Альманах человеческих изъянов

      Дверь ударяется о стену с жалобным стуком, пропуская внутрь кабинета растрёпанного учёного с влажными волосами. Не было времени на то, чтобы привести себя в порядок; срочно нужно было успеть до того, как руководитель отделения вновь потеряется в бесконечных коридорах по ту сторону санитарной зоны. Даже несмотря на то, что это давно стало обыденностью, Милк ненавидел эти процедуры. Они обжигали кожу, ставили под угрозу его нежелание быть таким уязвимым на глазах кого-то из коллег. Ванилла в этот раз был исключением: не только потому, что он всё равно без очков ничего не видит, но и потому, что это был неплохой способ приблизиться к его доверию.       Но вот начальник никакого доверия не заслуживал, даже наигранного дружелюбия. Сам он ничего ему не сделал, неприязнь росла из отвращения к верхушке. От того, что Баттер Ролл – псина на поводке у Дарк Энчантресс, задирает нос только потому, что она делает вид, что его ценит. Ага. По крайней мере Шедоу не рассчитывал на искренность хоть кого-либо из этого дьявольского места.       – Только попробуй свалить осложнения у тех двух пациентов на меня. Я и пальцем их не тронул! – Он стиснул зубы, заметив непринуждённую улыбку на лице мужчины. Тот сидел на крутящемся офисном кресле и пил кофе, смотря в стену. Опять обдолбался с утра пораньше? Тот никогда не перебарщивал, сам по себе был очень странным, но судя по его просмотру мультиков на пустой стене – сегодня его хорошее настроение было синтетическим.       – О чём ты? – Баттер Ролл наклоняет голову вбок, делая такое выражение, что притворство он даже не пытается скрыть. – А, эти, которые в реанимации. Думаю, если наш новенький узнает, он и без чужой помощи подумает только лишь на одного человека.       – Им поплохело в твою смену. Ты их довёл, – руки сжаты в кулаки, бессилие жгло изнутри. Даже если Шедоу и осмелится замахнуться, прижмёт его к полу далеко не рука Баттер Ролла. – Для чего?       – Ты должен учиться на своих ошибках, учить Пьюр Ваниллу, а не обижаться на меня потому, что я не даю тебе лгать ему. Это вовсе не попытка тебя подставить. – Он крутится на стуле, поправляет свои густые волосы. Укладка снова была на высоте.       Это было настоящее издевательство, личные счёты с ним, Дарк Энчантресс пыталась укротить и Шедоу, но пока что её метод кнута и пряника не давал результатов. Учёный боится себе это признавать, но если так продолжится и дальше, то он всё же падёт к её ногам и перестанет вырываться.       – Сволочь. – Шипит, сдержав все нецензурные ругательства у себя внутри. Фантомная изжога.       – Лучше скажи мне, что отличало тех двоих от остальных? Отчитайся за сегодняшнюю смену.       Милк фыркает, скрещивает руки на груди, чтобы больше не строить из себя посмешище враждебной позой. Работа есть работа. Он заперт, потому что никто не даёт ему работать исключительно для себя.       – Все остальные заражены вирусом иммунодефицита. У тех двоих всего лишь саркома Юинга.       – М-м, странно, – теперь задумчивость мужчины кажется искренней. Он отставляет кружку на угол стола, подпирает голову рукой. – А у тебя какие мысли насчёт этого?       – Не знаю. В отчёте, он у Мистик Флоур. – В отчёте написано «Иди на хер» и нарисован неприличный жест. Это Баттер Ролл узнает тогда, когда Милк уйдёт домой, а потом наверняка назначит штрафную ночную смену. Будет на руку, потому что время его нового напарника выходить в ночь выпадает примерно на этот же день.       – Ладно, иди домой. Завтра можешь взять выходной.       