Альманах человеческих изъянов

      Ванилла не пьёт – алкоголь явно ни до чего хорошего не доводит, и дело даже не столько в его воспитании, сколько в частом лицезрении перебравших с выпивкой. Даже если его день будет абсолютно ужасен, даже если захочется провалиться под землю и никогда не вылезать. Например, как сегодня, но и при этом он идёт к Холлиберри не для того, чтобы напиться, а для того, чтобы просто с ней поболтать. Потому что нет больше таких людей, которые могли бы его выслушать и дать совет в такой ситуации.       Она владела собственным баром, который сама открыла и обустроила – он чем-то напоминал традиционную европейскую таверну, отчего и пользовался какой-никакой популярностью. Чтобы поддерживать имидж, там работал холодный и грозный на вид мужчина, которого иногда даже сам Ванилла побаивался, что уж говорить о буянивших пьяницах. Он восхищался своей подругой, он радовался тому, как горят её глаза, как она погружена в это дело со всей душой. И то, какой понимающей и внимательной она была, особенно к своим друзьям. Только в её баре мужчина не ощущал серость и мрачность окружающего мира, запах весенней сырости в узких улочках, заполненного камнями походного рюкзака на своей спине. Каждый раз, когда он выходил оттуда – шлейф от приподнятого настроения тянулся за ним ровно до того, как он переступит порог своей квартиры.       Но это уже проблемы будущего него.       После того, как они впятером разошлись, как в море корабли, только Ванилла, казалось, старался поддерживать со всеми связь. В последнее время всё постепенно рушилось. Он ужасно подавлен.       Народ в баре позволял не оставаться наедине со своими мыслями – Ванилла заходит внутрь и улыбкой приветствует постояльцев, чтобы затем сесть за барную стойку и дождаться прихода Холлиберри. Бармен практически сразу ставит перед ним стакан крем соды – как ванильное мороженое, утопленное в коле. Наливать ему безалкогольные коктейли за бесплатно было прихотью подруги. Пока напиток приятной прохладой и ненавязчивой сладостью раскрывался на языке, в голове крутилось много слов, которые хотелось бы выпустить оттуда. Звенит колокольчик и рассыпаются в разные стороны деревянные бусы в дверном проёме – хозяйка вышла из рабочей зоны и направлялась к Ванилле с радостной улыбкой на губах.       – Ванилла! Как же я давно тебя не видела! – Её объятия всегда были крепкими, настолько, что прижимали к себе не только тело, но и душу. Уголки губ сами приподнимаются от такого дружелюбного жеста, а волнение сходит на нет. – Как у вас с Какао хоть дела?       – Я тоже рад увидеться. Меня повысили сегодня, – когда Холлиберри отпускает его, он возвращается на барный стул, а та встаёт за стойку, чтобы вместе с этим и потереть разводы на вымытых стаканах. – Ты как поживаешь?       – О, не ври мне, я ж тебя не первый год знаю. Рассказывай, что опять случилось? – Девушка подпирает голову рукой, облокотившись о барный стол. На ней было красивое платье в духе прошлых лет – это так подходило царящей в заведении атмосфере.       И это было правдой – они знакомы уже давно, и Холлиберри как никто другой понимала, когда у её друзей на душе лежит тяжкий груз. Пьюр поджимает губы и опускает взгляд; неловко было вновь приходить к ней без хороших новостей. Особенно тогда, когда они в последний раз виделись в день его переезда к Какао.       Они говорили о Лили. Не о том, что хозяин квартиры пропадет на работе исключительно по ночам, не об ужасной погоде, собравшей в себе самое отвратительное со всех времён года, не о том, что даже так Какао всё ещё был отдалён от них. О том, что Лили пропала, появившись на миг, вновь пропала. От стыда, от того, что с ней что-то случилось? Что бы это ни было, Ванилла хотел поговорить с ней, а не о ней.       