It Fires Back

      В отличие от старшего лейтенанта, которому на свою зарплату приходилось ютиться в крохотной квартирке где-то на периферии города и пользоваться услугами корпоративного транспорта, орионовское прошлое Тихомирова снабдило его не только неприятным жизненным опытом, но и приличным загородным домом в нескольких минутах езды от Департамента. На этом, по мнению бывшего оперативника, плюсы и заканчивались.       Дом находился в самой отдаленной части небольшого коттеджного поселка, расположенного в черте редкого хвойного леса. Место было достаточно уединенное и Тихомирову оно когда-то даже нравилось. Жилище его представляло собой двухэтажный коттедж с огромным панорамным окном на первом этаже. Внизу располагалась кухня, гостиная и гараж. Наверху — две спальни и санузел.       В целом, дом был небольшой. Рассчитанный на семью максимум из трех человек. Но Тихомиров уже второй год жил здесь один. О чем свидетельствовал внушительный слой пыли на полу в местах, где руководитель первого отдела не имел привычки появляться. По следам на паркете можно было составить точную карту перемещений хозяина дома: кухня-ванная-гостиная. Иногда спальня. Но чаще всего Тихомиров, возвращаясь домой, заходил на кухню выпить кофе, а затем, не раздеваясь, валился спать на диван в гостиную. Спал он на нем, не расправляя полностью. Просто заворачивался в одеяло на одной половинке и лежал, глядя в стену, пока усталость не брала свое, погружая его в беспокойный сон.       Дома он проводил не так много времени. После перевода в первый отдел он даже подумывал переехать в жилище поменьше — что-то размером с квартиру старшего лейтенанта его вполне бы устроило. Но постоянно откладывая этот вопрос, он так и продолжал возвращаться в дом, который больше напоминал пыльный склад: готовясь к переезду, Тихомиров сложил большую часть вещей в коробки, но так и не переехал.       Так или иначе, обычно жилище встречало его одиноко-пыльной обстановкой. Но вернувшись домой после ресторанной операции, он уже с порога понял, что сегодняшний вечер у него пройдет не по маршруту кухня-ванная-гостиная. В доме он был не один.       Но даже будучи на сто процентов уверенным в присутствии постороннего, он лишь слегка усмехнулся себе под нос и уверенно шагнул в полумрак прихожей. Неторопливо сняв пальто и убрав его в шкаф, он разулся и все так же спокойно прошел на кухню. Казалось, чужое присутствие его совершенно не беспокоило.       Он зажег свет над плитой. Мощности маленькой лампочки хватало ровно на то, чтобы придать окружающим предметам видимый силуэт, не освещая их полностью. Тихомиров налил воды в кофемашину и, повернувшись к кухонному гарнитуру спиной, оперся о край столешницы, обращаясь к тому, кто терпеливо ждал в темноте:       — Назови мне хоть одну причину, по которой я не должен сейчас же доложить Ригелю о твоем присутствии здесь.       — Доложишь, и я расскажу ему, что ты живешь как свинья.       — Тебе не поверят.       От противоположной стены с тихим смешком отделилась тень и медленно двинулась к хозяину дома. Попав в тусклый свет кухонной лампочки, она приобрела черты мужчины, от вида которого у Тихомирова к горлу подступила тошнота.       Шаг за шагом, незваный гость приближался к нему, делая вид, что заинтересованно рассматривает окружающую обстановку.       — Думал, ты так и трясешься над тем, чтобы тут было чисто как в морге.       — В морге мне не понравилось.       Мужчина беззвучно рассмеялся.       — Шутишь? Хорошо, — удовлетворенно произнес он, останавливаясь в шаге от хозяина дома.       Он и так был выше Тихомирова. Но сейчас мужчина глядел на присевшего на край столешницы руководителя первого отдела сверху вниз, почти угрожающе возвышаясь над ним своей широкоплечей фигурой. Он всегда превосходил Тихомирова по комплекции, несмотря даже на то, что был на пару лет младше. Хотя время и пережитые события оставили свой отпечаток и на нем, заставляя его выглядеть старше. Шрам на прежде красивом лице, искаженном теперь в презрительной ухмылке, изгибался каждый раз, когда он говорил или улыбался.       Вид тонкой линии, берущей начало над левой бровью и исчезающей у подбородка, пробудил мышечную память в руке, оставившей ее, заставив пальцы Тихомирова непроизвольно дернуться. Последний раз они виделись полтора года назад. Тогда нынешний руководитель первого отдела и наградил памятным росчерком полковника Антона Лебедева, более известного своими деяниями под позывным «Альнитак».       