Гадство. Шедоу не прощается, хлопает дверью и уходит прочь. Плюнули в лицо и погладили по голове, дав один день отоспаться. И ведь знал же, козлина, что это никак не спасёт положение, но эту беззаботную улыбку и ненаигранный позитив с лица было не стереть. Потому и пытался оставаться в хороших отношениях даже тогда, когда ему прямо намекали на их невозможность.       Интересно, а Ванилла тоже такой дурачок? Если Баттер Ролл ужасный садист, давно наплевавший на всякие рамки морали (не то что бы Шедоу их очень сильно соблюдал, но хотя бы помнил об их существовании!), то новый напарник выглядел как тот… кто уволится уже спустя две недели. Он морщится от того, что здесь не вылизана каждая поверхность, что не проводится обработка помещения каждые три часа, а после рассказа о недавнем происшествии и вовсе почти что упал в обморок.       Милк поднимается на лифте, а когда тот останавливается на нужном этаже, сминает в комок всплывшее воспоминание и оставляет его там же, где и всё остальное самое отвратительное. Он ведь тоже когда-то был таким.

***

      У Дарк Какао в машине никогда не была включена магнитола, потому что он просто ненавидел посторонние звуки, потому что оставаться в тишине значит всегда быть начеку. Автомобиль был тот же, что и в последний раз, когда Какао подвозил на нём друзей; не в тот день, когда он помогал Ванилле перевезти уцелевшие вещи к себе в квартиру, а тогда, когда никто друг от друга ещё не успел отдалиться. Ванилла скучает. Скучает, хотя никто никуда не делся, хотя он всё ещё поддерживает связь со всеми кроме одного.       При этом салон был в идеальном состоянии, будто бы кроме хозяина в машине никто не ездил.       Пьюра же наоборот напрягает эта тишина, напрягают вечно нахмуренные брови старого друга, напрягает его сосредоточенность на пустой дороге. Он определённо всё это себе надумывает, потому что слишком привык лезть в чужие проблемы и пытаться помочь их решить. А после их недавнего разговора кажется, что сам Ванилла в этом виноват.       На сегодня назначили ночную смену, обещали выдать отчёты о состоянии прошлых пациентах, о динамике, о провалившихся экспериментах. Какао сам настоял на том, чтобы подбросить его до работы: всё равно им в одно и то же место в одно и то же время. Ещё более неловко ехать до лаборатории вместе с тем, кто его решение явно не поддерживал.       – Ты злишься? – Решая больше не мучать себя спрашивает Ванилла. Через зеркало заднего вида он замечает, как глаза мужчины метнулись на секунду в его сторону.       – Нет. Это твоё решение. Я не имею права в него лезть. – Голос Какао опять кажется слишком грубым даже невзирая на его характерный тембр.       – Но ты же был против…       – Да. Потому что считаю, что эта должность не для тебя.       Как-то… не очень приятно. В какой-то мере и немного обидно, если неверно трактовать. Да, работа тяжёлая и более ответственная, плюс ужасно жестокая, противоречащая мягкому характеру Ваниллы. Но если его выбрали, то явно посчитали отличным кандидатом.       – Ты настолько в меня не веришь?       Какао недовольно мычит, не отвечая. Пьюр не решается вернуться к разговору, оцепеневший внутри от повисшего напряжения между ними. Чёрт дёрнул его за язык, ну зачем он вообще произнёс это? Друг желал ему только добра, переживал, потому что знал его очень хорошо и понимал, как жестокая работа заставит чувствовать себя ещё хуже. Как и Ванилла переживал за то, что тот молчалив и слишком закрыт; конечно, Какао никогда не был открытой книгой, не делился своими тревогами, но сейчас всё было доведено чуть ли не до холодного недоверия.       