Холлиберри не была так категорична к девушке: то ли от того, что разделяла с Ваниллой привычку видеть в людях хорошее и оправдывать многие их поступки, то ли потому, что просто не знала об этом ужасном секрете в подробностях. Какао наверняка разозлился бы настолько, что не смог бы простить никогда.       И в этот момент можно было бы заказать напиток покрепче, но мужчина только печально вздыхает. Дело не в его убеждениях, дело в том, что он может начать болтать о лишнем.       – Да напарник мой... специфичный. И работа ожидает быть непростой.       Ничего не должно покидать стен лаборатории. Сегодня, похоже, он будет молчать и смотреть на веселящихся посетителей.       – Выше нос, приятель. Разве ты из тех, кто боится трудностей? – Холлиберри выгибает бровь и слегка прищуривается, не переставая улыбаться. Когда она говорила, что всё будет хорошо – именно ей и хотелось верить.       – Мне просто не с кем поделиться. Какао говорил не соглашаться на повышение, но я не послушал. Теперь сомневаюсь.       Он вырезал невидимыми ножницами подходящие слова, которые точно бы не вызвали подозрение. Внутри душно от обилия радости; он – рыба на суше, задыхающаяся от кислорода, которым дышала всю свою жизнь. Запах пряностей заставлял голову гудеть.       Он не боится трудностей. Он боится того, что придётся ради этого делать. В руках будто бы всё ещё была пробирка с частичкой мёртвого человека.       – Да? О, ну, не держи на него зла. Какао наверняка просто переживает. Ты же у нас любишь работать на износ. – Девушка добродушно треплет его по волосам, а Ванилла жмётся в плечи, но молча соглашается.       – А напарник совсем чудной. Пугает меня даже.       Теперь в голове пронзительный взгляд Милка. Он бы смог с этим свыкнуться, если бы тот не пытался втереться в доверие ради собственной выгоды. Ванилла носил ключ с собой, а теперь паранойя начинает брать верх и заставляет задуматься о том, чтобы и во время сна его не отпускать. Надёжнее будет купить цепочку на шее специально для такого случая.       – А поговорить с руководством, чтоб переставили?       Если бы. Теперь он несёт ответственность за него в том числе. Нужно всегда быть начеку, нужно высыпаться, нельзя никому доверять и нельзя задавать лишних вопросов. Самое ужасное – он не может рассказать об этом никому. Дарк Какао тем более.       Свет тёплый и приглушённый, поэтому девушка не видит, как лицо её друга бледнеет, а под линзами очков сверкает самый настоящий ужас. Попал ли он в беду? Ни в коем случае. Хотел ли он этого?       Да. Но времени подготовиться и осознать всё не дали. О возможных потерях он тоже узнал раньше, чем ему успели об этом сообщить.       – Мы, вроде как, должны будем работать вместе, несмотря ни на что. Я не знаю, это всё очень... не очень, – он берёт стакан, в котором уже почти не осталось напитка. Сахар всегда улучшает настроение, но он ещё не успел попасть в кровь. – Да и по поводу Лили переживаю. Она так и не вышла на связь.       Холлиберри понимающе кивает и поджимает губы. Она выжидает необходимое время для молчания прежде, чем негромко и ненавязчиво продолжить:       – Это же твой первый рабочий день? Яркие впечатления смешались с другими эмоциями, утопив тебя в этой буре. Когда шторм пройдёт – обломки выкинет на берег. – Её ямочки на щеках от лёгкой улыбки возвращали в те времена, когда Ванилла всё ещё носил розовые очки, но это не печалит – заражает, заставляет улыбнуться в ответ, пусть и брови сведены домиком, а очки медленно съезжают на кончик носа.       Слова – набор звуков, они придуманы людьми исключительно для них самих, как и числа. Вселенная не говорит на том же языке, что и они. Наверное, поэтому она так несчастна, потому что никто не сможет поговорить с ней по душам и разделить кучу камней, висящих на спине.       – Ты права. Спасибо, – Пьюр заглядывает в её глаза и видит в них опору. Она не задаёт лишних вопросов, она относится к жизни проще, чем все остальные его знакомые. В этом и был секрет её успеха, и в такие моменты он понимал: Холлиберри – подруга на вес золота. – Это немного развеяло тучи.       – Я почти всегда тут, так что обращайся в любое время! – Девушка хлопает его по плечу и смеётся. Её клубничный блонд в тёплом свете кажется ярко-розовым. – Сейчас, я принесу тебе поесть за счёт заведения. А то в таком подавленном состоянии ты вновь пропустишь ужин. Одни кости остались, тц.       Её забота грела душу, попадала она всегда в точку. Ванилла не собирался возвращаться домой раньше, чем Какао успеет уйти на работу. Потому что он не хочет лишний раз видеться и терзать самого себя за принятые решения. Жизнь – жестокость воплоти, за счастье и спокойствие нужно бороться. Особенно тогда, когда не получилось прийти на всё готовенькое, родившись в нужное время в нужном месте. Ванилла вообще не знает, где его место.       Перед ним ставят тарелку с жареным мясом и салатом – немного тяжеловато для вечера, но он всё равно ещё не скоро пойдёт спать. Хозяйка возвращается к своим делам, а содержимое на тарелке постепенно уменьшается. Еда здесь всегда была очень вкусной, не жирной, кусочки порезаны именно так, как будет удобно цеплять их вилкой. Но почему-то на языке больше не разливается палитра вкусов, не хочется от удовольствия закрыть глаза, хоть блюдо было таким же восхитительным, как всегда. Как странно.       Он съедает всё. Съедает и благодарит Холлиберри за то, что она выслушала и накормила его. Желудок набит, но чувства удовлетворения нет; слова вышли наружу, а тяжесть на душе осталась. В помещении душно. Ванилла улыбается всем дружелюбно и легко, прикрыв глаза – так искренне, что у других тоже поднимается настроение. Холлиберри обнимает его на прощание, недостаточно сильно, чтобы у мужчины переломались все рёбра. Сказать больше, чем он может себе позволить, что запрещает высказывать листочек с пятью короткими правилами – преступление. Он успевает отдать всё хорошее своей подруге и остальным посетителям её бара, а когда выходит на улицу, то врезается лицом в свою же ошибку.       Он не высказался. Ему не стало легче.       Сознание спутанно, в ушах звон – это был первый нормальный приём пищи за день, всю ночь он практически не спал, так ещё и сверху на свой гроб насыпал навязчивых мыслей, смешанных с землёй. На часах девять вечера. Ему нужно проветреться.       Недалеко от бара Холлиберри был парк, там – пруд. Они частенько сидели там с Лили, когда она ещё была в городе, туда же пришли, когда снова встретились. Ванилла садится на холодную скамейку, влажную от дождя, смотрит на пруд, где до сих пор не было уток. Людей в округе тоже почти не было.       – Я помню, как мы гоняли детей, которые давали им хлеб. Смотри-ка, теперь правда никто так не делает.       Лили смеялась, а Пьюр краснел и неловко отводил глаза: девушка была слишком груба и резка с ними, так что он стоял в стороне, вжавшись в свои плечи и для вида нахмурив брови. Никакой заслуги в этом у него не было.       – Когда ты снова уедешь, кто будет их гонять?       – Ванилла, я не уеду.       Она улетела вместе с утками. Домой пора тогда, когда на часах уже десять вечера, а на влажные глаза напоминают о прохладе на улице.       

