Альманах человеческих изъянов

      Баттер Ролл сказал, что все в этом отделении – одна большая семья. Он не уточнил, что самая неблагополучная из всех возможных, где никто друг другу не доверяет, в чьём доме пролита кровь, на чьём заднем дворе есть собственное кладбище и что ни о каких моральных ценностях тут никогда не слышали. Ну и в придачу – наркоман-гомеопат, который больше остальных пытается надурить своего напарника. Общество бездушных машин на фоне этого безобразия кажется более приятным.              В кармане халата канцелярский нож, который ему отдал Баттер Ролл, и сложенная расписка о том, что мусор был сдан на обходе. Шедоу Милк всегда остаётся в лаборатории после того, как заканчивается их смена. Это даже к лучшему, ведь находиться с ним ещё дольше было бы просто невыносимо: его пронизывающий взгляд был рентгеновским лучом. Ванилла забрал лом из кабинета, чтобы отнести его руководителю отделения, и как-то не особо его волновал то, насколько подло это было. Сдавать собственного напарника… Милк это заслужил. Он поступил гораздо хуже, буквально всунув наркотики в горло. Выворачивало наизнанку от одного осознания того, что маленькая капля запрещённого вещества упала на язык. Пьюр зол, он поддаётся примитивным законам природы, в ответ на зло давая зло; наверняка после того, как Шедоу сделают выговор, он будет долго винить себя за то, что сдал напарника. А если его уволят? Нет, его не уволят. Тут скорее под удар попадёт сам Ванилла, потому что своего ценного сотрудника они ни за что не выпрут из-за какого-то куска железа, если тот не потерял работу даже после всего, что творит на рабочем месте. Теперь злость окончательно сходит на нет, но краска на щеках остаётся: стыдно. Ведёт себя, как маленький ребёнок, который не в силах справиться самостоятельно с обидчиком, сразу бежит рассказывать всё взрослым. Накопившееся возмущение и протест нельзя было выразить при учёном, лучше всё впитать в себя и не ударить носом в грязь, пока тот будет насмехаться и дальше, уверенный в своей безнаказанности. Штормило из крайности в крайность, оставалось только гадать, что будет завтра. Надежды на дружеские отношения угасали всё больше. Милк не был рад ему, улыбку на его губы натягивали чуждые для организма физические вещества.       А горечь от обиды была настоящей. Лом в руке будто бы начинает нагреваться, обжигая под кожей, потому что совершенно не такому его учили, да и сам бы он никогда к такому не пришёл. Кушетка, стоявшая в коридоре, берёт ответственность на себя. Может, Милк заметит украденное из-под носа, а может кто-то другой обнаружит орудие несовершённого преступления. Лучше так, чем идти напрямую к руководителю и докладывать ему об этом. Но заглянуть к Баттер Роллу всё равно стоило, потому что больше не с кем было и поговорить о происходящем – из двух зол стоит выбирать меньшее, а больше он тут никого и не знает.       Ванилла стучит в железную дверь. Смысла в этом было не очень много, слой металла очень толстый и вряд ли пропустит на ту сторону слабое постукивание костяшками пальцев по поверхности. В следующую секунду он чуть не бьётся об неё лбом; ушедший глубоко в свои мысли, Пьюр и не заметил, как к нему снова подкрался со спины руководитель отделения. Тот был далеко не щупленьким пареньком, но это не мешало пропускать мимо ушей его тяжёлые шаги.       – Ванилла! – Баттер Ролл счастливый и в приподнятом настроении, будто бы и не работал целый день. Он всегда бодр и полон энергии, что рано утром, что в конце смены. Хлопает побледневшего Пьюра по плечу, пока тот держится за грудь, ощущая своё быстрое сердцебиение. – Ты меня искал? Проходи, чай, кофе будешь?       