Альманах человеческих изъянов

      Замок поддаётся после двух оборотов ключа, получившихся не сразу, но тем не менее – конструкция не кажется достаточно надёжной, чтобы охранять столь ценный и опасный препарат. В нос не ударяет никакого резкого запаха, глаза не жжёт. Наверное, не очень правильно доставать его без респиратора. Ванилла берёт в руки контейнер, стоящий внутри под ультрафиолетовыми лампами – слабое свечение из-под полупрозрачных пластиковых стенок. Он вскидывает брови от удивления и облизывает губы, чтобы проверить, не появился ли на них привкус перекиси. За всю свою жизнь Ванилла не видел чего-то удивительнее, чем субстанция внутри стеклянного шприца: неизвестно, радиоактивна ли она или просто обладает флуоресценцией; насколько опасно вот так стоять над ней и дышать без респиратора, перекладывая из контейнера на кювет.              Шедоу Милк занят своими делами, общаясь с пациентами и подготавливая их к процедурам. Этого времени как раз хватит для того, чтобы взять мерный стакан, пробирку и бюкс. Торопливо обнулить аналитические весы и отмерить… сколько? Никто не сказал, сколько этого вещества нужно для того, чтобы оно не убило пациента. Ванилла всё ещё пребывает в шоке от такого: и вправду чудо. Не выглядящее так, словно им можно излечить болезни и ускорить клеточную регенерацию, скорее наоборот – вызвать бесконтрольное деление. Раковую опухоль. Вещество в шприце продолжало светиться, одновременно завораживая и ужасая. Мотив Шедоу не кажется таким уж диким, да и сам он становится менее сумасшедшим в глазах Пьюра. Сам бы он тоже поехал кукухой, если бы работал с таким. Руки предательски потрясываются, когда он снимает колпачок с иглы и берёт шприц в руки. Через перчатки чувствует, как оно греет кончики пальцев. Аккуратное и невесомое касание – капля падает в бюкс. Совсем крохотная, но наверняка этого количества хватило бы, чтобы уложить здорового двухметрового мужчину.              Шприц возвращается на место. Лишь бы никто не зашёл сейчас в помещение и не заметил, как Ванилла оставляет закрытый в аналитических весах бюкс без присмотра, чтобы спрятать всю субстанцию там, где она была и плотно закрыв, повернув ключ в скважине замка столько раз, сколько он позволит. Удивление оставляет на лбу следы от мимических морщин, а глаза начинает жечь от редкого моргания. Сердце колотится быстрее, замедляя для него ход времени, погружая в вакуум и абстрагируя от внешнего мира. Он заворожён, он восхищён, он в полном шоке, он боится. Пьюр не был готов к тому, что глупые сказки окажутся правдой. Мужчина бегом возвращается к столу и смотрит на числа на весах, чтобы запомнить всё в точности до десятитысячных и отталкиваться от этого объёма, чтобы развести в достаточном количестве физраствора. Один к десяти? Один к ста? Никто не давал настолько точных указаний. Какая была дозировка, введённая погибшим пациентам? Накрывает паника. Это очень плохо.              Шедоу же поправит его, если он разведёт вещество один к десяти? Иначе никак. Молярная масса и состав неизвестен, а так можно разбавить его ещё больше, а затем ввести совсем малую часть в кровь испытуемых. Наверняка это были уголовные преступники, которые добровольно пошли на такие жертвы. Которых не должно быть жаль, но у Ваниллы слишком добрая душа, чтобы не испытывать вину за то, что на нём будет лежать ответственность за их смерть. Он открывает ящик, где должен лежать физраствор, и когда он ставит на стол коробку с ампулами и достаёт одну, замечает ещё одну странную вещь.              