Воспоминания о том дне яркой вспышкой прожгли сознание Тихомирова, и он, нахмурившись, отвел взгляд в сторону, избегая прямого зрительного контакта с человеком напротив.       — Почему не смотришь на меня? — продолжал насмехаться Лебедев. — Не нравится, что видишь?       — Зачем ты пришел? — вместо ответа спросил Тихомиров. Голос его звучал безэмоционально, но твердо.       Но Альнитак знал его достаточно хорошо, чтобы за внешним спокойствием распознать переполнявшую собеседника эмоциональную бурю. Улыбка на лице расплылась еще шире, обнажая ровные зубы и превращаясь почти в оскал.       — Сразу к делу, значит? Да вспомнил наш с тобой последний разговор. Кажется, он закончился слишком преждевременно.       — Так обычно и заканчиваются разговоры с направленным на собеседника пистолетом, — невесело усмехнулся Тихомиров.       Бывший полковник демонстративно поднял пустые руки и с простодушной легкостью сказал:       — Как видишь, я провел работу над ошибками.       — Мне не о чем с тобой разговаривать.       Повернувшись к гостю спиной, хозяин дома приступил к приготовлению кофе. Под молчаливым наблюдением Лебедева он неспешно насыпал необходимое количество смолотого зерна в фильтр кофеварки и запустил процесс приготовления. От внимательного взгляда Альнитака не укрылось, как едва заметно дрожали руки человека, всем своим видом пытавшегося надеть на себя маску равнодушного спокойствия. Это наблюдение еще больше развеселило его.       — Смотрю, хлестать кофеин по ночам ты так и не перестал.       — Как будто тебе есть до этого дело, — глухо отозвался Тихомиров, глядя, как на дно прозрачного чайника упали первые кофейные капли.       В ответ Лебедев снова только усмехнулся. Оперевшись бедром о столешницу, он встал справа от собеседника так, чтобы тот видел его. Тихомиров одарил его коротким взглядом исподлобья.       — Продолжаешь делать вид, будто до сих пор что-то контролируешь, — тихо, но отчетливо произнес Лебедев, наклоняясь ближе. — Но я же вижу…       Он протянул к нему руку и, едва касаясь, провел пальцами от плеча к шее, чувствуя, как тело под прикосновением каменеет от напряжения. Обведя воротник рубашки, он вдруг сомкнул пальцы на чужой шее. На пробу. Не пытаясь задушить, но ощутимо сдавливая. Не позволяя себе отстраниться, Тихомиров поднял на него сухой взгляд.       — Отойди, — с нажимом сказал он.       — А раньше ты был не против, — рука переместилась на затылок. — Давно стал недотрогой?       — С тех пор как получил пулю в плечо и ножевое в печень.       Лебедев тихо засмеялся, как будто слова Тихомирова заставили его вспомнить что-то довольно забавное из их общего прошлого. Он наклонился еще ближе. Лоб ко лбу. Ладонь на затылке. Между ними почти не осталось расстояния.       — А по-другому ты не слушаешь, — Тихомиров почувствовал горячее дыхание на своих губах. Обхватив его свободной рукой за талию, Лебедев резко притянул собеседника к себе и в тот же момент почувствовал, как что-то острое уперлось ему в бок.       — Я и сейчас слушать не настроен, — холодно отозвался руководитель первого отдела, угрожающе надавливая неизвестно откуда взявшимся ножом в прижимающегося мужчину.       Но Лебедева, казалось, совершенно не смущала опасная близость холодного лезвия к своему телу. Он закатил глаза и, проигнорировав угрозу Тихомирова, схватил того за руку с ножом, отводя ее на безопасное от себя расстояние. Резким движением он впечатал бывшего товарища в кухонную столешницу. Тихомиров больно ударился затылком о ее твердую поверхность. Из груди вырвался сдавленный вздох. В ту же секунду Лебедев навис сверху и пригвоздил его к месту влажным поцелуем в полураскрытые губы.       Удерживая хозяина дома под собой, он касался его свободной рукой, не лаская, а будто пытаясь через прикосновения впитать позабытую осязаемость. Пальцы грубо сжали бедро. Затем переместились выше и, вытянув заправленную рубашку из брюк рваным движением, забрались под ткань. В его поведении не осталось показной нежности. Прикосновения были властными и подавляющими.       