***

             Тревога во время дороги до работы была не такой, как всю неделю до этого. Тогда он переживал из-за того, хотят ли его повысить или вовсе уволить, а сейчас было ещё больше вариантов, что ближайшее будущее было невозможно предугадать и отталкиваться от худшего исхода. Неизвестность, та, что окружает, вроде как, всю жизнь – никогда не знаешь, упадёт ли на тебя кирпич с неба или вдруг удача обернётся так, что ты всю жизнь будешь благодарен этой случайности; шанс любого исхода никогда не равен абсолютному нулю. Только тут безмятежность не могла бы загладить все углы жестокой жизни, потому что все неровности были обрамлены свинцовой ответственностью.              Теперь рабочий день начинается на пару часов раньше. Чёрт его дёрнул приходить вчера, в первый свой рабочий день, вовремя, потому что тогда его могли простить за незначительное опоздание. Сейчас возможности выспаться ему не предоставили. Он снова минует охранника не поздоровавшись, потому что тот сам уснул возле кружки крепкого кофе, не надевает бахилы и халат, когда оставляет личные вещи в своём шкафчике, потому что там снизу – полная антисанитария. В порядок он себя приведёт в санитарной комнате. Интересно, его новые коллеги хранят свои вещи тоже здесь? Если да, то становится немного страшно: если Милк вчера пришёл с ломом, то что ещё могло храниться здесь, в его личных вещах? Сейчас не стоит об этом думать. Было бы правда замечательно, если бы его напарник вёл себя дружелюбно не только для того, чтобы втереться в доверие и получить какую-то выгоду из их сотрудничества.              Было даже обидно, что такой профессионал – а иначе его бы не поставили работать даже тогда, когда он пытался стащить экспериментальные образцы – не признаёт его от слова совсем и считает обычным проходимцем. Ванилла, вообще-то, до сих пор относится к нему с уважением. Даже если к этому учёному относятся чересчур предвзято.              – Пьюр Ванилла. – Мужчина вздрагивает от того, насколько громко и резко прозвучал голос за спиной, от того, что он глубоко погрузился в свои мысли.              Он оборачивается и видит ту же девушку с бледной кожей в рубашке молочного цвета и длинной чёрной юбкой-карандаш, что вчера навещала их кабинет на пару минут. Мистик Флоур – надпись на бейдже и оставшееся в памяти имя. Взгляд её чёрных глаз в темноте кажется жутким.              – Здравствуйте. Я… что-то случилось? – Заикаясь от растерянности бегло говорит Пьюр, пока Флоур идёт к лифту, уже открепив свой пропуск от рубашки. Нет другого выбора, кроме как побежать вслед за ней.              – Нет. Я хотела предупредить тебя по поводу Шедоу Милка. Вы будете работать с препаратом, оставайся начеку и не выпускай его из рук. Он там только для того, чтобы наблюдать за состоянием пациентов и отмечать реакцию. Ты ответственен за подготовку инъекций или суспензий для приёма внутрь.              Её голос монотонный, словно эта речь загружена в её голову через электронный носитель. Флоур не смотрит на него, только прямо – голова держится ровно, как и спина, при этом она ничуть не напряжена. Ей была безразлична небольшая смена коллектива. Так, будто бы Ванилла был далеко не первый. Он не стесняется задать вопрос, который не смог задать Баттер Роллу:              – А почему Шедоу Милк допущен до этой работы, если всем известно то, что он положил глаз на это лекарство?              – Потому что только ему известен полный механизм его действия. Потому, что он обязан своей жизнью нашей компании.              Ванилла сглатывает. Он не совсем понимает, что значат её слова.              – Я тоже была больна и получала экспериментальное лечение. Твой напарник был одним из них. Я работала со своим препаратом, он со своим. Этот разговор остаётся между нами, поэтому откуси свой язык с корнем.              