Железная дверь открывается по пропуску. Можно было бы и догадаться. Поскорее бы уйти домой, взять из аптечки Какао снотворное и уснуть мёртвым сном. Проснуться и осознать, что из его жизни вырезан последний… месяц? Нет, год. Или чуть больше. Его чуть ли не проталкивают внутрь, заводные механизмы в человеческом теле! Если Шедоу капал себе на язык разведённый кокаин, то этим могли промышлять и другие. Он хочет противопоставить своему сравнению Мистик Флоур, но, когда вспоминает её – та больше остальных похожа на обтянутого кожей робота.       – Нет, спасибо. Я не займу у тебя много времени… – Ванилла бегло осматривает помещение и присаживается на первый попавшийся на глаза деревянный стул. Кабинет был больше похож на офис, чем на лабораторию: шкафы с документами, рабочий стол с компьютером и кипой бумаг. А ещё вместо стакана под канцелярию – человеческий череп.       Внутри всё замирает. Стоит отдохнуть и крепко поспать, потому что в пустых глазницах мерещится что-то такое, что смотрит ему в самую душу и насмехается над доверчивостью мужчины. Они играют в гляделки, вот только соперник – разыгравшееся воображение и переутомление. Невидимые зрачки сужаются, предвещая что-то плохое. А потом перед лицом щёлкают пальцами и все видения в расфокусированном взгляде резко пропадают.       – Эй, ты уверен, что не хочешь маленькую чашечку кофе? Ты как с луны свалился, приятель. – Он приносит стул из другого угла помещения, где пряталась небольшая лаборатория, скрывшаяся от первого взгляда на кабинет. Садится рядом, а глаза его больше не кажутся стеклянными. Линзы очков стоило бы протереть, под помутнёнными стёклами мир будто бы не реальный.       Ванилла и вправду ощущает себя лунатиком, когда думает о том, что уже слишком долго вглядывается в лицо своего руководителя, пытаясь найти в нём подвох. Брови сведены к переносице, между ними характерные морщинки, не накрывают грозными тучами янтарные глаза, губы не дрожат, плечи слегка напряжены. Встревожен. Не выдавливает из себя эту гадкую улыбку, от которой становилось только хуже. Неужели понял, что не несёт ею радость и остальным?       – Я всё же налью тебе чашечку. А ты вообще был на обеденном перерыве сегодня?       Конечно же не был. Как после всего увиденного хотя бы один кусок в горло залезет? Он не ел и не спал, потому что всё думал и думал о пациентах, о тех, кто погиб, о тех, кому они с Милком ставили инъекции сегодня. Пожалуй, в последний раз он был счастлив именно тогда, когда у всех всё было хорошо. Плевать на себя, на своё благополучие, и может правы были все те люди, твердившие о вреде столь большой эмпатии. Ванилла забывает следить за собой. Он не может жить ради себя, поэтому слёзы наворачиваются на глаза, а болезненный ком в горле спускается по пищеводу осколками стекла. Отвратительный закон природы: чтобы кто-то выжил, кто-то другой должен умереть.       – Ох. Только второй день на работе, а ты уже с ног валишься. Так не пойдёт, – Баттер Ролл вздыхает и качает головой. Пьюр виновато поднимает на него глаза, не понимая, разочарован ли он или просто… – Возьми завтра выходной.       – Мне жаль. Я исправлюсь, – всхлипывает он, затянув в себя тоску и тревогу, берёт в руки небольшую кружку с горячим кофе. – Я так давно не работал с людьми, я просто… тот список погибших, он не даёт мне покоя. Я не хочу, чтобы на моих руках была чья-то кровь… Нет, вообще не хочу, чтобы здесь ещё кто-то погиб.       Руководитель цокает, достаёт из шкафчика над столешницей с электрическим чайником два кубика сахара и горсть конфет, затем относит их Ванилле и снова присаживается напротив него. Один кубик он бросает в кофе, а другой – себе в чай. Когда он успел? Пьюр клянётся, что даже шума чайника не слышал, видимо, настолько глубоко он нырнул в собственный разум. Конфеты кладут на колени, предлагая перекусить. Углеводы, которые быстро расщепятся и уйдут в энергию, но точно не на клеточную репарацию.       – Ты хочешь уволиться?       Он молчит. Делает глоток горячего кофе, пар от которого оседает на очки, как раз кстати закрывая глаза от мужчины напротив. Всё свалилось на голову слишком резко, слишком сразу, а эти два дня тянулись будто бы месяц – потому что он не спал уже два дня и не ел столько же.       – Скажи честно. Это всё же не твоя вина, что тебе не дали даже испытательный срок… – Баттер Ролл потирает шею, вдохнув сквозь зубы. Сейчас он кажется искренним, то ли под призмой застывших на роговице слёз, то ли это действительно было так.       – Нет. Я не хочу увольняться, здесь я могу заняться тем, чем когда-то мечтал, – голос резко сбивается, окончания проглатываются. В голове образ Лили, с тех времён, когда они учились вместе. Она мечтала о недосягаемом – пролезть в человеческий мозг, а Ванилла просто хотел, чтобы все были здоровы. – Я хочу участвовать в разработке препарата, тем более, если он действительно может обладать чудодейственными свойствами.       Руководитель усмехается, неясно с какими мыслями. В такие моменты мечты близкой подруги переходили и к Ванилле, потому что в этом месте каждый человек держит множество секретов внутри. А сам он был открытой книгой, и не только потому, что у Баттер Ролла (и возможно у остальных!) был доступ к его досье, но ещё и из моральных принципов Пьюра. Он не хочет никому врать.       – Не будет ли это наглостью, если я попрошу… – он смотрит прямо в глаза руководителя, находит в них искру заинтересованности. – Рассказать подробнее о происшествии?       Пока мужчина напротив выдерживает молчание, душа успела улететь на шесть футов вниз. Её засыпают землёй, когда уголки губ Баттер Ролла поднимаются.       – Ха-ха. А ты очень настойчив, – он усмехается и откидывается на спинку стула. – Ну, раз общей информации тебе мало, то сейчас я открою тебе ма-а-аленький секрет. – Мужчина щурится, напоминая этим Милка.       Сердце делает сальто, Ванилла поджимает губы, потому что улыбаться стыдно. Это неуважение по отношению к погибшим, даже если и информация была очень желанной. По крайней мере, теперь он не будет слепым котёнком на чьём-то поводке.       – Не знаю, откуда взялись эти соулджемы, это уж точно, – руководитель пожимает плечами. Похоже на правду. – Мне рассказали, что они творят безумные вещи, главное – подобрать дозировку и как-то отфильтровать. Как учёный, я не верю в чудеса, но тут… Я горю этим, я хочу наблюдать, как он влияет на людей. Только вот, эх, – на секунду рассказ прерывается. В полупустой голове время растягивается в десять раз. – Я как-то проспал свою смену, так что с пациентами пришлось работать другим. На ночном дежурстве Шедоу Милк был с новоприбывшим лаборантом, а тот хоть и правильный весь из себя, просто до ужаса легко поддаётся на манипуляции. Вот этот говнюк и нашептал бедолаге, что клин клином вышибают, и, если у пациента рвота с кровавыми сгустками, нужно вколоть ещё больше. А жалко-то как! Тц, Шедоу потом ещё задирал нос и отмахивался, мол, «хочешь, чтоб всё было сделано хорошо – сделай это сам».       Гадкая привычка делать из слов картинки в своей голове: перед глазами всплывает образ Милка, измазанного кровью, как он стоит над умирающим пациентом и растерявшимся напарником, а вместо помощи шепчет: «Вколи ещё одну дозу. Это ему поможет». Чтобы смотреть, как человек мучается ещё больше вместо того, чтобы спокойно уйти в палате нормальной больницы. Всякое лекарство – сильный яд. Ландыш, красивый и невинный цветок, отравляющий даже воду, в которой он стоит, но вместе с этим – незаменимый препарат при острой сердечной недостаточности.       