It Fires Back

      Путь от общаги до универа занимал примерно вечность. И Сане не повезло провести эту вечность в самом шумном вагоне метро, который только можно было представить. Состав дребезжал так, будто грозился рассыпаться на груду металлолома прямо на следующем перегоне, но даже его свист и скрежет не могли заглушить мыслительный поток в голове художника.       Едва Саня зашел в метро, как по привычке тут же надел наушники. Но музыку так и не включил. И теперь катился в учебное заведение под аккомпанемент своих тяжелых дум. А подумать действительно было над чем.       За последнюю неделю многое изменилось в их с Пашкой общении. Во-первых, так часто и плодотворно они не общались, наверное, со времен школы. А во-вторых, никогда еще Пашка не подходил к грани настолько близко.       Пока Саня справлялся с сальностями странного официанта Кирилла, он все же приметил то, как на ситуацию реагировал Пашка. И если бы он не был уверен в том, что Хомяков ничего кроме дружеской привязанности к художнику не чувствует, то вполне мог бы назвать его поведение проявлением ревности.       И Саня, вероятно, по привычке списал бы все происходящее на пашкин нестабильный темперамент, если бы тот, едва они покинули роскошный общепит, в порыве какой-то необъяснимой нежности не полез прижиматься к художнику, который от удивления едва устоял на ногах.       Вот этому он нормальное определение подобрать уже не мог. Затолкав пьяного журналиста на заднее сиденье такси, Саня весь последующий путь до дома Хомякова продолжал подвергаться неизвестно откуда взявшемуся напору пашкиной братской любви. Не выпуская несчастного художника из своих объятий, Пашка едва слышно лепетал какой-то неразборчивый пьяный бред, уткнувшись в плечо друга и прижимаясь к нему особенно близко на всех поворотах и кочках.       Чувствуя, как пропитавшееся фруктовыми нотами рислинга дыхание журналиста периодически обжигало его лицо в непозволительной для дружбы близости, Саня уже почти молился, чтобы бог, если он все же есть где-то там, либо придал их белому «солярису» скорости, либо уже развеял в прах эту абоминацию автомобильной промышленности, лишь бы сладкая пытка пашкиной необъяснимой нежностью наконец закончилась.       Ему казалось, прикосновения журналиста обжигают кожу и в то же время заставляют сердце тонуть в холодном мраке осознания, что все это не по-настоящему. Что все происходит только благодаря непрошенному вниманию официанта и белому полусухому. Что одного Сани недостаточно. Будто всегда нужны какие-то дополнительные факторы, чтобы его заметили. Без них он просто что-то само собой разумеющееся.       Он знал, как бы ему ни хотелось откликнуться на пьяную нежность друга, все, что он мог себе позволить, это неловко поглаживать того по спине, глядя в сторону и держа в голове мысль, что не имеет права на что-то большее.       Но даже когда они наконец прибыли на место назначения, злоключения Сани на этом не прекратились. Журналист наотрез отказывался подниматься к себе в квартиру без своего друга. Так и не сумев отцепить от себя приклеившегося Пашку, художник потащился на нужный этаж, волоча размазанного братскими чувствами Хомякова на себе.       Водрузив потяжелевшую от неспособности двигаться тушу товарища на диван, Саня уже почти выпутался из душивших его объятий, но Пашка не позволил ему уйти, потянув его обратно за одежду. Сане пришлось в последний момент упереться руками в диван по обе стороны от лица журналиста, чтобы не упасть прямо на него.       — Не… останешься? — это был не вопрос, а тихая просьба.       Саня смотрел в его глаза и молчал. Огромные зрачки напротив хотели затянуть художника в недра своей обволакивающей нежности. Опустив взгляд на приоткрытые губы друга, Саня закрыл глаза и со вздохом уткнулся лбом ему в грудь, а затем негромко, но твердо ответил:       — Спи, Паш.       Губы Хомякова скривились в горькой усмешке, но Саня уже отстранился и не смотрел на него. Бросив последний взгляд в сторону раздавленной хмелем фигуры друга на диване, он вышел из пашкиной квартиры и медленно спустился вниз, еле переставляя ноги.       На следующий день он получил от Пашки сообщение, в котором тот интересовался саниным самочувствием и при этом ни словом не обмолвился о своих приступах нежности. Диалога как такового между ними не завязалось, поэтому за грань вежливых уточнений их переписка так и не вышла. Но Сане все равно было плохо.       Чувства, которые, как он думал, уже давно должны были угаснуть и пройти, снова ожили, едва получив крохотную подпитку извне. Саня терялся между «а вдруг» и «точно нет». Он не мог ни на чем сосредоточиться — все валилось из рук. Не мог сидеть. Не мог лежать. Голова напоминала свинцовый шар, грозящий перевесить и опрокинуть его. Целый день он как говно в проруби болтался по комнате, раздражая соседей своей инертной беспокойностью, пока наконец не признал, что дальше так продолжаться не может.       Покачиваясь в тарахтящем вагоне метро, он как мог, торговался с собой, лишь бы отогнать желание слиться с неприятного разговора, на который сам же и решился.       Если он придет в редакцию, а Пашки там не будет, он просто продолжит жить как раньше — такое условие он в конце концов поставил сам себе.       