Нужно как-то приспосабливаться к странному порядку и подчиняться негласным правилам, потому что Пьюр совсем не поспевает за другими. Девушка выходит из лифта, оставляя нового коллегу в замешательстве. В голове всплывают слова Милка о том, что препарат был способен излечить любую болезнь, в том числе лейкемию. Скорее всего, это касалось именно Мистик Флоур, потому что только так можно объяснить бледность её кожи и волос. Она работала со своим препаратом? Тогда почему она сейчас находится здесь и отмечает всех присутствующих, оставаясь совершенно безразличной ко всему происходящему? Она не спросила об исследованиях, она не спросила, почему Ванилла пришёл сюда. И сейчас она просто скрылась, завернув в какой-то из коридоров, пока мужчина пялился в пол и копался у себя в голове.              Итак, он знает совсем немного: Шедоу Милк, вероятно, всё ещё чем-то болен, раз так рьяно пытается заполучить препарат, а ещё он знает о нём очень много, раз даже после всех попыток злоупотреблять властью его ещё не уволили; Мистик Флоур каким-то образом излечилась от лейкемии, но результат доверия не вызывал, а Баттер Ролл не рассказал ему даже половины от всего, что скрывает это место. Это ничего не даёт, только быстрые углеводы для размышления – второй день, как он работает тут, и уже жизнь перевернулась с ног на голову и продолжала крутить сальто в воздухе. Нужно зайти обработаться и взять чистый халат, а не торчать в раздевалке с расстёгнутой рубашкой и таращиться в стену. Интересно, какое-то наказание предусмотрено для случайно зашедших в это помещение людей? Сюда должны водить пациентов, а если вместе с ними пройдёт тот, кто не имеет к ним никакого отношения? Вода стекает по плечам, специальное средство, которым нужно обливать всё тело – смесь каких-то антисептиков, смешанных с основой геля для душа. Если сегодня придётся работать с этим лекарством, нужно уделить гигиене особое внимание.              Лишь бы всё прошло хорошо. Ванилла закрывает лицо полотенцем, когда его обдувает тёплый воздух. Весьма муторная процедура, но очень хорошо бодрит. Только вот пожелтевшей плитке он не особо доверял, да и в щелях между ней скапливалось много бактерий, прекрасно уживающихся в цементе.              – Бу! – Фигура крепкого мужчины предстаёт перед ним, как только он выходит из сушильной, обёрнутый в полотенце, и от резкого появления Пьюр испуганно вскрикивает и ударяется лопатками о закрывшуюся дверь за ним.              – А-а-а! Господи, что за… – Ванилла хлопает глазами с недоумением глядя на Баттер Ролла, который уже был готов к проведению экспериментов, одетый в чистый хлопковый халат. Сердце уже улетело в пятки от такой встречи.              – Ха-ха, прости, мне птичка нашептала, что ты ещё не проснулся. Решил разбудить. – Мужчина улыбается и отходит, давая личное пространство, чтобы Пьюр тоже оделся.              От такого даже мёртвый проснётся. Все мысли вышибло из головы, не удалось вспомнить, о чём он недавно думал. Может, это был такой изощрённый способ ослабить его бдительность? Каков бы ни был мотив руководителя, у него всё получилось.              – Но я ведь ещё зачем-то тебе нужен. – Это он уже успел осознать, ничего в этих стенах не бывает просто так. Ни доброжелательность, ни помощь, ни советы. А этот неслучайный визит наверняка нёс в себе ещё больше смысла.              – Сегодня ты выходишь на работу с пациентами, помнишь? – Ванилла кивает. – Шедоу может не проинформировать тебя, поэтому слушай: препарат находится в шприце в запаянном контейнере. Откроешь его этим, – Пьюр опускает глаза, чтобы посмотреть на протянутый ему карманный канцелярский нож. Он осторожно берёт его, выдвигает лезвие – ребристое. – После сдашь мусор на обходе. Лекарство сильнодействующее, поэтому из стеклянного шприца отмеряй по крохотной капельке на исследование. Это изменённая формула, так что пока что ограничься физраствором – думаю, тебе, как аналитику, это не составит труда. А, и ещё, для пациентов мы используем только одноразовые шприцы.              