И впечатление о Шедоу портится окончательно. Теперь он жестокий садист, не щадящий никого из-за своей больной страсти к исследованию. Нельзя, никак нельзя, не на людях. Он топчет всю этику и мораль своей толстой подошвой, оставаясь безнаказанным.       – Но не держи на него сильной обиды. Я же говорил, что он болен? Возможно, тогда у него что-то щёлкнуло в мозгах.       Просто отвратительно, ужасно. Ванилла молчит – добавить-то нечего, как-то прокомментировать услышанное, потому что когда-то клялся нецензурные выражения не произносить вслух. Впрочем, сказать это в лицо Милку хочется очень – он ублюдок, не заслуживающий хорошего отношения. Да и Баттер Ролл входит в эту категорию, раз настолько спокойно к этому относится. Вину повесили на такого же новичка, каким был Ванилла, а дело было вовсе не в нём.       – У тебя такое лицо, как будто ты собрался его зарезать, ха-ха, – мужчина улыбается. Неужели тут такое поведение позволительно? – Ты ведь и сам знаешь, что чтобы кто-то выжил, нужно кому-то умереть. Мы так много знаем о человеческом организме только благодаря ужасным пыткам в лагерях смерти. Могу тебе завтра дать почитать отчёты, чтоб ты понял, что это не настолько страшно.       Пьюр топчет свои принципы, ведь все вокруг убеждают его, что пролитая кровь – на благо общество, в том числе и он сам верит в это. Правда режет глаза, правду приходится проглатывать, как кусок стекла, ничем не запивая. Добрым словом и молитвами он не излечит никакую болезнь. Ему никогда не говорили, что мучения – двигатель науки, но он всегда это знал, просто не хотел принимать.       – Я буду очень благодарен, – он допивает горький кофе, молока в нём не было, а сахар остался на дне кружки. – Правда, спасибо.       – Не за что! Погружённые в своё дело люди – золото, наше отделение радо таким, как ты. – Баттер Ролл забирает у него пустую кружку, к конфетам Ванилла не притронулся, только расстёгивает халат и кладёт их в карман брюк. Прежде, чем снять халат, он достаёт нож и расписку, отдаёт руководителю.       – И ещё… – Пьюр закусывает губу и смотрит в пол. Линолеум. Он аккуратно складывает халат на своих коленях. – Могу ли я обращаться к тебе по таким мелочам?       Ему не успевают ответить, писк над головой и открывшаяся дверь нагло перебивают их, но ещё более наглым оказывается вошедший, размахивая папкой по сторонам. Шедоу Милк.       – Вот тебе отчёт, а я сваливаю, за пациентами твоя очередь наблю-       Мужчина замолкает, когда его взгляд останавливается на Ванилле, неожиданно оказавшемся в кабинете руководителя отделения. Глаза у него чуть ли не выпадают из орбит, а такое искреннее недоумение и сильный шок на его лице видно впервые.       Ванилла же его совсем не жалует. Смотрит с презрением и злобой – тоже в новинку для него; в холодном взгляде и нахмуренных бровях скопилось всё то, что он не мог высказать во время разговора с Баттер Роллом. Ударить бы его по лицу, жаль, что он не подставит вторую щёку, а насилие для Пьюра – табу.       – Вот так встреча. – Удивление сменяется на странную эмоцию, которую невозможно описать, да и разбираться не хочется. Только отвернуть голову и встать со стула.       Учёный проходит, совершенно не смущённый внезапным появлением напарника. Кладёт Баттер Роллу на стол папку и смотрит на нервные движения Ваниллы, почему-то не улыбается, наблюдает с подозрением. Терпеть нахождение с ним в одном кабинете становится тошно.       – Спасибо ещё раз. Мне пора. – Дверь пищит, а снаружи, в сырости и духоте, кажется, будто бы больше свежего воздуха, чем внутри. Небольшое количество кислорода приятнее смеси азота и озона.