Эти ампулы отличались от той, из которой он набирал физраствор для инъекции Милку. На той не было никаких стикеров с маркировкой, она была меньше и вытянутей, она была… не такой. Тогда что он вколол своему напарнику? Земля снова уходит из-под ног, теперь паника охватывает окончательно. Он не может бросить всё вот так и ринуться в палату для пациентов, чтобы предупредить Шедоу об этом. Он нарушит как правила из крохотного списка, так и этические нормы. Без паники. Может он просто взял ампулу из другой коробки? Проверять нет времени. Когда он открывает ампулы и выливает содержимое в стерильную колбу, его руки ужасно сильно трясутся. По методичке, последняя ампула должна быть вылита в посуду, где взвешивали эссенцию соулджема – чтобы ни одна капля не пропала зря. Всё готово. Почти слово в слово, как в инструкции, разве что там не было пункта «вколоть своему напарнику неизвестное вещество». Ванилла хотел провалиться под землю, чтобы вырыть путь к своему прошлого и никогда не подписываться на всё это. Его бросало из крайности в край.              Посуду нужно сложить в автоклав до того, как вернётся Милк. А ещё по санитарным нормам перед введением препарата в человеческое тело нужно было очистить его и пастеризовать – так вся дрянь, летающая в воздухе и сидевшая на поверхности приборов и посуды, точно уйдёт. Только об этом нигде не было сказано ни слова. Ванилла ощущал себя ужасно беспомощным, когда закусывал губу чуть ли не до крови, складывая инструменты в автоклав. Осколки ампул режут кожу вспотевших под перчатками ладоней, он тут же снимает их с себя и бежит мыть руки. Проходят секунды, за которые в колбу с лекарством могли налететь споры. Следить за временем у себя в голове не выходит, потому что сердце бьётся в два раза быстрее, чем длится минута. Пьюр бежит обратно к столу, чуть ли не спотыкаясь о собственные ноги, на ходу достаёт новую пару перчаток – у бактерий в незатянувшейся ране сейчас будет настоящий пир. Это всё издержки прошлой профессии играют с ним злую шутку?              Он и не думал, что обрадуется приходу Шедоу Милка. В глазах дрожала тревога и сверкало беспокойство в линзах очков под тускловатым светом зелёных ламп. Голубой свет был направлен только на стол – от него приготовленный препарат казался ещё ярче. Удивительно, что цвет вообще сохранился после того, как туда влили около десяти ампул физраствора. Учёный подходит к столу, он снимает чёрные виниловые перчатки и бросает их в урну, опирается о поверхность и с самодовольной ухмылкой заглядывает в лицо своего нового напарника.              – Ванилла, а ты чего тут прохлаждаешься? Тебе же было сказано – открыть вон тот замок и достать препарат на исследование.              Притворяется, что не видит голубого свечения в колбе и не слышит жужжание автоклава? Пьюр не разрывает зрительного контакта, держится ещё крепче, чем Милк, чтобы не показывать лишний раз своей уязвимости. Под ярким голубым светом его лицо ещё бледнее, а розовый шрам отчётливее. Один зрачок у него больше другого.              – Я уже всё сделал. В этой колбе готовый препарат, всё по методичке.              Шедоу цокает и удивлённо вскидывает брови, с каким-то разочарованием смотря на колбу. Его губы кривятся от накатившей злости, продолжая парад эмоций на лице. Он берёт колбу за горло, не надев перчатки и не обработав руки – теперь Ванилла уверен в том, что лекарство пройдёт очистку. Плечи напарника же наоборот напрягаются.              – Ты когда успел? За то время, пока я консультировал пациентов? Издеваешься? – Мужчина слишком резок, потому что больше не улыбается и не удивляется: злится. Ванилла растерян и чувствует вину за то, что Шедоу хватает его за грудки, поэтому не сопротивляется. – Только переводишь сырьё почём зря! Что вообще ударило тебя в голову, чтобы ты на скорую руку сварганил эту… бурду, которую неизвестно вообще, можно ли давать пациентам.              – Четыре целых две тысячи триста тридцать пятых стотысячных разведено в десятикратном объёме раствора хлорида натрия. Израсходовано девять ампул. Излишек округляется, так как ещё не было данных о том, что препарат потеряет эффективность… Я всё сделал верно. – Под конец голос сбивается, потому что под молчаливым давлением Милка он начинает сомневаться в собственной уверенности. Но он ведь делал всё по методичке, разве нет? Он уверен, что прошло гораздо больше времени, что он взвесил и рассчитал всё тщательно.              – Ха-ха. Ты решил тут поумничать?              Он встряхивает Ваниллу, тот отводит взгляд, встревоженно нахмурив брови, и поправляет сползшие очки. Кажется, этим жестом мужчина заставил неокрепшего в новой почве сотрудника проглотить язык.              – Ванилла, мы, вроде как, прояснили всё, разве нет? Не упрекай меня в том, что я в тебе сомневаюсь – я не могу не сомневаться в том, кто пришёл сюда только вчера. И мне плевать, что какая-то там Дарк Энчантресс в тебе уверена на все сто. Тут её нет, тут она не решает ничего. Поэтому, дорогой мой напарник. Советую тебе соблюдать субординацию.              Его слова вселяют ужас и заставляют проглотить ком страха, вставший поперёк – почти между ними. Эта переменчивость и загадочность очень сильно пугала. Давать себя в обиду не хотелось, но и портить отношения не было тем, чего бы он хотел. Да, Шедоу определённо по должности гораздо выше ключника-ассистента, но это не делало его правым абсолютно во всём.              – Хорошо. Я понял. Но насчёт лекарства… Я правда приготовил всё, как было сказано. Я занимался таким много раз…              Милк отпускает его. Цокает, но отпускает и снова идёт смотреть на то, что было в колбе. Его недоверие обижает Пьюра лишь самую малость, потому что в остальном причины такого поведения были весомыми.              – То есть, я могу сейчас пойти и вколоть это нашим пациентам?              – Нет! Ты чего, оно же не очищено… – Ванилла подбегает, заглядывая на стол через плечо мужчины. На халате на сгибе локтя он замечает небольшое кровавое пятнышко и тут же вспоминает, что вгрызалось в мозг то тех пор, пока Милк не вышиб из него все мысли. – Твоя рука… Что ты мне дал, чтобы я тебе вколол?              – А? – Не сразу доходит до него, а затем он опускает глаза на испачканную ткань. – О, не обращай внимание, у меня плохо свёртывается кровь. А там было моё лекарство. – Его лицо не выражает никаких эмоций, делая сказанное очень правдоподобным. Ванилла всё равно переживает, что рана от иглы открылась только потому, что он проткнул вену насквозь. Если Шедоу знает, что было в той ампуле – уже очень хорошо.              Но почему-то возражения были пропущены мимо ушей. Следующее действие учёного – выложить на стол одноразовые шприцы из выдвижного ящика, пробирки и стеклянную градуированную пипетку. Пьюр может поклясться, что в последний раз такие видел только в университетской лаборатории, потому что на контроле качества они уже давно пользовались более удобными и точными приборами. Милк набирает около пяти миллилитров и разливает их по девяти пробиркам, а когда в пипетку уже ничего не поступает – откладывает её в сторону и готовиться взять опустевшую посуду, чтобы…              Пятое правило. Посуду класть в автоклав после использования. Ванилла делает резкий рывок вперёд, чуть ли не сшибая Шедоу с ног, и выхватывает колбу из его рук, пока тот всё же теряет равновесие и падает под стол, громко выругавшись. Пьюр летит следом, потому что упавший напарник невольно ставит ему подножку своим коленом, но тут же подскакивает и бежит к автоклаву, следом подхватив пипетку. Милк сидит на полу и молчит – это было очень неожиданно и… возмутительно.              – Ты совсем сдурел?! Что происходит? – Мужчина поднимается с пола, даже не отряхивает халат, когда со спины подбегает к виновнику беспорядка и хватает его за волосы, припечатав к закрытой дверце автоклава. Успел. Ванилла чувствует, как горит его щека от нагретого стекла, но даже так чувствует себя победителем – Милк не получил доступа к грязной посуде, которую он наверняка уже пытался использовать в своих целях. Иначе этого правила бы не было.              – Я исполняю свои обязанности, – ещё несколько секунд, и на его лице будет красоваться ожог. Пока они находились в таком странном положении – Пьюр стоял на полусогнутых коленях, еле держась руками за стол, пока его край больно впивался в живот. Он видел перед собой руку Милка, вторая же продолжала держать его за волосы. Боль перестала быть терпимой. – Ай! Отпусти меня!              