Плотно сжав губы, Тихомиров предпринимал вялые попытки высвободить хотя бы руку с ножом. Он едва мог достать ногами до пола — Лебедев почти полностью положил его на столешницу, придавив собой. Но не вес Альнитака, превосходивший его собственный, удерживал его на месте. Знакомое ощущение касаний человека, с которым он когда-то был близок, придавливало своей гадливой горечью к месту не хуже чужого тела, нависшего над ним.       Когда-то он верил в их искренность. А потом оказалось, его доверие и гроша ломаного не стоило. Об него вытерли ноги и прошли дальше, когда стало ясно, что он больше не удобен. Что он опасен.       Внезапно они почувствовали телефонную вибрацию, доносившуюся откуда-то из недр тихомировского пиджака. Аккуратным движением Лебедев достал телефон из его кармана, зажав устройство между пальцев, и, посмотрев на экран, оскалился в очередной недоброй улыбке.       — Ответишь? — спросил он, поднося телефон к лицу Тихомирова. — Кажется, верному щеночку понадобилась твоя помощь.       Приподнявшись на локтях, тот мутным взглядом посмотрел на экран. В душе что-то сжалось при виде надписи «ст.л. Новиков». Зачем он звонит?       — Нет? — наигранно удивился Лебедев. — Наверняка, что-то важное. Вы же обычно по телефону не разговариваете.       — Откуда ты знаешь? — игнорируя разрывающийся от вибрации телефон, спросил Тихомиров, вперив в собеседника полный неприязни взгляд.       — О, ты даже не подозреваешь, сколько всего еще я про вас знаю, — осклабился тот. — И про ваши совместные поездки, и про разговоры, и про поцелуи. Серьезно, Серег, это так мило, что я почти ревную.       Телефон замолчал. Вызов прекратился. Тяжело вздохнув, Тихомиров наконец толкнул Лебедева в плечо, заставив того отступить на шаг, и встал ровно, расправляя на себе помятую одежду.       — Не переживаешь за него? — в словах бывшего полковника промелькнул слишком очевидный намек, заставив руководителя первого отдела слегка вздрогнуть.       — Что ты сделал? — едва слышно произнес он.       Телефон зазвонил снова. Обычно тихая вибрация сейчас казалась Тихомирову оглушающей.       — Не ответишь? — Лебедев снова любезно протянул телефон владельцу, но тот, забрав устройство, отложил его на стол, подальше от себя. Что бы там ни случилось со старшим лейтенантом: если он звонит, значит, хотя бы живой. Разговаривать с ним в присутствии Альнитака было бы слишком глупо.       — Какой же ты упертый, — покачал головой Лебедев. — Что тогда, что сейчас.       Тихомиров усмехнулся. Он снова вернулся к приготовлению кофе. Лишь бы не смотреть в сторону Лебедева. А тот, глядя, как бывший любовник выливает готовый напиток в чашку, продолжал:       — Тебе не кажется это нелепым? Ты, из всех… Только тебе выпал шанс что-то изменить. А ты вернулся обратно.       Тихомиров ничего не отвечал. Молча отпил из чашки, стараясь концентрироваться на вкусе. Кофе неприятно обжег язык, но руководитель первого отдела даже не поморщился.       Лебедев снова подошел вплотную. Оперся ладонями о край столешницы по обе стороны от бывшего товарища. Кухня будто стала меньше. Все видимое пространство для Тихомирова сузилось до темнеющего в белизне чашки кружочка кофейной жидкости.       — Теперь ты у всех на виду. Руководитель. Департамент наверняка гордится твоей преданностью, — ядовитый сарказм так и сочился из каждого произнесенного слова.       Пальцы Тихомирова нервно сжали чашку.       — Если снова пришел вербовать меня, то зря. Ответ ты знаешь.       — Я пришел посмотреть, остался ли ты прежним, — мягким движением Альнитак разжал чужие пальцы и забрал чашку с напитком. — И, похоже, остался.       Снова зазвонил телефон. Взгляд Тихомирова метнулся к засветившимуся экрану. Звонок длился долго — Новиков явно очень хотел дозвониться. Если он переживет эту ночь, то обязательно выговорит старлею все, что думает по поводу звонков в нерабочее время. Если.       — Неужели ты так и не понял, что ты такой же расходный материал, как и все остальные? — шепнул ему на ухо Лебедев.       Тихомиров резко развернулся к нему лицом, почти столкнувшись носами, выхватил из его рук чашку и допил остатки кофе, глядя прямо в глаза.       — Я вернулся не ради себя.       — А ради чего? Чтобы служить безопасности? — усмехнулся Альнитак. — Ты слеп. О какой безопасности тут может идти речь? Что «Орион», что Департамент в целом — не больше, чем прикрытие для «госзаказов» на убийство. «Орион» так именно для этого и был создан.       — Раньше тебя вроде все устраивало. Не помню, чтобы ты жаловался на «госзаказы», — в тон бывшего оперативника пробралась усталая желчь. Они уже обсуждали это. И не раз.       — «Орион» — всего лишь орудие в руках вышестоящих. Почему лучшие военные активы тратятся не на то, чтобы устранять угрозы мирному населению, а для того, чтобы запугивать их, ликвидируя пешек в очередной политической игре?       — «Пешки» — тоже часть так называемой угрозы мирному населению.       Лебедев снова угрожающе навис над Тихомировым.       — Ты идиот, если до сих пор в это веришь, — прошипел он.       — А ты сраный фанатик, если думаешь, что, перерезав половину «Ориона», сможешь что-то изменить, — холодно ответил Тихомиров. Он с презрением смотрел на человека напротив, в ответ получая точно такой же взгляд.       — Думаешь, это было легко? С Минтакой и Альниламом я за всю жизнь провел времени больше, чем с родной матерью. Я хотел, чтобы все было по-другому, но они за мной не пошли. Как и ты. Вы все уперлись в призрачную идею какого-то там порядка. Кем вы себя возомнили?       — А кем возомнил себя ты?       — Тем, кто не боится противопоставить себя этому дерьму, за которое ты продолжаешь цепляться даже после смерти.       — Убивая тех, кто тебе доверял?       — Если они не готовы бороться вместе со мной, они будут бороться против меня. Ты сам это прекрасно знаешь. Я любил их, но мне ничего не оставалось.       — Ты никого не любил.       — Ошибаешься, — глаза Лебедева горели подавляемой яростью, но губы снова изогнулись в зловещей улыбке. — Я не любил тебя. И, очевидно, тебя до сих пор это задевает.       Тихомиров отвел взгляд. Он знал. С того самого момента, как отправился на свое последнее задание в качестве оперативника «Ориона» и вместо нужной цели обнаружил на месте только Альнитака. Который, разыграв перед ним примерно ту же тираду, что и сейчас, попытался его убить, столкнувшись с отказом следовать за собой. Воспоминания отозвались фантомной болью в плече и под правым ребром.       — Знаешь, — сказал он, не поднимая взгляда, — на секунду я подумал, что ты сожалеешь.       Лебедев беззвучно рассмеялся.       — Сожалею я только о том, что ты все-таки не сдох. Это было бы милосерднее, чем смотреть, как ты наступаешь на те же грабли. Мне не жаль Бетельгейзе. И никогда не было жаль. Я знал, что если ты за мной не пойдешь, то эта тварь, в которую ты превратился, может сильно подпортить мне жизнь. Убив тебя, я смог основательно подорвать моральный дух не только «Ориона», но и всего ДОПа. Достаточно было выпустить информацию, куда надо, чтобы все узнали, что невероятный и блистательный всеобщий любимчик, Бетельгейзе, был убит своим же «любовником».       Пальцы Тихомирова с силой вжались в пустую чашку. Каждое произнесенное Лебедевым слово было похоже на удар молотка, забивавшего гвозди в крышку его гроба. Его эмоции и чувства были похоронены этим человеком вместе со всем, что связывало их когда-то.       — Ты слабый. Ужасно слабый. И слабым тебя делает это, — Альнитак пренебрежительно ткнул пальцем ему в лоб. — Ты был хорош, когда умел выключаться. Эффективен и удобен. А теперь твои мысли сжирают тебя изнутри.       — Так и зачем тогда ты сейчас… — начал было Тихомиров, но почувствовал внезапную слабость и головокружение. Пытаясь удержать равновесие, он вцепился в столешницу позади себя. Голова тяжелела, в ушах зазвенело, взгляд помутнел. Силы стремительно покидали его. Догадываясь, что с ним происходит, он посмотрел в чашку, которую все еще держал в руке. В остатках кофе он различил едва заметные частички осевшего на дно порошка.       — Слабый и глупый, — подтвердил его подозрения Альнитак. Он чуть отошел в сторону, равнодушно наблюдая, как запоздалое осознание отражается в расфокусированном взгляде собеседника. — Твое слепое доверие как всегда впечатляет.       Чашка выпала из ослабевших рук и вдребезги разбилась о кухонный кафель. Не чувствуя больше сил сохранять вертикальное положение, Тихомиров постепенно сполз на пол. В голове лихорадочно проносились все моменты сегодняшнего вечера, когда Лебедев мог бы подсыпать яд ему в кофе. И понял, что таких моментов было более чем достаточно, а он их все проморгал. Стоя на коленях, он на последних остатках воли заставил себя выдавить сквозь стиснутые зубы:       — Решил наконец добить?       