***

      Шедоу Милк опирается о стол, скрестив руки на груди, он хмурит брови, не скрывая своей неприязни к руководителю – цепочка, которая замкнулась на них двоих вместо того, чтобы зациклиться. Мужчина поправляет свои густые светлые волосы и с тем же спокойствием смотрит на коллегу, ожидая, что он начнёт говорить.       – Ну и что он здесь делал? – Чуть ли не шипит Милк, обнажив сжатые зубы. Верхняя губа нервно дёргается, а пальцы на рукавах сжались, потому что выплеснуть гнев на вышестоящего он не мог. – Что за бредни ты ему рассказал?       – Ты долго собираешься играть с ним в лучших друзей? – Баттер Ролл усмехается, наслаждаясь чужим гневом. Смотреть на то, как беспомощен перед ним самый известный сотрудник отделения, что гонял всех остальных забавы ради – сплошное удовольствие. – Я просто подтолкнул его к тому, чтобы он занялся работой.       – Да он и так в курсе, что я его не жалую! – Повышает голос, всё лезет наружу сквозь хрупкую конструкцию. – На кой хер рассказывать одну и ту же сказку о том, что я угробил толпу пациентов?!       – На такой, что ты не заслуживаешь никакого доверия, – мужчина качает головой и складывает ногу на ногу, разворачивая конфету и бросая на пол фантик. – И если он тебе не нужен, то не трать его время. Пьюр Ванилла – замечательный парень, он подаёт большие надежды.       Баттер Ролл закидывает конфету в рот и смотрит на краснеющего от злости Милка, на скрипящие зубы и на налившиеся кровью глаза. Улыбается, чуть опустив веки и вскинув брови. Руководитель был известен тем, что никогда не терял самообладание, всегда спокойно говорил с подчинёнными, никак не реагируя на их вызывающее поведение. Шедоу же это раздражало в нём больше всего; настолько, что он больше не был благодарен ему за всю оказанную помощь.       – Если ты намекаешь на то, что он легко меня заменит, то очень ошибаешься. Этот придурок плачет над каждой мухой, не может собраться и трясётся, когда слышит о смертях. – Шедоу двигается к двери, не желая продолжать бессмысленный диалог.       Бессмысленный, потому что он изначально в проигрыше. Потому, что Баттер Ролл знает его слишком хорошо, чтобы у учёного получалось ему врать.       – Это нам и нужно, разве нет?       – Он облажается. – Во взгляде Милка, брошенном через плечо, злость и обида. Обида на то, что при таком объёме знаний, при том, сколько он сделал для их фармакологической компании, его пытаются заменить каким-то зашуганным чересчур добросердечным парнишкой с контроля качества.       Баттер Ролл не отвечает, ну или за закрытой дверью этого просто не слышно.