С другой стороны, Ванилла сам был виноват, потому что любой руководитель разозлился бы такому поведению новоприбывшего. Целое комбо: проткнул вену насквозь, недостаточно аккуратно обращался с ценным сырьём не под присмотром профессионала, сейчас и вовсе сбил его с ног и носился по лаборатории, как умалишённый. Шедоу тянет его за волосы, пока он жмурится – не от боли, а от того, что не хочет встречаться с гневными глазами. Учёный имеет полное право злиться, пойти пожаловаться, ударить. Ванилла старался не нарушать правила, а в итоге сделал только хуже.              Но Милк внезапно смягчается. Он отпускает Пьюра и поправляет ему покосившиеся очки, что вот-вот слетели бы с лица. Щёки горят от стыда, смотреть в глаза всё ещё страшно. Он всегда стремился быть законопослушным, но сегодня будто бы отыгрывался за все прожитые годы. Боковым зрением он замечает, что мужчина перед ним улыбается и хитро щурится. Что могло его так развеселить?              – О, прошу меня простить, я уж думал, что ты собрался воровать. Совсем забыл о том, что тебе выдали тот дебильный список. Неужто на твоём поведении так сильно сказывается учёба в школе при монастыре?              Ванилла молчит. Молчит не потому, что ему нечего сказать, а потому, что удивлён: он нигде не указывал в своём досье, что вырос в монастыре, да и если что-то такое там было, то оно не имело никакого отношения к его нынешней работе, и уж тем более не должно было дойти до напарника. Неужели тот знал всё личное дело новоприбывшего вдоль и поперёк? Ванилла приходит в себя только тогда, когда Милк теряет к нему интерес и разворачивается, чтобы закрыть тару с наведённым лекарством. Он торопится за ним, не так уж и заботясь о стерильности препарата и о том, как долго колбы простояли без пробки в этой пыльной лаборатории.              – А… откуда? – Ему вручают штатив с пробирками, когда сам учёный берёт овальный кювет со шприцами и двумя парами чистых перчаток; не хватало им ещё подраться за препарат. – Я же… Я никому не говорил об этом.              – Да? А может просто ты слишком доверяешь своим близким друзьям? – С насмешкой и лёгким оттенком иронии спрашивает Шедоу.              – Я не работаю с теми, кому действительно доверяю. Ты копался в моих документах?              – Хи-хи. Иногда даже самый близкий друг может подставить. Ладно! Меньше болтовни, нас уже ждут.              Не задавать лишних вопросов. К чему он вёл? Если брать во внимание то, что Шедоу был весьма экстравагантной личностью, то это мог быть просто способ сохранить имидж загадочного сумасшедшего учёного. Либо он действительно поехал кукухой в этом месте – неизвестно, как долго он работает в этом отделении. Здесь бы свихнулся любой. Может, он просто ткнул пальцем в небо и удачно попал, а Ванилла зря себя накручивает.              За дверью темно, включены только различные компьютеры, отслеживающие жизненные показатели сидящих на своих местах пациентов по ту сторону и ещё что-то непонятное, во что Пьюр не успел вглядеться. Старая ржавая койка, которую он заметил ещё вчера, была сдвинута в другое место. Милк почему-то не стал заходить через ближайшую к комнате пациентов дверь – он завёл его в другой коридор, погружённый в непроглядную тьму. С каждым шагом этот подвал ещё больше напоминал муравейник, удивлению не было предела: как можно было пробурить под землёй так много тоннелей, и если это было за дверью лишь одной лаборатории, то сколько таких запутанных ходов во всём остальном здании, на ещё более низких этажах? Было ли это целью предотвратить бездумное шастанье по коридорам или же ещё один способ сохранить секретность, Ванилла вряд ли когда-то узнает. Потому что не спросит.              Пациенты внутри знали о том, что группа людей до них погибла? Что они погибли от того же препарата, который им сейчас будут вводить. Ещё одна последняя дверь и вот они уже стоят… в обычном коридоре больницы? Ванилла удивлённо оглядывается по сторонам: линолеум вместо плитки, обычные белые лампы, бетонные стены. Спиной чувствуя его шок, Милк усмехается.              – Для пациентов всё лучшее, поэтому на ремонт этого помещения нам выделили деньги. – Они останавливаются у двери, которая была настоящим входом в это помещение. Скорее всего, стекло внутри открывало вид только одной стороне.              – Они не в курсе? Не в курсе, в какой антисанитарии проводится изготовление препарата? Это же бесчеловечно! – У Пьюра дрожит голос. Его напарника это только больше веселит.              – Они и так умерли бы. А это – шанс на спасение. К тому же, эта херня убьёт любых бактерий внутри. И человека, если бы её было больше. – Шедоу смеётся, протягивает маску и перчатки, забирая пробирки, чтобы набрать из них лекарство в стерильные шприцы.              От этих слов по спине пробегает табун мурашек, задевая нервные окончания так, то его передёргивает, а дыхание сбивается так, будто бы его сейчас ударили в грудь. Голубоватая прозрачная жидкость заполняет шприцы. Милк прекращает реагировать на его испуг.              – Чего стоишь? Надевай маску и заходи. Только в этот раз не считай ворон и не проткни никому вену.              – Погоди, я не соглашался их колоть! У меня нет медицинского образования. – Суетливо тараторит Ванилла, натягивая маску на нос. Шедоу начинал раздражать своими бесконечными шутками, ему доставляло огромное удовольствие глумиться над новым напарником. От волнения только больше начнут трястись руки.              – Так и у меня нет. Тц, я бы и сам мог, но нужно отнести посуду. Так что доверяю это дело тебе.              Он уже чуть было не смирился с тем, что ему нужно будет ввести лекарство каждому пациенту, как сам Милк сдаёт себя с потрохами. Пятое правило, из-за которого они несколько минут назад чуть ли не подрались.              – Нет. Посуда у меня, все шприцы после использования тоже сразу мне.              Мужчина на это только разочарованно цокает и открывает дверь, позволяя закатить внутрь столик с пустыми пробирками и чистыми шприцами. Каждый присутствующий выглядел болезненно, и только сейчас до Пьюра доходит, почему никто не переживал по поводу смерти предыдущих пациентов: на их лице не было никаких эмоций, они были отчаявшимися и поникшими, тощими и с огромными кругами под глазами. До того, как погибнуть от препарата, они давно уже были мертвы.              Их безэмоциональность отпечатывается слишком ясно. Ванилла снимает очки и надевает их на лоб, понимая, что всю эту ночь его будут мучать кошмары.       

***

             Ванилла не разделяет ни приподнятого настроения Милка, ни его восторга от того, что пока ещё никто из подопытных не умер. Во время прошлого инцидента уже спустя десять минут они корчились и извивались в агонии, а сейчас Шедоу радостно смотрел на спокойно лежащих на койках пациентов, словно на животных в зоопарке. Он назвал Пьюра бессердечным, потому что тот не радовался и не прыгал от счастья только потому, что пациенты живы, но дикость была только в том, как спокойно учёный рассказывал об умирающих на его глазах. Столько же человек на койках, в той же палате. Они выгибались, мучались от судорог, их тошнило кровью, а в голове пустота. Мужчина смотрел на это всё и попросил позвать Мистик Флоур для составления протокола.              Шум автоклава, гул вентиляции, собственные шаги – всё отдавалось эхом, пыль летела с высоких потолков вниз, Пьюр прижимался лбом к работающей технике, держа руки в карманах. Одноразовые шприцы и иглы лежали в урне, но строгость правил доводила до паранойи, заставила нависнуть над мусором и сквозь собственную брезгливость достать из неё содержимое, чтобы сложить в отдельный пакет.              