Какова вероятность, что в понедельник утром Хомяков реально окажется в студенческой редакции? Он вообще в универ не часто заходил, а в уж в обитель газетчиков и того реже. Его почти каждодневное посещение рабочего места на прошлой неделе было обусловлено только необходимостью писать интервью. В обычное время журналиста днем с огнем сыскать было невозможно в здании учебного заведения.       Отчасти Саня на это рассчитывал. Что он придет в редакцию, а там никого не будет. Но если все же Пашка окажется там… Значит, такова его судьба: в один день потерять и достоинство, и друга.       Но даже предвкушая вроде бы неизбежный провал задуманного, где-то глубоко внутри он все-таки верил, что шанс есть. Эту веру питали события прошедшей недели: интервью, ресторан, их разговоры. Слишком неоднозначно все это было. В противном случае, он бы не решился.       Но когда до двери той самой редакции осталось всего ничего, уверенности в Сане резко поубавилось. В горле пересохло, ладони вспотели и замерзли, а сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Он растерянно присел на скамейку возле аудитории и посмотрел на свои подрагивающие пальцы.       Плохо дело. Так он далеко не уедет.       Он предпринял бессмысленную попытку уловить какой-нибудь шум или шорох из-за двери аудитории, чтобы выяснить, есть ли там кто-то. Конечно, он мог бы написать Пашке напрямую и спросить, в университете ли тот. И сделать это можно было еще до выхода на улицу. И сэкономить кучу времени, сил и нервов. Однако Саня изначально не рассматривал такой вариант. В своем героическом фатализме он преисполнился настолько, что не видел необходимости в каких-либо вариантах подстраховки.       Он сидел под дверью уже минут десять, и за все это время никто так и не вышел, и не зашел в редакцию. Возможно, там все-таки никого не было?       Саня тяжело вздохнул, будто груз всего мирского бытия в одночасье придавил его к земле. Он подошел к двери и неохотно взялся за ручку.       «Хоть бы там никого не было», — взмолился про себя художник и медленно потянул дверь. Она легко поддалась на его нерешительные усилия и приветливо открылась, явив Сане просторную редакцию студенческой газеты. В которой на данный момент никого не было. Никого, кроме Пашки Хомякова, который задумчиво раскачивался на стуле. При звуке открывшейся двери журналист застыл на месте и повернулся к входящему.       — Саня?       В голосе друга художник не распознал раздражение, досаду или неприязнь. Ровно как и особенную радость. Только обычное удивление.       Саня прошел внутрь и прикрыл за собой дверь.       — Ну… Ты как? — спросил он, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, не решаясь подойти ближе.       Пашка сел ровно и отбросил карандаш, который все это время вертел между пальцев.       — Нормально, — пожал он плечами.       — Как… как твоя статья?       Сане казалось, что его хватит максимум еще на пару фраз, а потом голос перестанет его слушаться. Чем дольше он стоял тут под внимательным взглядом журналиста, тем страшнее ему становилось. Может, зря он все-таки это задумал?       — Пишу.       — Ясно.       Пашка поднялся из-за стола. Кажется, он уже догадался, что Саня сам не подойдет, хотя очевидно, что-то ему было нужно. Поэтому журналист решил самостоятельно сократить между ними дистанцию. Осторожно приблизившись к художнику, будто боясь спугнуть, он встал рядом с Саней и попытался перехватить его взгляд, заглядывая ему в лицо.       — Все хорошо? — тихо спросил он.       Саня сглотнул и ответил, все еще избегая прямого зрительного контакта:       — Да. Нет. Я не знаю…       Хомяков оперся плечом о дверную раму, как бы ненавязчиво перекрывая художнику пути отступления.       — Что-то случилось, Сань?       Саня все-таки поднял взгляд на друга. Его встретило то же нежное тепло больших зрачков, что и тем вечером после ресторана. Только в этот раз в них не было примеси алкогольной мягкости. Трезвый Пашка смотрел на него так, будто никого роднее и дороже в жизни у него не было.       — Паш, я…       Саня отрепетировал не одну речь, пока ехал сюда. Он тщательно продумывал каждое слово, которое собирался произнести, но все они казались ему неподходящими и недостаточными. Никакими вербальными средствами он не смог бы выразить то, что копилось у него на душе в течение стольких лет. Поэтому окончательно отбросив попытки что-либо объяснить, он с каким-то умоляющим надломом во взгляде посмотрел на бывшего друга, вздохнул и подался вперед, соприкасаясь своими губами с чужими.       Господи. Как же давно он этого хотел. И как давно он давил это желание в себе, не позволяя ему увидеть свет.       Но едва он коснулся желаемого, как ужас от содеянного тут же охватил его. Он отстранился и встретился взглядом с распахнутыми от изумления глазами Хомякова. И в этот момент он был готов похоронить себя заживо, провалившись в преисподнюю прямо из студенческой редакции.       — Бля, Саня… — вместе с выдохом вырвался ошарашенный шепот. — Твою мать…       И сразу после этого Хомяков схватил друга за плечи и, вжав не сопротивляющегося, еле живого художника в стену рядом с дверью, обрушился на него с чувственным поцелуем. От неожиданности Саня резко выдохнул, приоткрыв рот, чем находчивый журналист тут же и воспользовался, углубляя поцелуй.       