И снова Ванилла мечтает о недостижимом, они все давно выросли, заняты своими делами, они никогда вновь не будут держаться друг к другу так, как было раньше. Это жизнь, это в порядке вещей, а он ведёт себя как наивный ребёнок, который дружит со всеми ребятами со своего двора и мечтает о том, как они все во взрослой жизни будут жить в одном большом доме и никогда не расстанутся, будут похоронены рядом на одном кладбище. Пора бы снять розовые очки, особенно когда вот-вот стукнет тридцать. Ни жены, ни детей, и снова виной глупые мечты – Лили.       Почему же он так пытается оттянуть неизбежное и заснуть крепким сном в их совместном прошлом?       – Это ведь Вайт Лили виновата в том, что твоя квартира сгорела.       Ванилла охает, осознав, что это вовсе не голос в его голове. Возвращается в реальность, где на улице льёт дождь, где единственный свет – фонари вдоль дороги. А рядом Какао, сидевший на водительском кресле. Из реальных ощущений только холод, просочившийся с улицы в нагретый салон автомобиля.       – Почему ты так думаешь? – Ванилла прячет ладони в рукава пальто, боясь, что дрожащие пальцы выдадут его с потрохами. Это был его секрет, о котором никто не должен был знать. Он не врёт, не скрывает правду, он просто верен Лили.       – Ты так сильно настаиваешь на том, чтобы оставить виновника безнаказанным. Может я не прав, и что-то просто щёлкнуло у тебя в голове, но почему ты тогда не переехал на деньги со своей страховки в дешёвый хостел?       Пьюр молчит, ожидая, что ещё скажет Какао, уличив его в провальной попытке прикрыть ужасный поступок подруги. Она ведь просто сбежала, не оставив ничего, только перевела на его карту небольшую сумму с подписью «Это всё, что у меня есть». Ужасный поступок, но даже так он почему-то настаивал на том, что она – хороший человек, просто совершила ошибку. Да, ведь каждый человек исчезает из жизни после того, как лишил жилья близкого друга.       – Да и будь это кто-то другой, ты бы попросил у нас помощи, чтобы довести дело до судебных разбирательств. В этом мире есть лишь один человек, которого ты будешь прикрывать до тех пор, пока у тебя вовсе ничего не останется.       Ужасно, ужасно прав, и это даже слишком больно, потому что будь это ложью – Ванилла бы отрицал до последнего. А тут просто с него снимают розовые очки, тащат обратно в реальность, где он никак не хочет быть, оставаться, существовать. Здесь сыро, грязно, холодно, здесь весна запоздала, ландыши в мае найти ещё сложнее, чем раньше, здесь покрываются инеем только проклюнувшиеся почки, здесь ночью замерзают лужи, если, конечно, не идёт дождь. Здесь осень ничем не отличается от весны.       – Ты разочарован во мне?       Какао снова молчит. Ну, его пассажир и сам выдерживал эту молчаливую паузу, чтобы сказать совсем крохотную часть из того, что происходило в голове. Так что это честно. Не прав тут только Пьюр.       – Нельзя винить жертву.       Ну наконец-то они приехали. Он очень хотел поговорить вместе с Какао по душам, поделиться проблемами – как и свойственно хорошим друзьям. А дело-то было на самом деле в самом Ванилле, потому что именно он избегал продолжения неприятных разговоров. Не хотел разочаровывать себя, вновь и вновь оттягивая неизбежное.       Им незачем ждать друг друга, всё равно разойдутся в разные места. Интересно, а они поедут на одном лифте? Скорее всего да. Поэтому Ванилла задерживается на посту охраны, когда просят расписаться за ночное посещение. Всё по-новому, всё… жутко. То, что в коридоре не горит свет, только настольная лампа у охранника, очень блеклое свечение под потолком. И лампочка над дверью, за которой прятался злосчастный лифт.       