кровь, агония, пациенты, которые надеялись на исцеление, но подписали себе смертный приговор! – От слов Милка кровь от лица постепенно отходит, уступая место тошноте, а ресницы начинают подрагивать. – Может, о тех, кто пропал пару дней назад из этой палаты? Кто видел твоё лицо, когда ты заходил к ним, кто запомнил тебя, как своего палача?       – Прекрати! – Слишком громко вскрикивает Ванилла, только сейчас он обращает внимание на то, что вторая рука Шедоу легла сверху на его ладонь на груди.       – Ха-ха-ха! Какой ты впечатлительный! Боишься испачкать руки в крови, строишь из себя святого, такой глупый мальчишка. Думаешь, что твоя семья гордилась бы тобой? Зная, что есть в могиле те, кто думал, что ушёл по твоей вине?       – Это не моя вина, я… я читал отчёты, я знаю, что это зависит от организма… – Он сглатывает, начинает заикаться, обращает внимание на то, что смотрит в пол, а всё тело дрожит. – Я прочитал всё, чтобы не совершать больше ошибок…       – Ванилла, – его хватают за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. До чего Шедоу пытается его довести? До потери рассудка, до сожаления о том, что тот помог согнувшемуся от боли учёному? – Твоё личное кладбище только что открылось, и пока ты остаёшься в сфере медицины и фармакологии… Оно не закроется.       Чтобы кто-то жил, нужно, чтобы кто-то умер. А Милк этими словами вызывает не отвращение к себе, не выводит Ваниллу на ненависть, на эмоции, а только внушает страх. Осознание пришло ровно в тот же момент, как злобно сверкнувшая угроза в глазах напарника напомнила о словах Баттер Ролла. Правда вот в чём: Шедоу Милк специально настраивал других против себя, обводя при этом всех вокруг пальца, манипулируя, не прикладывая к чужим действиям своей руки. Только для чего ему всё это было нужно?       Учёный отходит на пару шагов назад, вдоволь насладившись застывшим на лице Ваниллы ужасом. Слова руководителя и напарника находились на совершенно разных сторонах, показания не сходились и никак не пересекались. Никто из них не был проводником, не пытался подсказать и направить на верный путь. Собственное убеждение качается маятником перед глазами, не гипнотизируя, наоборот – выводя из транса: хочешь сделать хорошо – сделай это сам. Ванилла мотает головой, снимая с лица молчаливый испуг, возвращая на место позабывшуюся спокойную улыбку. Теперь очередь Милка впадать в замешательство.       – В таком случае, разве не это главная цель фармакологии – сделать всё, чтобы продлить человеческие жизни? – Решимость, взявшаяся из ниоткуда, держится очень шатко, готова рухнуть от любого неосторожного слова, даёт искорку надежды. Правда в глазах смотрящего, а Пьюр Ванилла свою ещё не нашёл.       Ему не отвечают. Разворачиваются, явно пытаясь скрыть своё недовольство. Хоть Шедоу никогда бы не признал своё поражение в этом раунде, он явно выходит из него неудовлетворённым. Сейчас он уйдёт в другой конец лаборатории, займётся своими делами, но из игры не выйдет. На их ногах кандалы, сковывающие обоих учёных между собой. Сохранять бдительность. Главное – сохранять бдительность. Ванилла не привык быть настолько мнительным, когда дело касалось не только числовых значений на экране, но тут придётся идти нога в ногу со всеми несовершенствами человеческой природы.       И тут – резкое осознание. Он возвращается обратно к документам, совсем позабыв о том, что разговор не был закончен, что никто так и не получил частей от своей сделки. Шедоу это явно очень сильно задело, потому что тот забывает о своём крохотном проигрыше и обращает своё внимание к напарнику. Отсутствие внимания к своей персоне задело его на порядок сильнее.       – Эй, тебе что ли боженька подзатыльник отвесил? Или яблоко на башку упало, Эйнштейн? – Подошва его тяжёлых ботинок резво стучит по плитке, когда он преодолевает созданное им же расстояние, возвращаясь обратно и нависая над уткнувшимся в бумаги Ваниллой со спины. – Что за внезапное озарение, которое заставило тебя позабыть о нашем разговоре?!       – Я думал, ты уже закончил. – Пьюр улыбается сам себе, удивляясь тому, как же легко задеть самолюбие злобного гения. Будто бы и не было никаких попыток пригвоздить новоприбывшего к жестоким реалиям этого гиблого места.       – Тц. Тебе не интересно? А если я скажу, что это всё напрямую касается нашей с тобой работы?       Конечно, это касается. Не только потому, что такой приступ не был первым и последним, но и потому, что прошлый их разговор был о том, что Милк получал экспериментальное лечение.       – Мне не интересны только твои попытки показать себя во всей красе, как отъявленного мерзавца. Сам же просил не делать из тебя злодея.       – Сволочь ты, Ванилла, да похлеще меня, – Шедоу отряхивает руки о свой халат, а Пьюр наконец оборачивается к нему лицом. Как же сильно разозлила провалившаяся попытка свести с ума! Но Ванилла соврёт сам себе, если скажет, что она прошла бесследно. – У меня сильно трещала голова, а потом и вовсе – рвота, тошнота, обмороки. Я тогда как раз возился с этой штуковиной, а вместе со мной – мои драгоценные напарники! Ну а дальше по закону жанра слезливая история и бла-бла-бла, – учёный вертит кистью в воздухе, держа одну руку у себя за спиной. – Короче говоря, моему горю не было предела, из-за своих проблем я был на грани увольнения, что уж говорить о том, что я нормально так скатился по карьерной лестнице. Но! Тут появляется последняя надежда. Человек, которому перешла работа над соулджемами, предложил мне вернуть былое величие, вколол мне эту хрень, а в итоге – крах! – Он кружится на месте, всплеснув руками и сделав максимально трагичное выражение лица. – А всё потому, что автор не я, а какой-то лаборант-недоучка, возомнивший себя всесильным.       – А если рассказывать без принижения других и возведения себя на пьедестал? – Выгибает бровь Ванилла, скрывая то, что вообще-то, очень сильно проникся этой историей и начал испытывать сострадание к такому ублюдку, как Шедоу Милк. Вероятнее всего, даже сказанное сейчас было не совсем правдиво, многие детали учёный мог исказить и приврать… Но все эти сомнения были лишь тонкой плёнкой на поверхности мягкой натуры мужчины. Теперь ему правда стыдно, что он слишком сильно верил тому, что наговорил про напарника Баттер Ролл.       – Эта поебень осела в моём спинном мозге и теперь её никак оттуда не вытащить. А сам механизм нейропатической боли я не изучал, так что хер его знает, какие именно провода оно перекрывает. Методом проб и ошибок удалось лишь узнать, что крохотные дозировки препарата облегчают эту боль.       Теперь некоторые кирпичики встают на свои места. Ванилла поправляет очки и задумчиво подпирает голову рукой, спиной облокотившись о край стола. Если бы это было чистой правдой, стало бы его рвение заполучить препарат настолько сильной? Да и вряд ли бы тогда руководство так тщательно пыталось защитить лекарство от учёного, отправив мужчину в свободное плавание с одним условием: ни в коем случае не позволять Шедоу Милку добраться до ключа и до хотя бы одной капли оставшегося на стенках посуды препарата.       Он недоговаривал. Он определённо что-то недоговаривал.       – Мне жаль. – Вздыхает Ванилла, не найдя ничего больше, что можно было бы ответить. Его глаза упёрлись в пол. Встречаться с лукавой ухмылкой Милка в такой момент не хотелось.       – «Жаль», пфф, – сквозь зубы вылетает сдавленная усмешка, постепенно перерастающая в смех. – Ха-ха-ха! Жаль ему… придурок. Жалость для неудачников и тряпок, а я слишком далёк от этих званий.       Ванилла отворачивается и возвращается на то место, где он сидел. Снова раскладывает перед собой отчёты о состоянии предыдущих пациентов, а по спине пробегают мурашки, когда он думает о том, что всех людей из этого списка Милк видел в лицо. Читал их анализы, собирал анамнез, пока под его рукой был кто-то вроде Ваниллы. Врал им. И пациентам, и напарникам, всем, кто его тут окружал. Доверял ли он тому, кто точно так же вводил иглу под кожу, протыкая вену, пока в кровь медленно проникает лекарство. Лекарство от здоровья.       А было ли вообще правильно таять от сомнительной истории, проникаясь сочувствием к тому, кто пытался обвести его вокруг пальца, манипулировал, давил на больное, был перепачкан в крови и дотрагивался до него руками, которые уже никогда не отмыть? Философия – не то, что должно было касаться работы с машинами. Здесь же наука граничит с ней так плотно, что чуть ли не сливается. Но до соприкосновения с моралью ей было ещё далеко.       – А ещё ты не выполнил свою часть сделки! – Милк вьётся вокруг мужчины, словно нарочно отвлекая от погружения в работу. Хочет, чтоб его выставили за неисполнение обязанностей? – Ванилла, а, Ванилла, что там у тебя в итоге?       – Где?       – В голове.       Передёргивает, возвращая на десять минут назад. Пьюр готов будет отвесить сильную пощёчину, если Шедоу планирует закончить начатое.       – Я знаю, что тебе на меня всё равно, что я тебе неприятен. Что тебе нужен от меня только ключ. – Радовало хотя бы то, что Милк перестал переводить энергию на лестные слова. Сквозь ругательства чувствовалась искренность.       Только вот он прилип, как банный лист. То туда, то сюда, и в конце концов – снова стоит над душой и дышит в макушку, пытаясь сквозь светлые волосы просверлить в чужой голове дырку взглядом.       – Хорошо, что знаешь. Вот только и я прекрасно осведомлён о том, что ни ты, ни я, никто из нас не рад такому вынужденному союзу.       Ванилла не смотрит на него. Страшно. Ладонь резко ложится на плечо и сжимает его до тупой боли. Опять будет синяк, опять след, который оставят на нём грязными руками на белом халате. Краски нет, но он её чувствует, потому что душа всегда ноет от ощущения чьей-то крови.       – Только вот из двух зол нужно выбирать меньшее. Все здесь – нелюди, преследующие только свою выгоду. А теперь ты знаешь о том, что я не хотел тебе рассказывать, – рука наконец отпускает плечо. Слышно, как учёный удаляется, давая вдохнуть затхлого воздуха. – Поэтому реви и плачь! Мы в одной лодке.       Шедоу прав. Да и зло в ответ на зло Ванилла делать не хотел. Стыдно, потому что снова крепкой хваткой держится за собственные предубеждения и меняет своё мнение по щелчку пальца, стоит лишь услышать новую информацию. Нужно держать нейтралитет. Но вместо того, чтобы хоть что-то ответить напарнику, с языка слетает совсем неуместный вопрос:       – Ты не знаешь, в нашем ли отделе работает Вайт Лили?       То ли воздух под землёй стал настолько грязным, что не пропускает сквозь себя эти слова, то ли вентиляция начала жужжать слишком громко, а у Пьюра просто уши набиты ватой. Или он снова уснул.       – Как некультурно с твоей стороны. Думать о своей подружке, пока я изливаю тебе свою душу! – О, кажется всё встало на круги своя. Мужчина снова вернул себе эту театральную интонацию, снова начал расхаживать по лаборатории широкими беспорядочными шагами. Ванилла поднимает на него глаза, в которых светится блеклый огонёк надежды.       – Так она тут правда работает?       И тут же огонёк гаснет.       – Не знаю, в первый раз слышу это имя. Спроси у Баттер Ролла.       Ну не может же врать человек, который вдоль и поперёк изучил биографию своего нового напарника. Либо её и правда здесь нет…, либо она слишком далеко сбежала. Ещё ближе к реальности притягивает красное пятнышко на сгибе локтя Шедоу Милка.

***

      В шесть тридцать утра на остановку прибывал автобус, в шесть сорок пять он покидал черту города, потому что Какао жил намного ближе к окраине, а в шесть пятьдесят пять Ванилла выходил из автобуса, чтобы потратить оставшиеся пять минут на дорогу до входа в здание. Сейчас приходится выезжать на час раньше, безжалостно жертвуя завтраком каждый день, но так он приносит пользу обществу. Именно он, а не какие-то там вычислительные приборы.       Больше ночных смен ему не назначали. Пациенты были те же, наблюдать за ними было скучно, а всё, что он делал в лаборатории – расфасовывал экспериментальные формы лекарства по стерильным пробиркам и проверял анализы всех пациентов, которым каждый день не становилось лучше. Почти то же он делал и раньше, только сейчас тысячные партии сменились на фармакологию в самом древнейшем её представлении, но жизни людей спасать... не удавалось.       Сегодня ночью умер ещё один пациент. Об этом сообщил Баттер Ролл, когда Ванилла приехал на рабочее место. Отловил его, завёл в кабинет и почему-то спихнул всю вину на Шедоу Милка, совершенно ничем не прикрываясь. Шедоу Милка он, к слову, не видел с той самой ночи, когда они впервые смогли нормально поговорить на рабочем месте. Тогда, когда к концу смены кровь с воротника учёного наконец стёрлась, а Пьюр понадеялся, что это – только начало, что, возможно, стоит отпустить прошлое и взяться за настоящее.       Но он же обещал себе, что не будет верить каждому слову? Почему тогда на душе так дурно, почему он выходит на две остановки раньше, чтобы согнуться напополам над мусорным баком и выплюнуть всю горечь, осевшую на дне желудка? Сегодня на обеде он даже перекусил, собирался вернуться к нормальному режиму питания и на ужин, вот только режим питания решил сам за него. Потому что обед он, так-то, провёл в лаборатории, где и без того царила полная антисанитария, но если даже в таких условиях его не начало тошнить, то почему тогда сейчас так плохо?       