Пашкины губы целовали напористо, искренне, страстно. Казалось, из них двоих именно он все это время сдерживал себя, прятался и вот наконец дорвался. Пальцы журналиста комкали одежду художника, будто сквозь ткань стремясь ощутить чужое тепло и стать ближе.       Чувствовать на себе пашкины руки, его прикосновения, поцелуи, дыхание — это все было слишком, чтобы быть правдой. Саня боялся прикрыть глаза даже на мгновение, лишь бы не потерять связь с реальностью и не спугнуть то, что с ними сейчас происходило. Но когда руки Пашки постепенно переместились ниже, приобнимая художника за талию и притягивая ближе к себе, до замороженного сознания Сани наконец дошло, что же только что случилось.       Прервав затянувшийся поцелуй для того, чтобы вдохнуть воздуха, Хомяков тут же сжал друга в крепком объятии, словно боясь, что тот выскользнет и растворится.       — Саня, Саня… — ласково шепнул он ему на ухо, зарываясь лицом в изгиб чужого плеча.       А Саня стоял, молчал и обнимал в ответ. В горле встал ком, не позволяя сказать хоть что-нибудь. Но слова ему уже были не нужны. Ровно как и глаза, с длинных ресниц которых вот-вот собирались сорваться слезы облегчения. Все, что нужно было он уже выразил и увидел. Теперь он наконец-то мог это прожить.       В кабинете руководителя первого отдела повисла вязкая тишина. Новиков, не моргая, смотрел в экран и, кажется, даже затаил дыхание. Рядом сидел Тихомиров и с выражением задумчивой снисходительности на лице неторопливыми глотками попивал кофе из чашки. Оба молчаливо созерцали разворачивающуюся перед ними картину, где наконец «выговорившийся» Саня безуспешно пытался сдержать выступившие от переизбытка чувств слезы, а обычно бестактный и шумный Хомяков прижимал его к себе с такой нежностью, будто пытался удержать от коллапса весь мир.       От вида этого трогательного до зубного скрежета признания у Новикова у самого предательски защипало в глазах. Он часто заморгал. Чертова сраная работа. Никогда он больше не будет заниматься ничем подобным. И как только сотрудники первого отдела живут с этим. Либо они все тут отпетые садисты, либо по приходу на работу они запирают сердце и совесть в шкафчик с остальными личными вещами.       Он перевел взгляд на Тихомирова, сидевшего рядом. Поза начальника была почти расслабленной, и если бы не мерное покачивание ногой, могло показаться, что происходящее на экране его совершенно не тронуло. Тихомиров убрал чашку с кофе от лица и, не отрывая взгляда от монитора, спросил:       — Ну что? Доволен?       Доволен? Да это просто кошмар. Зачем он в это ввязался?       Старший лейтенант заставил себя откинуться на спинку стула и, невесело шмыгнув носом, проворчал:       — Ага, рыдаю от счастья.       Тихомиров наклонился ближе и пристально посмотрел на него.       — Новиков, ты что, правда плачешь?       — Ну, конечно, нет, — старлей поспешно отвернулся и принялся тереть глаза. — В глаз попало что-то. В оба. Пыльно тут у вас. Давно не убирались?       Руководитель на это только фыркнул и снова отхлебнул из чашки, скрывая за ней легкую улыбку.       Новиков придвинулся обратно к экрану. Пашка гладил Саню по волосам и глупо улыбался. Все у них там наконец прояснилось и встало на свои места. А он что? Взрослый мужик с серьезной и важной работой смотрит на студенческую драму и жует сопли, пока причина его душевных метаний делает вид, что способность проявлять хоть какие-то эмоции и чувства не входит в его должностные обязанности.       Присутствие начальника вместе с вынужденным нахождением в его кабинете действовало хуже любой пытки. Наблюдать за чужой близостью с Тихомировым под боком — вот что, пожалуй, было самым… неоднозначным в данной ситуации.       Студенты нашли в себе смелость назвать вещи своими именами. И прежде чем признаться друг другу, каждый из них пришел к этому пониманию самостоятельно. А он — старший лейтенант, прошедший куда больше, чем они вдвоем вместе взятые, — все еще прятался за сарказмом и неловкими шутками и боялся даже допустить, что внутри него может шевелиться нечто похожее.       Он неосознанно дернул плечом, будто отгоняя неудобные мысли.       — Может, кофе выпьешь? — предложил вдруг Тихомиров. — Сидишь как на иголках.       Удивленный внезапным вниманием начальника, Новиков хотел было пошутить, что после случая с афродизиаком он зарекся пить шефский кофе, но слова застряли в пересохшем горле.       А Тихомиров, глядя на молчаливо хлопающего глазами подчиненного, вздохнул и сказал:       — Расслабься, Новиков. Это всего лишь работа. Не нужно принимать ее близко к сердцу.       Но Новиков не мог расслабиться. Помимо переживания личной «трагедии» он также держал в голове и то, что его проект подошел к концу. А значит, осталось сделать только одно.       Но чем больше он смотрел на людей в мониторе, тем яснее понимал: он не сможет. Взять и внести их имена в отчет. Поставить на учет в тот «нетрадиционный» список. Не после этого.       — Я не хочу их сдавать.       Тихомиров вопросительно поднял бровь. Под пронзительным взглядом серых глаз Новиков почувствовал себя крошечным и неправильным. Будто все, что он скажет, все равно не будет иметь никакого веса. Он нервно сглотнул, но попытался продолжить:       — Это как-то неправильно.       — Неправильно — нарушать протокол, — отрезал начальник. Голос его прозвучал непривычно сухо и отстраненно. — Твой проект, каким бы ненормальным он ни казался на первый взгляд, — все еще операция, по итогам которой ты должен предоставить отчет, который я, в свою очередь, представлю руководству в ответ на вопросы о том, чем ты тут занимался все это время.       Он замолчал, громко поставив пустую чашку на край стола, будто знаменуя этим конец обсуждения и непоколебимость своего решения. Холодная, рабочая атмосфера окутала кабинет руководителя. Опустившаяся тишина давила на Новикова, призывая его просто смириться и сделать то, что от него требуется. Он не мог заставить себя поднять взгляд на Тихомирова, но и останавливаться не собирался:       — Но ведь можно некоторые вещи в этот отчет не включать?       — Какие, например?       Например, то, что пока старший лейтенант пытался загеить двух студентов, он загеил сам себя и предпринял уже две попытки поцеловать своего начальника. Но это так. Сопутствующий ущерб, скорее.       — Ну я бы точно не хотел писать о том, что это я их сводил, — пробормотал старлей. — Это звучит как-то незаконно даже для нас.       — Это и так очевидно, — согласился Тихомиров, не отводя пристального взгляда от подчиненного. Новиков знал: тот видит его насквозь. Руководитель прекрасно понимает, к чему ведет старший лейтенант, но помогать ему выразить мысль явно не собирался. Будто проверял, решится ли он озвучить свой протест самостоятельно.       — Поэтому не вижу особого смысла заносить их в тот «нетрадиционный» список.       — Тогда чем ты объяснишь сбор данных на них?       — Да не знаю, — Новиков уже не мог сдерживать нарастающее отчаяние в голосе. Каждый встречный вопрос начальника все больше вгонял его в расстроенную панику. Отсутствие хоть какой-то поддержки с его стороны рисовало изначальные попытки Новикова как-то вырулить эту ситуацию все более мрачными красками. — Чем-нибудь. Я просто не хочу осложнять им жизнь. Они же только-только наконец стали счастливыми. Необязательно об этом кому-то знать. Пусть живут спокойно. Мы ведь можем просто… не заметить?       Тихомиров снова вздохнул. Так обычно вздыхают взрослые, когда в ответ на тираду непослушного ребенка выдают свое фирменное — не «хочу», а «надо». Но Новиков ребенком не был, поэтому руководитель первого отдела предпочел не пускаться в пространные нотации о том, что иногда приходится делать не то, что нравится, а то, что должен. И если старлей до сих этого не понял, то Тихомиров может только посочувствовать, что этот непростой урок ему пришлось усвоить сегодня.       — Отчет должен быть у меня на почте к двум часам, — равнодушно произнес он наконец и отвернулся от Новикова. — Можешь идти.       Старший лейтенант открыл было рот, чтобы сказать что-то еще, но Тихомиров уже поднялся из-за стола и подошел к кофемашине за очередной порцией своей горькой жижи. Он больше ничего не сказал. Новикова не покидало ощущение, что на самом деле исход их разговора был предопределен еще до того, как он начался.       В тяжелом бессилии от всей ситуации Новиков покинул кабинет руководителя и поплелся к своему столу, чтобы написать то, что от него требуется.       Он рухнул на хлипкий офисный стул перед компьютером и открыл папку с собранными файлами. Так как предыдущую ночь он провел в стенах Департамента, у него было достаточно времени, чтобы обработать большую часть данных и накидать черновой вариант отчета. Осталось лишь добавить сегодняшнюю запись, подшлифовать детали и отослать все это дело Тихомирову.       Новиков заполнял пропуски в форме, перепрыгивая со строчки на строчку, стараясь не останавливаться ни на одном пункте дольше необходимого. Ему казалось, если он задержится на какой-нибудь графе отчета хоть на лишние полсекунды, то уже не сможет дописать его. Но когда пришло время прикрепить файлы, абстрагироваться от предмета отчета было уже невозможно.       Кропотливо подрезая и редактируя собранные аудио- и видеодоказательства, он снова и снова проживал события прошедшей недели, а собственная память услужливо заполняла пробелы между фрагментами, попавшими на запись.       Вот его самая первая: Хомяков разговаривает с главредом по поводу интервью. А за несколько минут до этого Тихомиров отчитал его за то, что он слил его номер телефона студенту журфака. Какой он тогда был отстраненный и злой… Новиков, конечно, не верил, что его выходка и правда могла закончиться тюремным заключением или хотя бы штрафом, но кое-что все же уяснил — холодный гнев руководителя первого отдела пугает сильнее, чем ежедневные крики полковника Идрисова.       А вот и мемы, которые он насобирал для Сани. Очевидно, свою маленькую роль они все же сыграли, заставив художника хорошенько отрефлексировать свою жизнь. А тридцать шесть вопросов, которые он заготовил для них, а в итоге использовал на Сергее Анатольевиче? А «афродизиак»? А тот странный поцелуй, после которого он боялся даже разговаривать с ним?       И чего боялся. Оказалось-то, Тихомиров вовсе не каменный истукан с высеченными на подкорке мозга правилами и протоколами. Хотя тут мысли старшего лейтенанта снова поползли в сторону их недавнего разговора, и вспомнив, чем он тут вообще должен заниматься, он заставил себя вернуться к просмотру файлов.       