Всё не так плохо, сейчас ему дадут документы на изучение, он будет одним глазом наблюдать за спящими пациентами, готовый в любой момент оказать им первую помощь или вызвать точно так же дежурящий медперсонал. Очень хорошо, если сегодня он останется в компании Беллфлауэр, сидящей по ту сторону палаты, похожей на вольер лабораторных крыс. Скрип лифта, жужжание тусклых ламп – сегодня он ещё больше привык к этому. Вот только Баттер Ролл не отвечает, когда Ванилла стучит в толстую железную дверь, а входить самому немного страшно. Разве это вежливо вот так вот врываться к руководителю ночью? А ещё и воспоминание о том, как Шедоу прижал его голову к горячей дверце автоклава, подумав, что новичок пытается что-то своровать, окончательно подбили его желание заходить внутрь.       Ну, ладно. Он постоит. Не он же один сегодня работает, кто-то должен пройти мимо и подсказать, где сейчас находится руководитель. Главное отрицать всё, что коллегам знать не обязательно. У него не висит ключ на шее, ему не поручено работать с соулджемом, он не напарник Шедоу Милка, он не знает ничего о исследуемом препарате. Ванилла нервно усмехается, потому что последнее совсем не походило на ложь.       Слышно чьи-то шаги. Мужчина тут же всплывает из своих мыслей на поверхность, оживляясь и выглядывая, пытаясь рассмотреть силуэт случайной жертвы его любопытства. Бледная знакомая девушка очень сильно выделяется на фоне чернеющего коридора. Мистик Флоур.       – Опять ты. – С безразличием выдыхает она, прикладывая пропуск к двери, у которой Ванилла стоял, как выброшенный на улицу пёс. Ну он же ничего не знает! Она – как Какао, по её лицу нельзя понять настроение, а предположения зависят только от собственного восприятия.       – Здравствуй… – неуверенно здоровается он с коллегой, проходя следом за ней в кабинет Баттер Ролла, потому что времени на выслушать она не уделила. – А… Руководитель здесь?       – Дверь работает и по твоему пропуску тоже, – рядом с ней ужасно неловко. Девушка даже не отвлекается на ещё одного присутствующего в кабинете, будто бы разговаривает сама с собой, перекладывая листы бумаги с места на место. – Его нет. Зато приданное тебе оставил.       Ванилла смотрит на папку, на которую кивнула Мистик Флоур головой. Чёрная, обмотанная канцелярскими резинками, подписанная «Совершенно секретно», так пафосно, как в детективных сериалах. Только над дизайном записки решили не заморачиваться, размашистым почерком написав белым перманентным маркером на её поверхности. Пьюр хочет спросить что-то ещё, но поворачивает голову и видит, что коллега уже испарилась. На каблуках, а ходит так тихо…       Одному в кабинете руководителя неуютно. Может дело в том, что он до сих пор чувствует себя самозванцем в этом коллективе, что не доверяет самому себе. Ванилла всё никак не найдёт точку переломного момента в его жизни, или её никогда и не было. Вся материя стремится к хаосу, а его жизнь – к абсолютному минимуму. Как-то пессимистично. Весна пришла, а солнце выглядывать не хочет.       Теперь он не задерживается в душе надолго, боится скрывающихся в клубах пара монстров. Лаборатория снова пустует без Милка, из пыльных углов словно бы души погибших здесь шепчут на ухо угрозы. Ванилла соскучился? Кто знает. Он бросает взгляд на окно, за которым сидят пациенты. Они в порядке, в этот раз все в сборе. Спят, света почти нет, но на экране компьютера отслеживается их пульс – значит живы. Своеобразная кровать из больничной кушетки застелена. Хозяин днём был здесь.       Его дело – следить за пациентами. Пока они спят, дрожащими руками Пьюр снимает канцелярскую резинку с папки, в голове – вакуум, а на титульном листе – заголовок. Это же не результаты теста, от которых зависит его дальнейшая жизнь! Но в глазах всё мутнеет, а ком медленно спускается по горлу. Много-много не очень хорошо структурированных записей, мужчина пробегается по строкам глазами, выискивая самое интересное.       