Ванилла встаёт, отряхивает пальто. К лету всё ближе и ближе, а он до сих пор не снял верхнюю одежду. На коленях грязь, сброшенная на бордюр проезжающими мимо остановки автобусами. От одного взгляда на свои руки и на мусорный бак, которого он только что касался, хочется опустошить и без того пустой желудок ещё раз. Нельзя так издеваться над собой и над своим организмом.       «Ты уверен, что это вина Шедоу? Я… я слышал, Беллфлауэр говорила, что он с самого начала был очень тяжело болен, я даже смотрел на биохимию его спинномозговой жидкости, там… там изначально прогнозы были неутешительными, лекарство просто не смогло проникнуть сквозь ежедневно растущие опухоли, я оставлял… оставлял записку Милку, просил Мистик Флоур передать, обсуждал это с медсестрой. Его должны были перевести в хоспис!» – голос Ваниллы дрожал, когда он стоял у стены в кабинете Баттер Ролла с подогнутыми коленями. Он думал, что его наблюдения учтут, что перестанут мучать бедолагу, который мешал спать остальным пациентам своими болезненными стонами. Потому что днём там была Беллфлауэр, а ночью роль медсестры на себя брал неизвестно кто.       Это не мог быть Шедоу Милк, ну не мог. Для чего ему это делать? Ванилла тяжело сглатывает, его трясло: то ли от холода, то ли от произошедшего. Он старается дышать полной грудью, вцепившись в старую деревянную лавочку недалеко от знака автобусной остановки. Эта работа точно сведёт его с ума.       «Может и не он, кто ж его знает. Факт остаётся фактом – у нас на одного человека меньше. Это не есть хорошо, нужно будет вводить пациентам новую партию, пока мы не растеряли всех. Да и новых подопытных к вам приведут уже завтра, так что не переживай так сильно! Не спасли одних – спасём других. Ванилла, что ж ты принимаешь всё так близко к сердцу?»       Баттер Ролл предлагал выпить чаю и поесть, пока его подопечный не рухнул в голодный обморок. Ванилла и старался не принимать всё так близко к сердцу, если бы ему было, за кого держаться в этот шторм.       Дарк Какао с ним разговаривать тоже не хотел. Наведываться к Холлиберри только за тем, чтобы снова поныть о жестокой жизни, тоже не хотелось. Нужно было хотя бы что-то хорошее, что получится дать девушке в ответ. Голден Чиз не отвечает на звонки, только пишет сообщения о том, что у неё завал на работе и она сможет поболтать только на выходных. В выходные будет завал у Ваниллы, потому что выходные – завтра, а послезавтра нужно будет смотреть в глаза новым пациентам, держа в голове то, что неделю назад люди на их местах были совершенно другие.       Милк был прав. Лживый жук, но он был прав. Его горькие слова стекали дёгтем по дну черепной коробки, напоминая, что дела плохи, а в настоящем мире никогда не бывает солнечных безоблачных дней. Нужно срочно поговорить с ним. Потому что всё было плохо.       – Мне жаль. Мне так жаль, – хнычет мужчина, поджав ноги под себя, пока сидит на пустой лавочке, напоминая проезжающим мимо водителям очередного пьяного бездомного. Он всегда ухоженный, опрятный, но сегодня день не задался с самого утра, поэтому он ужасно помят. – Вечный покой даруй им, Господи, и да сияет им свет вечный, – бегло тараторит он позабывшуюся молитву, крепко зажмурив глаза, что в них пляшут звёздочки. – Я не смог… я не смог.       Это не его вина. Это – бездействие руководства, это – бездействие Дарк Энчантресс. Все, кто работал под землёй, подчинялись именно ей. Она – дьявол воплоти, и только если её приспешники осмелятся пойти против руководства, что-то можно будет изменить.       Тогда, когда вместо звёздочек перед глазами выстлалась мутная пелена слёз, Ванилла первым делом подумал о том, что успел привязаться за один только вечер к гадкой, лживой и бессердечной сволочи – к Шедоу Милку. А потом снова думает о том, как скучает по Лили, как её холодная рассудительность в такие стрессовые ситуации помогла бы решить проблему, не дав раздувать из одного только случая целую трагедию. Всё в порядке. Всё в его руках.       Он сможет. Нельзя прятаться от трудностей, нельзя сходить с благого пути, на который он сам добровольно встал, полный решимости. Так трусливо поджимать хвост и бежать от проблем, когда на тебя надеются – подло и жалко. Если хочешь изменить мир – начни с себя. И как же это было тяжело переварить. Будь Ванилла бедной овечкой в дикой природе, не прожил бы и дня, остался бы немощным домашним зверьком, которого ждёт неминуемая смерть не от старости.       – Ванилла? Ты что ли? – Окликают его, но тот не слышит и не видит. Очки запотели от собственных слёз и прохлады на улице, волосы прилипли к лицу. Жаль, что это была не Лили, её бы он точно узнал.