Запись интервью. То, к чему Новиков усиленно подводил их. Даже в универ пришел тогда лично, чтобы направить их на путь истинный. Судя по всему, Саня тогда знатно удивил Хомякова своей пьяной оговоркой. Новиков заметил, что в ту ночь журналист так и не лег спать, если опираться на данные об активности с его устройств. Он то строчил статью для газеты, то задумчиво листал ленту во всех соцсетях по очереди.       Пусть Тихомиров и считает все его идеи и действия бесполезными, а прогресс по проекту — сплошным везением, сам старлей уверен: без него студенты точно никуда бы не продвинулись. Взять хотя бы его бесподобное внедрение в ресторан. Новиков по праву мог считать ресторанную операцию гвоздем всего проекта. Сергей Анатольевич его даже похвалил тогда. А как он смотрел на него, когда Новиков не справился с галстуком и пришел за помощью…       Он непроизвольно сглотнул, вспомнив полумрак фургона, чужие пальцы у своей шеи, завязывающие узел, легкие похлопывания по плечу и оценивающий взгляд серых глаз, скользящих по его фигуре. И как позже, в этом же фургоне, он забрал уже второй поцелуй руководителя первого отдела. Более осознанный и продолжительный, чем прошлый.       Новиков отодвинул от себя клавиатуру, шумно выдохнув. Просто замечательно. Весь его проект пропитан присутствием Тихомирова и какими-то непонятными эмоциями самого Новикова по этому поводу. Да что ему вообще нужно от начальника? Чтобы заметил? Посмотрел иначе? Сказал что-то? Но что?       Почему за время работы в первом отделе… Вернее, не так. За время работы над своим дебильным проектом Новикову вдруг стало так важно ощущать тихомировское присутствие рядом. Почему ему хочется знать, что тот о нем думает.       С каждой написанной строчкой отчета становилось все яснее: это не их проект, это их история. Его и Тихомирова. Дурацкие вопросы, слежка из фургона, обсуждение стратегии — все это теперь ощущалось не столько инструментами и этапами операции, сколько отчаянными попытками привлечь внимание того, кто и без того жил в каждой детали этого дела.       Безрадостно усмехнувшись собственным мыслям, старший лейтенант вновь решительно притянул к себе клавиатуру и открыл последний файл. Запись, которую они смотрели сегодня. Ту, где робкий Саня нашел в себе смелость рассказать о своих чувствах, а Хомяков с нетипичной для себя бережностью принял их и ответил так, будто только этого и ждал.       И старший лейтенант был на самом деле очень рад. И радовало его не успешное завершение проекта, а то, что хоть кто-то обрел надежду на будущее с тем, кто важен.       Когда эта бредовая идея с загеиванием объектов родилась в голове старшего лейтенанта (и даже когда он уже начал работу над ней), студенты для него были просто средством для достижения собственных целей. Его билетом во второй отдел. Ключиком к переводу. Они были просто теми, кому не повезло попасть в его поле зрения. На месте Сани и Хомякова мог оказаться кто угодно, и это никак не повлияло бы на Новикова. Ему было все равно.       Но сейчас, когда он буквально прожил всю прошедшую неделю вместе с ними, студенты из безликих объектов обросли вдруг плотью и голосом живых людей, игнорировать которых он уже не мог. Он вмешался в их мир, перевернул все с ног на голову, заставил посмотреть в глаза невозможному и решиться на трудный шаг. А теперь ему осталось нажать одну кнопку, чтобы их тихая радость попала под прицел невидимой бюрократической машины, на которую он работает. Департамент не будет рушить их жизни и репутацию в одночасье, но он запомнит и использует, когда придет время. А они даже не узнают, каким образом попали под удар.       Все было просто, когда они были всего лишь объектами. Будь это так до сих пор, Новиков написал бы что-то вроде «объект Хомяков П.В. вступил в тесный контакт с объектом Морозовым А.В., проявив тем самым склонность к поведению, отклоняющемуся от нормы, в данном случае — к гомосексуализму». Ровная, холодная фраза. Но сейчас у него едва поднималась рука, чтобы написать ее. Когда они стали Саней и Пашкой, Новиков вдруг почувствовал, что если закончит начатое, то предаст тех, к кому успел привязаться. Тех, чьи обнаженные чувства взрастил и выпустил.       Тихомиров говорит, что это просто работа. Что нужно написать отчет вне зависимости от того, что там чувствует по этому поводу старший лейтенант. Таков порядок.       Но неужели Тихомиров сам способен на это? Проведя с ним бок о бок полторы недели, Новиков не мог поверить, что тот действительно сдаст студентов. Ну невозможно, чтобы все, что они увидели, не нашло свой отклик где-то глубоко в душе руководителя первого отдела. Потому что Новиков знал, что человек этот совсем не такой, каким хочет казаться.       И тем не менее, он требует полный отчет.       Как бы Новиков сейчас не пытался извиваться или оттягивать неизбежное, отчет все равно окажется у Тихомирова. Теми же пальцами, что когда-то завязывали ему галстук и нежно вели по коже, он пролистнет напечатанные страницы, а затем вставит их в папку и отнесет дальше. Определив судьбу тех, кого так нелепо втянул во все это Новиков.       Он еще раз посмотрел на подготовленный документ. Проверил вложения. Вставил файлы в письмо. Добавил Тихомирова в получатели. Не утруждая себя ни заполнением темы письма, ни какими-либо еще словами и подписями, он, не перечитывая, нажал кнопку «отправить» и тут же закрыл почту. Будто запирая там и этот дурацкий отчет, и собственную нерешительность.       