Первым, кто его зацепил оказалась женщина средних лет с быстро растущей глиобластомой , которой не помогла химиотерапия и операция по удалению. Важным примечанием, выделенным красной ручкой, было «утрата гетерозиготности». Разве это настолько влияет на течение болезни? Что тогда препарат должен был вылечить? Итог неутешительный: некроз нейронов. Постскриптум: погибшие клетки перед разрушением имели увеличенное количество генетическое материала, что сильно противоречит разрастающейся опухоли. Что за чертовщина?       Ванилла листает дальше, натыкаясь на странные результаты, сильно поражающие в первую очередь нервные клетки. Акцент был именно на влиянии препарата на генетический материал. Неужели по поводу иммунного ответа он ошибался, и всему виной были резко разрушающиеся клетки? И тут… Бинго!       «При анализе крови погибшего было найдено повышенное содержание тучных клеток с высвобожденным гистамином . Гематоэнцефалический барьер был разрушен, новый препарат так же, как и предыдущие варианты. Требуются доработки».       Кажется, вырисовывается связь между некоторыми симптомами. Он изучает документы и дальше, настолько погружённый в них, что вчитывается в каждый анамнез пациентов, не обращая внимание на живых. Не обращает внимание на аритмию на одном из экранов, не обращает внимание на то, что он не спал днём и сейчас медленно погружается в дрёму, смешивая реальность с картинками в своей голове. И вне его поля зрения то, как он падает на документы, забыв снять очки, и засыпает окончательно.       А когда поднимает голову и разлепляет глаза – смена уже окончена. Прекратился моросящий дождь, разошлись тучи, солнце пригревало светлую макушку и кончик носа. В парке на клумбах пестрили благоухающие цветы, крякали утки в знакомом пруду. Ванилла опирается на периллу ограды, всё ещё думает о том, с чем можно смешать экспериментальный препарат, чтобы он не навредил пациентам. Прежде всего уменьшить иммунный ответ, но не настолько сильно, чтобы он предупреждал попадание вещества вглубь, туда, где оно быть не должно. А затем…       – Ванилла, ты как? Стоишь уже минут десять, как вкопанный. – Звучит знакомый голос, негромкий и нежный, напоминающий аромат тех белых цветочков, так выделяющихся на фоне своих разноцветных товарищей.       Он не верит своим ушам. Всё ощущается реальным, не размытым, чётким. Пьюр резко оборачивается, всё ещё держась за железную ограду, нагретую под его локтями. Сердце пропускает удар, губы приоткрываются от удивления, брови взлетают чуть ли не до самого родимого пятна в форме звезды на лбу. Вайт Лили.       – Ох, прости, ты, наверное, не хочешь меня видеть после всего… кхм, этого. – Девушка стыдливо опускает голову, обнимая себя за плечи. Ванилла должен остановить её раньше, чем она снова потеряется в бесконечно широком мире.       – Стой! Лили, стой, – мужчина бросается к ней, не решаясь даже дотронуться до хрупкого тела, грозящегося рассыпаться от одного неосторожного прикосновения. – Лили… Я не сержусь.       Теперь её очередь удивляться. В её лиловых глазах, почти полностью лишённых меланина, замирает целая вселенная.       – Правда? Это похоже на мечту, которую я не могу себе позволить… – Она пытается отвести взгляд, но потом расслабляется и легко улыбается. – Но я… очень рада.       – Я скучал. – Только и может вымолвить завязанным в узел языком.       – Я тоже скучала… Могу ли я тебя обнять? – В ответ Пьюр кивает, думая о том, что именно этого ему и не хватало.       