***

      Ванилла впервые за несколько дней вернулся домой не позже того времени, когда Какао уходит на работу. Обычно у них было около двух часов на то, чтобы поболтать и просто посидеть на кухне в немного неловком молчании, пока хозяин квартиры не уйдёт. Было ужасно неудобно перед ним: они редко общались последние несколько лет, хоть и работали в одном месте, а потом Пьюр заявляется из ниоткуда и просится переночевать. Затем переезжает. На время, потому что даже если Какао говорит, что его это совсем не утруждает, а счета за коммуналку гость старался не накручивать, заворачиваясь в два одеяла в холодные дни, доедая не разогретую еду, ну и просто читать книги в компании настольной лампы на батарейках.       Лили тоже работала с ними, только она появлялась гораздо реже. Это было невежливо с её стороны пропадать, игнорировать все попытки с ней связаться, а потом возвращаться как ни в чём не бывало, делая вид, что они всё ещё лучшие друзья. Но Ванилла её каждый раз прощал.       Дрянь, которую Милк капнул на язык, прогнала всю сонливость, а вместе с тем и приподняла настроение, поросшее лозой дикого винограда с горькими ягодами. Концентрация была слишком мала, но от того не становилось менее мерзко от самого себя, от напарника, от всего происходившего вокруг. Ванилла заходит в квартиру, чуть ли не проехав свою остановку в давно замолчавшем автобусе, опускается на потрёпанную банкетку в прихожей и зарывается руками в спутанные волосы. Хочется плакать. Эта работа была перспективной и интересной, но цена за такую должность слишком высока.       Рано или поздно приходится выходить из своего герметичного шара и сталкиваться с кишащим инфекциями миром, ведь так? Он готов упасть на колени, закрыть глаза и начать молиться, чтобы всё это закончилось, как в старые времена.       Но не успевает, потому что в коридоре тут же появляется Дарк Какао. Он нахмуренный от чего-то, стоит, скрестив руки на груди, и даже в темноте Ванилла видит пронзительный холодный взгляд, требующий объяснений. Только пока что он не придумал, как именно будет преподносить информацию, поэтому просто легко улыбается.       – Привет.       – Мы живём в одной квартире, но не виделись уже пару дней. Ты никогда не пропадал на работе так долго. – Свет всё ещё выключен, и хорошо: видеть серьёзное лицо друга было бы тяжело, он волновался, а Пьюр чувствовал себя от этого виноватым.       – Ну, со мной всё хорошо, в плохую компанию я не ввязывался… Сидел у Холлиберри вчера. Сегодня просто с коллегами заболтался. – Мужчина нервно перебирает пальцы, сдирает заусенцы. Смотрит в пол, а очки сползают под гнётом гравитации и напряжённых век, изо всех сил удерживающих слёзы.       Ванилла просто ненавидел хранить секреты.       – Твои коллеги с контроля качества сказали, что ты уволился.       Брови резко ползут наверх, кровь будто бы перестаёт поступать к конечностям, а земля рушится прямо под ногами. Затем внезапное облегчение, потому что Какао выдыхает, краем глаза Пьюр видит, что плечи его расслабились. А ещё это значило то, что совсем немного ему можно всё же рассказать       – Проходи. Не на пороге же тебе стоять. – Какао уходит на кухню, а Ванилла, до сих пор в приподнятом настроении, спешит за ним.       Через час начнётся его смена, он снова уйдёт, будет спускаться на том же лифте, ведущем в самые дебри фармакологической компании. Сверху – лекарства, а внизу – самый настоящий ад, через который должно пройти вещество, что в конечном итоге спасёт жизни людей. Очень иронично, что отправляют туда вовсе не грешников, а тех, кто больше остальных горит желанием работать. Это не ноев ковчег, эта полная ему противоположность.       – Я в другой отдел перевёлся…       Какао садится за стол и складывает руки перед собой так, будто Ванилла – заключённый на допросе. Так оно и есть, пусть и будет справедливо, страшно всё равно.       – Я же говорил тебе, что ты меня совершенно не утруждаешь, – мужчина тяжело вздыхает, его тон голоса слишком низкий, чтобы не казаться грозным. – Зачем тебе нужна такая работа?       – Мне нравится. – Это не то, чего надо стыдиться. Стыдиться надо того, что Пьюр до сих пор не научился отстаивать свою точку зрения, вечно уступая другим. Всё равно когда-то придётся съехать.       – Ты в отделе клинических исследований?       Резкое удивление. Откуда Какао знает об этом? Тоже работает там? Или он с самого начала знал, что Дарк Энчантрес направит его сюда? Он отгоняет от себя внезапно всплывшие в памяти слова Милка о доверии, потому что подозревать старых друзей непозволительно.       – Да. Ты тоже там работаешь? Мы тогда сможем чаще видеться. – Он нервно усмехается, легко улыбнувшись, пытается скрасить этот мрачный диалог. Слишком много негатива сконцентрировалось в этом месяце, и, если этот поток не остановить – родится чёрная дыра.       – Нет. Нет, Ванилла, пожалуйста, послушай меня – эта жестокая работа не для тебя. – Какао не зол, он встревожен, и это Ванилла понимает именно тогда, когда заглядывает в его тёмные глаза. Он полон печали. Гора, которая не рухнула, когда в неё била молния, когда с неё сходил снег.       – Мне нравится эта работа. Я могу помогать другим, – Пьюр мотает головой, пытаясь убедить друга в том, что знает, что делает. Может и себя в какой-то мере в том числе. – Потерь не избежать, когда ты врач, вот я им и не стал. Но если врач ошибается, он начинает загонять себя в тупик. Ошибки здесь – польза для других. Это ужасно, правда ужасно, но если мы должны следовать законам природы, то…       Хозяин квартиры встаёт из-за стола и собирает волосы в хвост, за ним – часы, пробившие десятый час вечера. Ванилла вернулся настолько поздно? Так ещё и задерживает других! Но Какао всё равно разворачивается обратно, опираясь о холодильник. Он уже давно собран, видимо, и вправду ждал.       – Ты выглядишь замученным. В холодильнике рис с курицей. Снотворное на тумбочке у моей кровати.       – Ты ведь не злишься?.. – Тихо уточняет он, до этого благодарно кивнув и прикрыв глаза. На лице улыбка, потому что они до сих пор не поссорились. Потому, что Какао о нём беспокоится.       – У меня всё равно нет права лезть в твою жизнь, – мужчина вздыхает, отведя глаза в сторону. – Самому там как?       Ванилла думает, что с таким обилием событий в жизни, никакие наркотики и галлюциногены не нужны, чтобы почувствовать себя свихнувшимся. Это было безрассудно, импульсивно, он плыл по течению, а сейчас упал по водопаду и бился об острые камни. Может это однообразные будни повлияли так, что он впервые не стал задумываться о последствиях; может, тоска по Лили и попытка заглушить боль, попытка искупиться.       – Как будто я попал в какой-то массовый психологический эксперимент. Кто-то смотрит за мной, за моими действиями, за тем, как я растерян и медленно схожу с ума… Впрочем, сходить с ума, контактируя с людьми, лучше, чем драться с голосами в голове. – На секунду ему кажется, что в глазах друга даже промелькнуло что-то похожее на облегчение.       – Спокойной ночи. – Какао не отвечает, только кивает, дав понять, что всю дорогу до работы он прибережёт услышанное, возможно в будущем как-то сопоставит эти слова с какими-то другими. Он исчезает сначала в прихожей, а затем и за дверью.       Квартира погружается в полную тишину. Баттер Ролл сказал, что завтра можно не приходить, но слова про документацию заинтересовали гораздо больше: любопытство съедало заживо, желание быть осведомлённым было сильнее потребности в отдыхе. В этом месте происходит что-то очень странное, и это не столько формальная конфиденциальность, сколько некая страшная тайна. Он не лез туда, куда его не звали, но тут оставаться в стороне было невозможно.       Если он работает с живыми людьми, то как он может вмешиваться в их организм, не изучив досконально всю информацию о препарате и возможных побочных эффектах? Ведь суть клинических исследований в том, чтобы записать каждый негативный симптом. Не полагаться на двойной слепой метод, вещество не просто сильнодействующее – оно совсем не изучено! Пока они наблюдают за этой группой пациентов, нужно перечитать каждый существующий материал на тему этого загадочного соулджема. До тех пор он не смеет прикасаться к новым пациентам. Занятый своими мыслями, Ванилла даже и не заметил, как уснул на кухонном диване, оставив на тарелке недоеденную еду.