Наверное, нет необходимости докладывать начальнику о том, что все готово. Он и так увидит.       Старшему лейтенанту отчаянно захотелось покурить. Вырваться из этого места на поверхность. Наполнить легкие дымом и холодным воздухом, а затем выдохнуть его вместе с тяжестью в груди. Совсем скоро все это прекратится. Он вернется к себе. Будет работать, как раньше. И никаких моральных дилемм. Никакого Тихомирова с его пронизывающим серым взглядом. Все будет понятно и просто. Задание — результат. И ни о чем не надо будет думать.       Он поднялся из-за стола и сутулой походкой поплелся к лифту, глядя себе под ноги.       Возможно, зря старший лейтенант считал, что установка «это всего лишь работа» дарила Сергею Анатольевичу хоть какое-то облегчение.       Тихомиров все так же сидел у себя и щелкал ручкой, уперев взгляд в погасший монитор.       «Мы ведь можем просто… не заметить?»       Такое мог предложить только Новиков. Только он мог с серьезным видом произнести эти слова. Будто мир действительно мог стать чуть проще или лучше, если вовремя отвернуться.       Руководитель первого отдела слабо улыбнулся.       «Не заметить» — смешная фраза. В их работе ничего нельзя было не заметить. Любая деталь, движение, состояние, нестыковка — все всплывет в свое время. И если даже Новиков подделает отчет, это тоже рано или поздно выяснится.       Система не забывает. Она хранит все. В этом ее сила. В этом же ее слабость.       Но Тихомиров привык на нее опираться. Она дарила иллюзию порядка. Контроля. Она заземляла.       Когда он работал в «Орионе», что бы с ним ни происходило, он всегда мог уложить все в простые, лаконичные строки отчета. Он привык облачать свою жизнь в равнодушные формулировки и присыпать ее бесстрастными цифрами сверху. Это позволяло сохранять дистанцию между собой и работой. До определенного момента.       Тихомиров разжал пальцы и тяжело вздохнул. Ручка с легким пластиковым стуком упала на стол.       Он посмотрел на письмо с отчетом, которое Новиков отправил еще полчаса назад, но не решался открыть его. Пошел ли старший лейтенант в своем убеждении до конца? Он не захотел портить жизнь посторонним ему людям из-за каких-то своих сантиментов. Решился даже объявить об этом ему — своему начальнику. Но как далеко он готов зайти на самом деле?       Тихомиров выдохнул и все же открыл отчет. Пробежал глазами по сухим формулировкам, датам, вложенным файлам. Все выглядело так, как и должно было. И все же — неправильно.       Новикову хватило наглости предложить обмануть систему, но не найдя поддержки в начальнике, он в итоге не пошел на это. Зато посеял зерно сомнения в Тихомирове.       И зачем он все так усложняет? Этот старший лейтенант. Абсолютно бессмысленный и нелепый проект, который легко закрывается соответствующей записью в отчете, по какой-то причине перестал касаться только объектов и перевода. И теперь от решения Тихомирова (потому что сам Новиков ничего решать не стал) зависит как будто судьба не студентов, а их собственная.       Руководитель первого отдела убеждал себя, что это не предательство, а обычная служебная лояльность. Он требует отчет, не потому что Новиков или его мнение для него не важны, а потому что этого с него требует система. А он всегда ей подчинялся. Вот только она его все равно не спасла.       Ему уже приходилось делать этот выбор — протокол или человеческая слабость. И тогда он ошибся.       Система помогала ему, пока все работало, как надо. Но в момент, когда все полетит к чертям собачьим, на кого ему опереться: на систему или на человека?       Он знал ответ. Система не протянет руку. Она не обнимет, не прошепчет на ухо, что все будет хорошо. Она прокатится дальше, не глядя под ноги. Оставив тебя позади.       А человек? Человек может уйти, предать, ударить в спину. Но человек способен и остаться. Даже когда не обязан.       Сейчас, вспоминая свои последние дни в «Орионе», он вдруг осознал, что на самом деле он и не выбирал. Тогда он просто не мог следовать за человеком, но это вовсе не значило, что он предпочел систему.       Он еще раз пробежался взглядом по отчету. Нет. Все было правильно. Новиков отлично справился и с этим заданием. Но послушная протокольная покорность старшего лейтенанта, выглядывающая из каждой строчки, ощущалась затягивающейся петлей сомнений на шее руководителя первого отдела.       Тихомиров закрыл документ. Встал из-за стола, надел пиджак, смахнул невидимые пылинки с плеча.       — Новиков, Новиков, — тихо прошептал он, устало потирая переносицу. Затем провел рукой по волосам, глубоко вздохнул, будто решаясь на что-то, и вышел в коридор.       Совещание начиналось через десять минут.       Новиков сидел за своим рабочим местом и бездумно вертел в руках телефон. Взгляд его был сосредоточен на этом незамысловатом механическом действии, но сведенные у переносицы брови и дергающаяся под столом нога говорили о кипучей мыслительной деятельности.       Он не сделал совершенно ничего, чтобы что-то изменить. Даже в такой простейшей ситуации, где его отчет не сильно на что-то влияет, он все равно не решился пойти против регламента. Пойти против Тихомирова. Для Сергея Анатольевича это всего лишь отчет. Одно из многих дел, которые он закрывал на этой работе. Ничего страшного не случилось бы, договорись они утаить часть данных. И все равно он не согласился.       