Руки Лили сначала ложатся на плечи, тонкие бледные пальцы осторожно доползают до его шеи, щекочут чувствительную кожу, и всё ощущается настолько реальным, что в это становится сложно поверить. Лили стоит прямо перед ним…       Но кроме неё больше нет никого вокруг. Только птицы, поющие свои песни, никаких людей, гуляющих в такие редкие тёплые дни. Нет ключей от квартиры в кармане, он не помнит, когда в последний раз был на работе, он не помнит, каким было лицо Шедоу Милка, которого он практически не знал.       – А где… все остальные?       – В конце концов, все погибают от рака… Да и разве это может иметь какое-то значение, если ты меня простил, а я пообещала больше не пропадать? – Пальцы Лили поддевают край воротника водолазки, ползут по шее вдоль сонной артерии, касаются ключиц.       Что-то не так. Ванилла жмурится, а когда открывает глаза вновь – перед ним пелена, темнота, писк компьютеров, а на шее до сих пор чьи-то руки, а верёвка непривычно-сильно натирает кожу.       – Эй! Что за… – Пьюр резко оборачивается, неизвестный человек бросает попытки снять с него спрятанный на шее ключ, хотя о нём никто не должен был узнать. Кроме…       Синие волосы, собранные в хвост, он больше ни с чьими не спутает. Шедоу Милк стоял, его щёки были налиты кровью, а на лице неподдельное удивление, испуг, его ладони замерли перед грудью, выставленные так, будто на него направлено дуло пистолета. Что он себе позволяет?!       – Ой… Ты в порядке! Я рад, что не потерял такого замечательного напарника, как ты! – Улыбка кривая, нервная, но он тут же спохватился и начал свою льстивую и отвратительно лживую тираду. Как будто этим словам поверил бы хоть кто-то.       – Не ври, когда смотришь мне в глаза. Ты пытался стащить ключ, – шипит Ванилла, прикрыв ладонью то место, где висел злосчастный кусок металла. Если бы не он, то, может, между ними и могли сложиться доверительные отношения. А потом он вспоминает, что целый ряд людей погиб по его вине, и выбрасывает эту мысль из своей головы. Пьюр вообще ни на кого не злился, ничего не выводило его из себя, он всегда старался оставаться мягким и понимающим… Но это переходило все границы. К тому же, вся сдержанная внутри грусть начала рваться наружу в самом неприятном виде. – И что ты здесь делаешь? Тебя тоже поставили в ночь.       – Я проверял твой пульс! У тебя слишком плохое мнение обо мне, ну Ванилла, ты же обещал со мной поговорить без этой предвзятости. – Милк строит такую жалобную гримасу, что становится дурно из-за собственной агрессии. Удивительно, как этот актёр убедил остыть и вздохнуть.       Переносица болит из-за того, что он уткнулся лицом в бумаги на столе, не сняв очки. Жаль, что автомат с кофе был на поверхности, но благодарность бессовестному учёному – резкое пробуждение привело Пьюра в чувства и хорошо взбодрило.       – Какое удачное совпадение – в прошлую нашу встречу, – он невольно краснеет, потому что это было слишком постыдно. – Ты увидел, что у меня на шее ключ. А сейчас полез туда, пока я спал.       – Сам виноват, нельзя спать на рабочем месте. Эх, Нилли, такой правильный, а как нарушаешь свои обязанности! Ай-яй-яй, прилетит же тебе, когда об этом узнает руководство…       Вот это была уже действительно серьёзная угроза. Придётся сдаться. Заметив это на лице мужчины, учёный садится рядом с ним, только не на стул, а на стол, закрывая мониторы с ЭКГ пациентов и смотрит на своего напарника сверху вниз, показывая своё превосходство. Будь на месте Милка любой другой человек, Ванилла бы беспрекословно согласился со всеми обвинениями, но этот – он был перепачкан в крови.       – Да я блефую. Не узнает ничего Баттер Ролл, он меня не любит, – он отмахивается, закатывает глаза. Только сейчас Ванилла замечает, что глаз со шрамом двигается не совсем естественно, не доходя до края века. – Он настраивает всех против меня. Да и инцидент с прошлой группой пациентов произошёл как раз потому, что лаборант меня не слушал и делал по-своему. И знаешь по чьей вине? – Учёный недовольно шипит, крепко сжав зубы, пока его напарник внимательно рассматривает эмоции на его лице, пытаясь точно распознать, врёт Шедоу или нет.       