Поперёк горла засел вопрос. Ванилла уже был одет, он опирался о стену и до этого только кивал в ответ на все слова Баттер Ролла. А теперь, когда пришло время сказать, что он всё понял – он проглотил свой язык, как его просили около двадцати минут до этого, и терпеть было невозможно.              – Насколько часто мне придётся сталкиваться со смертями? Я видел в методичке документ. Со списком погибших.              Слишком неожиданно, потому что он впервые видит Баттер Ролла озадаченным: спавшая улыбка и вскинутые брови, все время до этого он выдерживал эту жутковатую ухмылку, а в уголках глаз сверкали таинственные морщинки. Ну, пусть поймёт, что Пьюр тоже не так прост.              – Ох, если я понимаю, о чём ты… Этот список никак к работе не относится. Прошлый работник был не очень компетентным, поэтому пришлось его уволить и засудить. То ли под влиянием своего напарника, то ли по собственной глупости – он намешал слишком много, формула была несовершенной, в итоге это привело к фатальной ошибке. Копию документа мы отдавали на судебную экспертизу. – Руководитель то и дело отводит глаза в сторону, видно, как он тщательно подбирает слова и пытается держать лицо. Ванилла верит только некоторым словам, читая его речь между строк, а остальное подвергает сомнениям. Разве можно оригинал столь важного документа хранить, как черновик в методичке?              – Я пошёл в фармакологию, чтобы не сталкиваться со смертями пациентов. Сейчас ты ставишь меня перед фактом. – Ванилла теребит край рукава белоснежного халата. Его пальцы в заусенцах, ногти обломаны чуть ли не под корень. Стоило бы обработать их, чтобы никакая зараза из лаборатории не умудрилась попасть в кровь.              – Ты и не будешь. Ванилла, мы очень тщательно подбирали кандидата на эту роль. Ты спокоен, рассудителен, бескорыстен, у тебя своя голова на плечах, и ты не поддаёшься на чужие провокации. Когда тебе говорят, что рассчитывают на тебя, то прими это, как должное. Просто работай так, как работал до этого. Сейчас ты не посредник, стоящий на КПП между химиками и пациентами, ты – тот, кто делает всё сразу. Потому что лучше не сможет никто.              Слова и вправду вдыхают в него уверенность, но он всё ещё был в одном шаге от того, чтобы упасть в пропасть недоверия к окружающим. Ванилла не мог себе позволить относиться к людям предвзято, даже если они априори ему не товарищи. Тяжёлая рука лежит у него на плече, пытаясь приободрить, но Баттер Ролл – не Холлиберри. От его взгляда не хочется всплыть, наоборот – утонуть.              – Хорошо. Но если кто-то погибнет – я уволюсь.              – Этого не произойдёт. – Он отвечает с подозрительно-лёгкой улыбкой на поставленный ультиматум. Ванилла улыбается в ответ, а внутри корит себя за то, что сам начал выдавливать дружелюбие.              Они выходят из пронизанной невидимыми оголёнными проводами комнаты, возвращаясь в тёмные коридоры. Пьюр подмечает, что полы здесь гораздо чище, чем по ту сторону, где был лифт. Он начинает привыкать к отсутствию стерильности. Эхом отдаётся от стен шелест бахил, было бы не плохо уточнить, где именно они будут работать с лекарством, как их с Баттер Роллом одиночество разрывает звонкий голос:              – О-о-о, кто это тут у нас. Баттер Ролл, неужели ты собрался украсть моего напарника? – Шедоу Милк широко раскидывает руки в сторону и подходит ближе. Он не смотрит на своего руководителя, взгляд направлен только на Ваниллу. Эта радость и предвкушение в зрачках адресованы вовсе не ему – ключу, что висел под халатом и одеждой у него на шее. Учёный знает, что у новичка есть то, что ему нужно. А тот в ответ знает, что от него хотят лишь одного.              – Прекращай эту клоунаду, Шедоу. Ты подготовил палату?              – Да-да, я тут с четырёх утра, пациенты уже приготовлены вместе с их палатами, осталось только досолить. – Он пожимает плечами и недовольно опускает верхнее веко. Видимо, они были не в самых лучших отношениях. Неужели это всё из-за должности?              – Ну и отлично. Давай, Ванилла, удачи тебе. Не забывай, что я сказал! – Баттер Ролл подмигивает ему и ещё раз хлопает по плечу, после чего широкими и быстрыми шагами скрывается в извилистых коридорах. Всё же наедине с Шедоу было даже немного поспокойнее.              Или нет. Его берут за запястье чересчур грубо, когда тащат к лаборатории. По тому же пути, что и вчера. Соседний кабинет?              – Эй, эй. Куда мы идём? – Спрашивает Пьюр, упираясь ногами в пол, чтобы затормозить летящего пулей к месту назначения Шедоу. Он слишком нервный и напряжённый, будто бы случилось что-то не очень хорошее. – Ну не будем же мы в той лаборатории!              – А где ещё? – С усмешкой спрашивает мужчина, повернувшись к Ванилле. – Хочешь в уборной лекарство варить? Представить себя несостоявшимся варщиком низкокачественных наркотиков? – Он улыбается на свою же шутку, обнажая свои острые зубы. На самом деле, его улыбка выглядит даже приятной, когда она искренняя.              – Я серьёзно. Там же грязно. Как в таких условиях работать со стерильным сырьём?              – Да нормально, утром уборщик полы мыл. Автоклав стоит, перчатки одноразовые есть, всё стерильное. Протереть стол спиртовой салфеткой можно, если так волнует. – Милк прикладывает свой пропуск к двери в лабораторию и проталкивает Ваниллу внутрь быстрее, чем тот успеет открепить свой. Экономит каждую секунду, но для чего?              – Этого недостаточно… Мы будем давать лекарство пациентам.              – Да какая тебе разница?! – Резко вскрикивает он, бросив гневный взгляд, от которого пробежали мурашки по спине. Что-то явно не в порядке.              В ответ Пьюр молчит. Он отворачивается, чтобы залезть рукой под воротник рубашки и достать оттуда ключ, спиной чувствуя, как его прогрызают глазами. Шедоу вёл себя ещё более странно, чем вчера. Он же не набросится?..              – Ох. Боже, Ванилла, не игнорируй теперь меня! Я же не виноват, что нам предоставлена только одна лаборатория. Клянусь, тут всё стерильно. Можешь сделать инъекцию мне.              Ключ теперь в кармане брюк под халатом, если Милк и захочет его отобрать, то хотя бы не передавит ему горло. Он очень умело пытается найти пути, чтобы построить шаткий мост доверия, так что прежде, чем ступать навстречу – Ванилла решает бросить своё условие.              – Инъекцию чего? Я не буду колоть тебе экспериментальный препарат. Да и это, по-моему, твоя работа – контактировать с пациентами. Я только слежу за процессом.              – Я просто не хочу, чтобы ты так от меня шугался! – Он снова оказывается слишком близко, чтобы Пьюр мог чувствовать себя в безопасности. Тот поджимает губы и отводит глаза в сторону, потому что не может этого терпеть.              Потому что, возможно, построить доверительные отношения с Шедоу Милком до сих пор входило в его планы. Не на лжи, не на корыстных мотивах, не на этих мутных экспериментах. Взвесив все «за» и «против», Ванилла выдыхает и расслабляет свои плечи.              – Я даже не учился на врача, ты правда хочешь доверить мне укол?              – Не неси ерунды, на фармации учатся в медицинском университете. Вы точно вставляли катетеры в вену, так тут то же самое. Пошли, вколешь мне физраствор.              