Внезапно на стол перед ним плюхнулась серая папка с бумагами. Новиков посмотрел наверх, и его расфокусированный взгляд остановился на физиономии старшего аналитика. На лице Мокринского застыло выражение брезгливого ожидания. Будто что-то невероятно мерзкое и зловонное перегородило ему путь, и теперь ему приходилось стоять и ждать, пока оно пройдет, чтобы продолжить движение, максимально с ним не соприкасаясь. Судя по всему, объяснять свои действия, ровно как и нахождение здесь, он не собирался, поэтому Новиков устало вздохнул и спросил сам, кивая в сторону папки:       — Что это?       — Доказательство того, что бог существует, — сдержанно ответил аналитик.       — А ты разве в него веришь? — Новиков притянул к себе бумаги. Вопрос вероисповедания Мокринского его, конечно, мало заботил, но и оставить его колкости без ответа старший лейтенант тоже не мог. Тот только злобно фыркнул.       Раскрыв папку и ознакомившись с ее содержимым, Новиков понял, что держит в руках то, о чем мечтал все полтора месяца работы в первом отделе. Приказ о переводе обратно. Значит… Тихомиров сдал его отчет. Совещание завершилось. И его пребывание в первом отделе тоже.       — Подписывай быстрее, да вали уже, — не смог удержаться от раздраженного комментария Мокринский.       — А как же ознакомиться с пунктами мелким шрифтом?       — Нет там таких пунктов. Что ты там читаешь? Там полтора листа.       — Ну вообще-то побольше, — пробубнил Новиков, продолжая делать вид, что внимательно изучает документы.       — Просто подпиши, не надо это читать, — нетерпеливо зашипел Мокринский. — Лучше бы ты в инструктаж перед миссией так тщательно вчитывался. Не пришлось бы тогда искать сейчас мелкий шрифт.       — Могу я… — Новикову уже начинало надоедать великое стояние старшего аналитика над душой, — спокойно почитать то, что подписываю?       — Нет, не можешь, — ответил тот с кривой усмешкой на лице. — Читай нервно.       Старший лейтенант не знал, зачем ломает сейчас эту комедию и тянет время. Ему так хотелось напоследок вывести Мокринского из себя или что?       — Ладно, — сдался все-таки Новиков и поставил незамысловатые закорючки внизу каждой страницы, знаменуя этим свое письменное согласие с содержанием документа.       Ну вот и все.       — Наконец-то, — с раздражением выдохнул Мокринский и поспешно отобрал папку с бумагами от старшего лейтенанта. Как будто тот мог передумать в любой момент, выхватить документы из рук аналитика и порвать их. Или того хуже, прожевать и выплюнуть в лицо Мокринскому черно-белое конфетти из букв. — Желаю тебе научиться работать и никогда больше здесь не появляться. Всего хорошего.       С этими словами старший аналитик, не оглядываясь, быстро засеменил прочь.       — Да иди ты нахер, — беззлобно, но устало бросил Новиков ему в затылок.       К его удивлению подписание приказа о переводе не принесло ему ни капли удовлетворения. В голове не укладывалось, что это все. Конец. Он больше не обязан здесь находиться.       Взгляд его неосознанно обратился в сторону кабинета руководителя первого отдела. Лицо старшего лейтенанта скривилось в какой-то нечитаемой гримасе, знаменующей борьбу с самим собой, а затем, пробубнив под нос «ну уж нет, никакой это не конец», он вскочил с места и быстрым шагом направился к обители руководства. Зачем он так резко подорвался и куда теперь спешил — он предпочитал не задумываться. Будто боялся куда-то опоздать или что-то не успеть.       Не утруждая себя вежливым стуком, старший лейтенант толкнул дверь в кабинет руководителя первого отдела и влетел внутрь. Он застал бывшего начальника около стеллажа с папками. В руках тот как раз держал одну из них.       — Новиков? — Тихомиров удивленно приподнял бровь. — Ты еще здесь?       — А где мне еще быть? Мой сегодняшний рабочий день все еще под вашим подчинением, — пожал плечами старлей.       — Думал, тебя и след простынет, как только подпишешь приказ о переводе, — едва заметно улыбнулся руководитель. Кажется, он был рад, что старший лейтенант все же зашел перед уходом. Хоть и тщательно пытался это скрыть.       — Да за кого ж вы меня держите?       Новиков прошел вглубь кабинета и остановился около стола начальника. Первоначальный импульс рассеялся, и теперь он не мог объяснить себе, зачем так поспешно сюда ворвался. Что он хотел сказать? Хотел ли попрощаться? Поблагодарить? Пожелать чего-то?       Тихомиров захлопнул черную увесистую папку и ожидающе посмотрел на бывшего подчиненного.       — Полагаю, можно тебя поздравить? — его спокойный голос отвлек старлея от мучительного поиска причин находиться здесь.       — Можно, — хотя звучало это скорее как «нужно».       Кабинет руководителя будто стал для Новикова чужим. Та же мебель, папки с бумагами и человек, обитающий здесь, — но сам он тут уже посторонний. Его здесь не должно быть. Все это было временно. А теперь эти стены выдавливают его вместе с уплотняющейся тишиной, повисшей между руководителем первого отдела и его навязанным подчиненным.       Да, Тихомиров его никуда пока не гнал, просто удивлялся, что он все еще не ушел. Новиков и сам не понимал, зачем вернулся. Чего хочет? Но он знал: дни, проведенные здесь, вылились в глубокую привязанность, которую теперь было не так-то просто отпустить, прикрываясь формальным окончанием своей ссылки в первый отдел. Это точно не то завершение, которого он бы хотел.       