Вопрос явно риторический, Ванилла прикрывает глаза, когда на него обращают внимание. Похоже на правду. Как бы эта чрезмерная доверчивость не обернулась против него, лишь бы она не была обусловлена привычкой верить в людей.       – Хорошо. Но тогда будь честен со мной, а не пытайся втереться мне в доверие очевидной лестью. – Вряд ли эти слова будут хоть что-то значить для учёного.       – Ну что ты, я не всегда же вру! Это инструмент, искусство! К чертям Дарвина, приспособленность есть умение мастерски владеть ложью.       – Нельзя так. Идти по головам к своей цели… мерзко. – Ванилла вжимает голову в плечи, печально опустив глаза в пол, пока Милк качает ногами, продолжая сидеть на столе.       – Ты такой наивный, это даже умиляет, – в лёгкой усмешке явно выделяется насмешка. – Но и сокращает твою жизнь!       Их мировоззрения кардинально отличаются. На шее у Ваниллы ключ к тому, что может исцелить множество людей, а у Милка – перемешанный в воде кокаин, который подарит ему лишь мгновение мнимого исцеления. Но почему-то в последнее время больше всего получается поболтать именно с учёным.       – Может, нам стоит поговорить о работе?       – В ночное дежурство обычно все сидят без дела, а пациенты спят. Конечно, бывают редкие случаи, когда с ними что-то происходит и приходится вносить всё это в отчёты. Знаешь, это как эпилепсия: приступы зачастую провоцирует сон после долгого бодрствования. – Теперь он качает не только ногами, но и головой. Как ребёнок, ей-богу.       Это тоже стоит записать у себя в голове, потому что в отчётах этого, вроде как, не было. Либо он просто клевал носом в то время, когда текст был прямо перед ним. Ну, если действительно впереди целая ночь безделья, то есть куча времени на то, чтобы продолжить вчитываться в сомнительные строки. А кружащий над ослабшим тельцем стервятник, так и жаждущий получить доступ к эссенции соулджема, не даст ему снова уснуть.       – Ванилла, а почему ты так сильно меня не любишь? Со всеми остальными ты такой милый и добродушный, а ко мне… какое-то особое отношение. – Учёный переворачивается и кладёт голову на папку с документами, мешая Пьюру заниматься своим делом. Да что ж такое…       – Потому что ты относишься безответственно к работе, когда на кону стоят жизни тысячи людей. – В голосе ни капли враждебности, только сожаление и тоска.       – А ты не знаешь, что Баттер Ролл лично извлекал стволовые клетки из человеческих эмбрионов?       Ванилла чуть ли не переворачивается на стуле от такого заявления. Баттер Ролл, который всеми силами пытался сделать так, чтобы новичок чувствовал себя комфортно в столь мрачной обстановке? Кровь возвращается к побледневшему лицу – руководитель, судя по всему, был в ужасных отношениях с Милком, раз сам повесил на него несколько трупов. Значит оба хороши. Наговаривают друг на друга, устроив делёжку за новую игрушку.       – Давай я пообещаю тебе не верить каждому его слову, а взамен ты не будешь наговаривать на своих коллег? Я не люблю складывать ложное представление о людях, пока сам с ними не буду достаточно хорошо знаком.       – Но ты уже сложил ложное представление обо мне.       В этом Шедоу прав, а Ванилла чувствует себя ещё хуже, потому что в последнее время идёт в противоположную сторону на своём пути. Он зарекался не врать, не верить слухам и сплетням, не скрывать ничего от самых близких друзей. И целое комбо из грехов собрал на одной лишь неделе. Кожа обмазана невидимым машинным маслом, очерняющим его светлую душу, и это он замечает только тогда, когда главный лжец поставил перед ним зеркало. Пьюр ужасен. Никто из его семьи в монастыре не гордился бы его поступками.       – Прости меня. – Губы поджаты, а виноватый взгляд ковыряет потрескавшуюся плитку на полу. Противно от самого себя. Опять. До тошноты, что хочется плакать и царапать кожу на покрытых рубцами плечах.       – Подумаю об этом в течении смены, – он поднимается и спрыгивает со стола, возвращая доступ к отчётам. – О, а не можешь оказать мне услугу?       Звучит не очень. Особенно то, насколько его весёлый голос помрачнел. Может дело в ключе, может ещё в чём-то. Пьюр поднимает голову, не давая пелене слёз накрыть роговицу, и смотрит на то, как Шедоу ходит из стороны в сторону, спрятав руки в карманы халата.       – Смотря какую.       – Намешай той штуки в физрастворе… чтоб на один шприц. Так же, как ты в прошлый раз делал. – Милк продолжает наворачивать круги, на лице нет привычной хитрой ухмылки. Ванилла явно стал чересчур подозрительным.       – Для чего? Это противоречит правилам, я не могу делать это втайне от руководства.       Он успевает только один раз моргнуть, как в одно мгновение его хватают за плечи, заглядывая прямо в глаза. У Милка дрожит только один зрачок, мышцы на лице дёргаются, как бывает при сильном испуге, а Ванилла ничего не говорит, замерший от резкости напарника.       – Иди и намешай. – Что-то щёлкает внутри учёного, словно его прошибает мощным разрядом электрического тока, и вот он жмурится и лоб его падает на грудь напарника, а тот замечает, что и сам Шедоу очень сильно трясётся.       Затем он болезненно шипит, крепкая хватка на чужих плечах явно оставит после себя синяки, а паника перелетает на Ваниллу, и он только успевает подхватить Милка под локти, пока он не рухнул на пол окончательно, согнувшись пополам.       – Что с тобой?! – Обеспокоенно вздыхает он, пока мужчина перед ним мучительно стонет, не отвечая ничего. Это точно не представление, Шедоу больно, это очень отчётливо видно. Если он просил лекарство, приготовленное из соулджема, значит оно помогает от такой внезапной острой боли?       Времени на подумать не особо много, особенно когда Шедоу ничего не отвечает, чуть ли не разбивая голову об старую плитку. Нужно хоть немного ему помочь. Ванилла бросается к полке, где видел морфин – в первой коробке пусто, приходится чуть ли не перевернуть всё вверх дном, наплевав на все правила и осторожность, чтобы достать хотя бы одну ампулу. Тут же мужчина незамедлительно хватает шприц и банку со спиртовыми ватными тампонами, набирает лекарство, бросив весь мусор на столе, даже разбивает пустую ампулу, и подбегает к Милку, опускается перед ним на колени.       – Тише, тише, я… Я взял морфин. Дай мне свою руку, – Ванилла не уверен, что сделает всё правильно, особенно когда не было жгута, а Шедоу сильно дёргался. Насколько это возможно, настолько тот и не сопротивляется, вытягивая свою руку вперёд, задрав рукав халата и отбросив перчатку в сторону. – Я очень надеюсь, что это поможет.       Игла входит аккуратно, лекарство затекает в вену постепенно. В этот раз всё должно пройти гладко, иначе Пьюр себе этого точно не простит. Когда шприц оказывается пуст, ватка со спиртом накрывает сгиб локтя. Мусор он уберёт потом, главное не забыть, что рядом лежит игла. Шедоу очень тяжело и быстро дышит, всё ещё пряча своё лицо в коленях, и всё, что можно сделать дальше – остаться сидеть рядом с ним, прижимая ватный тампон к отверстию от иглы.       Теперь, когда учёный придёт в чувства, он больше не сможет увиливать от разговора и объяснится, что именно только что произошло.