Это какие-то экстремальные и извращённые развлечения. Они не разговаривали нормально, они не узнавали ничего друг о друге, только всякие рабочие моменты. Перед глазами плавал мутный осадок вчерашнего дня, когда Милк объяснял ему что и где находится, показывал на той же сыворотке крови умершего человека, как работают приборы. А сейчас он закатывает рукав по локоть и перевязывает плечо жгутом, держа один край зубами. Каждый новый день страннее предыдущего. Ванилла никогда не подвергал сомнению свою адекватность, но сейчас кажется всё больше – вчера его сбил автобус и теперь он смотрит эти видения, пока лежит в коме. Но, наверное, если бы он действительно лежал в коме, то не думал бы об этом.              – Коли! – Жизнерадостно произносит Милк, протягивая стеклянную ампулу напарнику. Тот берёт её – руки уже в чистых перчатках, прямо смотря на лицо своего… наставника? Ибо как ещё можно назвать того, кто добровольно сдаётся на опыты, чтобы научить своего нового коллегу основам основ.              На холодной коже проступают синие вены. Шедоу абсолютно спокоен, когда кладёт руку на рабочий стол, придвигая к Ванилле контейнер со спиртовыми тампонами. Шприцы лежат в верхнем ящике – это он точно запомнил. Даже когда Пьюр достаёт одноразовый шприц из упаковки, он не перестаёт держать зрительный контакт, надеясь увидеть в синих глазах хоть каплю сомнения. Как можно доверять тому, кто сам себе не доверяет, и не безосновательно?!              – А если я проткну тебе вену? – Он щёлкает стеклом ампулы и тут же переворачивает её, вводя внутрь иглу шприца. Учёный весело щурится и нависает над ним, загораживая свет. Хорошо, он и вправду чуть-чуть поехавший.              – Я тебе всё прощу. Мы должны доверять друг другу. В следующий раз и я вставлю тебе катетер в вену. – Почти мурлычет он, будто бы флиртует, и это звучит просто ужасно. Ванилла краснеет и отворачивается, чтобы на свету внимательно проследить за тем, чтобы в шприце не осталось воздуха.              Всё готово, больше время тянуть не получится. Ванилла думает о том, что его сейчас с лёгкостью водят за нос, потому что он и не скрывал того, что он нервничает. Милк знает, что будет дальше, с чем они будут работать и с чем придётся столкнуться. А задача нового его напарника – не позволить себе так легко сломаться под давлением и проследить за тем, чтобы всё прошло, как надо.              На эту должность отлично подошёл бы Дарк Какао. Когда образ мужчины всплывает в голове, Пьюр слишком резко реагирует на пришедшие вместе с этим мысли – его рука слегка дёргается, а вместе с ней и игла под кожей Шедоу.              – Ай! Блять, ты-              – Прости, прости! Ох, мне жаль, я очень виноват… – руки начинают дрожать, он торопится достать иглу, не введя остатки физраствора. Он даже забыл, что должен делать это, прижав к коже спиртовой тампон – от испуга роняет шприц на пол, но зато обрабатывает спиртом рану от укола. Ванилла шипит через зубы и морщится, ему было ужасно стыдно.              – Тц, ну, по крайней мере ты доказал, что и вправду немощный. Синяк останется.              – Я тебе говорил, что не умею это делать! Ты в каком-то смысле и сам виноват. – Мужчина поднимает упавший шприц и выбрасывает его в урну, предварительно сняв окровавленную иглу, чтобы выбросить её отдельно. Шедоу снимает жгут и убирает его туда же, где лежали одноразовые шприцы. Он выглядит не очень довольным, но при этом не злым.              – Да ладно. Ввёл и ввёл, потом попрактикуешься на манекене. У Баттер Ролла должен был заваляться.              Милк уходит, скрываясь за дверью, где должно было быть помещение для наблюдения за пациентами. Щёки горят, хочется провалиться под землю. Чувство вины грызёт, как стая голодных шакалов, хоть его напарник и был предупреждён. Может, Ванилла и может ему доверять – но теперь он не доверится Ванилле. Какой ужас.              Чтобы хоть как-то заткнуть трещину в плотине, затопившей его тысячей галлонов воды, он вспоминает о ключе в своём кармане. Сейчас как раз был подходящий момент, когда можно открыть заветный шкаф без кружащего над ним стервятника.