Поэтому отгоняя мысли о необходимости прощаться, он спросил:       — Так… как совещание? Все прошло, как и должно было?       Тихомиров медленно провел пальцами по шероховатому краю папки, которую все еще держал в руках и, не глядя на старлея, произнес:       — Вполне. Приказ ты видел, так что все успешно. Кажется, мне даже удалось убедить полковника в том, что ты провел время в моем отделе с пользой.       Говоря это, он слабо улыбнулся, не отрывая глаз от предмета в своих руках. Взгляд Новикова тоже невольно опустился на чужие пальцы, поглаживающие черный пластик.       — В целом, ни у кого не было вопросов по содержанию твоего проекта, — продолжил руководитель после короткой паузы. — По большей части ты делал его просто для проформы, ты и сам знаешь.       Новиков фыркнул, дернув плечом.       — Поэтому я просто убедил всех в том, что ты проделал большую работу и сильно помог первому отделу со сбором информации. А некоторые детали я решил… не заметить, — тихо сказал он, неловко откашлявшись.       Он замолчал и посмотрел прямо на Новикова. Тот не мог поверить своим ушам. Слова руководителя заставили его оцепенеть от изумления. У него даже в горле пересохло.       — Вы… что? — спросил он охрипшим голосом. — Вы их не…?       Тихомиров отрицательно покачал головой. С мягкой улыбкой во взгляде он наблюдал, как выражение напряжения и осторожности спадает с лица старшего лейтенанта, уступая место робкому, недоверчивому облегчению.       — Нет, я не стал, — подтвердил он уже словами. — Гражданин Морозов и гражданин Хомяков были просто объектами с активной социальной позицией в студенческом сообществе. Чем и было обусловлено наблюдение за ними. Каких-либо тревожных отклонений в ходе операции выявлено не было. Но отрицательный результат — это же тоже результат, так ведь?       Новиков пялился на Тихомирова так, будто впервые его увидел. Возможно, так оно и было.       — Я думал, для вас это просто работа… — растерянно пробормотал он.       Руководитель вздохнул и отвернулся к стеллажу. Он наконец-то убрал папку на место, закрыл стеклянную дверцу и, не поворачиваясь, ответил:       — Это и была работа, — простая фраза заставила что-то внутри Новикова сжаться. — Но это не значит, что мне наплевать.       Последние слова он произнес тихо. Будто боялся быть услышанным. Но Новиков никогда не жаловался на слух.       — Знаете, Сергей Анатольевич… — он запнулся и посмотрел вниз, не зная, куда деть руки. — Это было… Эти дни… В общем, я хочу сказать спасибо.       Тихомиров медленно обернулся. Всю его фигуру сковало напряжением так, будто старший лейтенант не поблагодарил его, а отчитал за отсутствие должного профессионализма. Но Новиков продолжил:       — Не знаю, почему, но это было важно для меня, — он неловко усмехнулся. — Этот проект. Студенты. Наша работа. Так что да… Спасибо вам. За все это.       В воздухе снова повисло молчание. Но теперь оно было наполнено не тревожным ожиданием неизбежного, а, скорее, неловким теплом, проскользнувшим между фраз. Тихомиров выпрямился, мысленно подобравшись, и, заставив себя улыбнуться, ответил:       — Что ж, рад, что не разочаровал тебя. Теперь можешь со спокойной душой возвращаться?       — Наверное, да, — неуверенно протянул Новиков. Определенно это было не все, что он хотел бы сейчас сказать ему, но вряд ли он мог бы решиться на большее.       — Тогда… — Тихомиров протянул ему руку.       Новиков уставился на нее. Ответить на рукопожатие, попрощаться и уйти. Вот что нужно было сделать. Вернуться к прежней жизни. Перестать думать, сомневаться и на что-то рассчитывать.       Но ведь это было бы слишком просто, так?       — Сергей Анатольевич, — голос Новикова дрогнул, будто он сам не до конца понимал, зачем говорит это. — Можно вас… обнять?       Нет. Ни в коем случае. Это лишнее. Пожалуйста, не надо.       Тихомиров мог сказать что-то подобное. Должен был. Так было правильнее, безопаснее, проще для них обоих.       — Да, — говорит он вместо этого, уставившись куда-то в сторону.       Новиков делает шаг к нему, и в следующее мгновение Тихомиров чувствует, как чужие руки осторожно, неуверенно обвивают его. Прикосновение оказалось теплым и живым, и Тихомиров с удивлением понял, что задержал дыхание. Медленно, почти со вздохом сдаваясь этому моменту, он позволил себе ответить на объятие. Его ладонь нерешительно скользнула вверх по спине Новикова и задержалась там, будто боясь спугнуть хрупкое равновесие.       — Удачи тебе, старший лейтенант, — тихо сказал он.       — И вам… Сергей Анатольевич, — ответил Новиков с улыбкой в голосе. После этого он сразу же отстранился, пока ситуация не стала еще более неловкой.       — Я буду навещать вас, — пообещал он, ухмыляясь.       — Не стоит, — беззлобно отреагировал на это Тихомиров, постепенно возвращая контроль над собой. В очередной раз он удивился тому, как быстро у Новикова получается переключаться. — Лучше забудь дорогу к моему кабинету.       — Не дождетесь, — еще шире улыбнулся старший лейтенант и, потянув за дверную ручку, бросил напоследок: — Ну, до встречи.       — Да, — задумчиво отозвался Тихомиров, глядя, как закрывается за ним дверь. — До встречи, Новиков…