Он тут точно сойдёт с ума. Он уже несколько лет постепенно сходит с ума, и каждый раз, когда ловит себя на мысли о том, что он хочет всё прекратить и убежать прочь, загибается ещё больше. Потому что люди на самом деле безвольны; свобода – смерть, но жизнь – заточение. Ванилла привязан железными оковами к стене сырого подвала и вынужден смотреть на то, как люди страдают. Он жмурится и мотает головой, потому что воображение начало окрашивать ладони в красный цвет.              – Ванилла! Ты там помер что ли?! – Окликнул из кабинета для наблюдений коллега. Точно. Милк же обещал ему повседневный диалог по душам.              – Нет. – Он заходит в тёмный кабинет, предварительно спрятав пакет с пустыми шприцами за шкаф с чистой посудой. Нужно будет не забыть сдать его Баттер Роллу, потому что выносить хоть что-то строго настрого запрещено.              В темноте плохо видно, но Милк улыбается, хлопая по стулу, стоящему напротив него. Ванилла бледный и заторможенный, он чувствует, как его начинает мутить, когда он смотрит в окно: после более подробного рассказа о том, что произошло, невозможно развидеть кровь на смятых простынях белых коек.              – Ну ты чего такой поникший, ты же сам хотел знать правду. Видишь, как хорошо жить, когда совсем немного привираешь себе.              – Это отвратительно. – Мужчина садится на стул, его глаза опущены в пол. Над ним очень жестоко издеваются, ведь напарник его – дикий зверь, не обладающий эмпатией, психопат. Теперь уже и не хочется ни о чём с ним разговаривать.              – Ну-ну, дорогой мой, ты выполнил работу просто отлично.              Милк придвигается, скрепя железными ножками стула по расцарапанной плитке на полу. Скрежет режет уши, а внутри никак не мог распутаться комок отвращения к учёному.              – Как тебя вообще допустили до работы с людьми… – Пьюр двигает плечом, чтобы увернуться от бледной руки, пропахшей резиной от перчаток. Стоит провериться у специалиста, потому что алая рябь в глазах всё никак не могла пройти.              – Не делай из меня злодея. Я раньше просто разрабатывал препараты, но, тц, эти придурки не допускали меня до оформления патента. В конце концов, я перешёл в отдел клинических исследований. – Он болтает сложенной на своё колено ногой, накручивая синюю прядь на палец. Ванилла смотрит на него исподлобья, так, чтобы под спущенными на кончик носа не было видно лица напарника.              – И почему же?              – Гомеопатия, оказывается, сейчас не в моде              Вырывается нервный смешок. Такая нелепость, он потирает переносицу и качает головой, безмолвно выражая своё разочарование. Осуждение, потому что Милк больше не казался замечательным специалистом, тем, на кого можно было равняться. Садист и шарлатан, да ко всему прочему ещё и шут. Но до того его кривляния были наиграны и глупы, что и вправду казались забавными. Только вот больше настроение он не поднимал.              – Эй, что за реакция такая? Это работает! Знаешь, если внушить себе, что принимаешь волшебный элексир, то он и вправду избавит тебя от проблем, – Шедоу обиженно хмурится и поджимает губы. Ванилла выгибает бровь, не в силах сдержать кривую ухмылку. В университете ему говорили, что ничего хорошего из чрезмерного сочувствия не выйдет, но переступать через себя он не мог. – Как, думаешь, я могу выживать в такой ужасной обстановке? Я не наслаждаюсь страданиями других, я просто убеждаю себя в том, что капелька самообмана способна на чудеса.              Милк расстёгивает верхние пуговицы на своём халате и достаёт из-под одежды привязанный к бечёвке бутылёк. Он откручивает стеклянную крышку с пипеткой и подносит к застывшему в недоумении лицу.              – Что это? – Пьюр отодвигает голову, никакого странного запаха от жидкости внутри стеклянной пипетки не исходило. Возможно, это самую малость внушает доверие, когда учёный сам капает это нечто себе на язык.              – Попробуй! Тебе станет лучше. Только держи это у себя в голове. – Глаза Шедоу хитро блестят, но мужчина не фокусирует на них взгляд, сосредоточенный на пипетке у своего носа. Он не успевает опомниться, как его хватают за нижнюю челюсть, ставя большой палец между зубов, чтобы несколько капель успело попасть на язык. Сладкая водичка, но Ванилла всё равно дёргается и вжимается в спинку стула, чуть ли не перевернувшись назад. Милк смеётся. Странно смеётся, но ему явно весело.              – Господи, что это?! – Он морщится от отвращения, пока напарник возвращает бутылёк на место и обратно застёгивает халат. Если он решил его отравить, то… впрочем, он закапывает сам себя.              – Ничего особенного. Гомеопатия, я же говорю.              – Гомеопатия предполагает лечение болезней ядами… что ты намешал? – Он напуган и встревожен, но сидящий напротив него спокоен и только лукаво щурится.              – Кокаин. Один грамм на стакан воды, ну ещё чайная ложечка сахара.              Ванилла бледнеет пуще прежнего, закрыв рот рукой. Это был первый раз, когда он столкнулся с наркотиками, и лучше бы это была очередная идиотская шутка, иначе его просто вырвет на пол.              – А как ещё не поехать кукухой окончательно и не вскрыться одним из скальпелей? – По его выражению лица совершенно непонятно, какой окрас приобретает его речь. Возможно, всё это были просто предрассудки, резкая смена обстановки, но думать об этом невозможно, пока злость туманит впечатление о человеке. – О, и кстати, знаешь откуда я узнал, что ты не женат?              – Мои документы, к которым ты не должен был получать доступ.              – Не угадал! Тут никто не женат, не имеет спутника, потому что это просто ужасно мешает работе. Улавливаешь суть? Чрезмерная скрытность, отношения построены на недоверии, а это такой себе фундамент. Так что это чуть ли не главный критерий для работы здесь. – Шедоу качает головой, не разрывая зрительного контакта. Хорошо, это немного успокоило, но всё равно настораживало. Вполне похоже на правду, но не врёт ли он опять?              – Резонно.              – У тебя очень интересная отметина на лбу! Откуда она? – Они снова говорят о Пьюре, хотя обещали ему совершенно другое. Милк очень осторожно пытается втереться в доверие, подходит на цыпочках, и, наверное, это тоже первый раз в жизни, когда можно позволить себе роскошь в виде такого сильного подозрения насчёт дружелюбия человека.              – Это не отметина, родимое пятно. Но спасибо, наверное? – Ванилла мнётся, кусает губу и кончиками зубов сдирает засохшую кожу. – У тебя шрам тоже… необычный.              – Жаль, что мы не на таком уровне доверия, чтобы я тебе о нём рассказал. Но у тебя есть все шансы его достичь, Ванилла. – Иронично выходит.              – Ты обещал рассказать что-то о себе.              Повисает внезапная тишина. Шедоу мрачнеет.              – Я тоже получал экспериментальное лечение, поэтому не понаслышке знаю о том, какими свойствами обладает и насколько он цен. Только вот мне почему-то не доверяет руководство, вот и подослали тебя. О! Ну я уже говорил о том, что тут была ещё кипа людей до тебя, которые оказались просто ужасно некомпетентными. Твоя осторожность и дисциплинированность похвальны. – Серьёзность снова сходит с его лица, уступая место мозолящей глаз неоднозначной улыбке. Она была тем, что вернуло трезвость к разуму Пьюра; символ того, что в этом месте нельзя доверять никому.              Да, сегодня ночью он точно не уснёт, прокручивая в голове самые ужасные картины и неприятные секреты, которые вскрылись, как гнойная рана, выпуская наружу зловонную субстанцию из мёртвых клеток. А если усталость и возьмёт над ним верх, по затылку прилетит удар чугунной трубой в виде ночных кошмаров. На языке вертится вопрос, но Ванилла всё не решается его озвучить.              – О, надо проверить наших пациентов, идём.              Милк играет нечестно, заставляя мучиться от невозможности поделиться происходящим в стенах этой лаборатории с кем-то другим. Давит под ключицы, чуть ли не вынуждая довериться ему, потому что он – единственный, кто может знать о тревожащих его вещах. Ванилла похлопывает себя по груди, проверяя, на месте ли ключ. Всё в порядке.