Лебедев подошел ближе. Присев рядом, он приподнял голову бывшего товарища за подбородок, повернув к себе. Тусклая лампочка над плитой теперь лучше освещала лицо, изувеченное шрамом — на нем застыло выражение торжествующего превосходства.       — Убить тебя я уже пытался, и ничего у меня не получилось, — он наклонился к уху Тихомирова и почти ласково прошептал: — Я разрушу твою жизнь по-другому, Бетельгейзе.       Голос Альнитака и вновь завибрировавший телефон стали последними звуками, которые донеслись до угасающего сознания Тихомирова, прежде чем он упал вперед, окончательно отключившись.              Когда руководитель первого отдела открыл глаза, февральское солнце уже вовсю заливало своим серым светом пыльную кухню его дома. Продолжая, не двигаясь, лежать лицом в пол, он попытался мысленно восстановить в памяти последние события, которые привели его в подобное положение. Прямо перед ним, на полу, валялись осколки его любимой кофейной чашки, часть из которых, видимо, находилась под его щекой и больно впивалась в кожу. Вокруг было тихо. Никаких посторонних звуков. Ни чужого дыхания, ни шагов, ничего.       Видимо, когда он вырубился, Альнитак отправился по своим делам, оставив хозяина дома валяться на холодном полу, а когда закончил, просто ушел. При воспоминании о жуткой ухмылке, рассеченной шрамом, Тихомиров опять ощутил, как к горлу подступает приступ тошноты.       Лебедев вполне мог пробраться к нему в дом и сделать все, что хотел, не пересекаясь с ним: нарыть компромат, оставить следов. Но это было бы слишком просто. Он пришел не только за этим. Он пришел унизить. Показать, что он сильнее. Что у него есть власть.       Наверняка он был уверен, что после личной встречи со всеми вытекающими унижениями Тихомиров не пойдет докладывать о контакте с Альнитаком. Потому что придется объяснять, почему он его не задержал.       Тихо застонав, Тихомиров заставил себя оторваться от пола. Осколки разбившейся керамики и правда впились в щеку. Небрежно стряхнув их с себя, он подтянулся, держась за край своего многострадального кухонного гарнитура, и встал, оперевшись о холодную поверхность столешницы. Ночь, проведенная в неудобном положении лежа на осколках, дала о себе знать в виде утратившей подвижность шеи, затекших конечностей и ноющей поясницы. Медленно разминая онемевшее тело, Тихомиров коротко огляделся, щурясь от солнечного света.       Кроме разбитой чашки и его ужасно помятого состояния, ничто не напоминало о событиях вчерашней ночи. Даже пыль на паркете, казалось, лежала в том же состоянии, что и всегда. Совершенно непотревоженная.       Он налил воды в стакан. Осушил его залпом и, тяжело дыша, поставил на стол с громким стуком. От воды только сильнее мутило. Уперевшись расфокусированным взглядом перед собой, он прислушивался к окружающим звукам. Все еще тихо. Ни завывания ветра, ни стука веток по стеклу.       Шаркающей походкой он направился в гостиную. Рухнул на незаправленный диван, откинув голову на спинку, и уставился в белый потолок пустым взглядом. Плечо и бок снова заныли тянущей болью, напоминая о прежних ошибках.       Перед глазами вновь возникло лицо Антона Лебедева. Но не перекошенное улыбающимся оскалом, как вчера. А полное злости, непонимания и ненависти.       Полтора года назад Тихомиров думал, что это лицо станет последним, что он увидел в жизни. Но вопреки ожиданиям, оно в итоге стало тем, что он видел почти каждую ночь всю оставшуюся жизнь. Раз за разом Альнитак в его кошмарах и воспоминаниях стрелял в него. Резкая боль пронизывала всю левую руку. Тихомирову удавалось выбить пистолет и полоснуть предателя ножом по лицу, оставляя тонкую полосу, на которой тут же проступала кровь. Рассвирепев, Альнитак вжимал его спиной в стену, давил на раненое плечо одной рукой, заставляя от боли разжать пальцы с единственным оружием, которое у него осталось, а другой с силой ударял ножом под ребра. Не имея больше никакой опоры, Тихомиров, пытаясь устоять, хватался за человека, который с обжигающей злобой в кровавом взгляде поворачивал лезвие в ране, наслаждаясь видом исказившегося от боли лица. В конце концов, тот брезгливо отталкивал от себя слабеющего Бетельгейзе и оставлял бывшего товарища умирать в одиночестве.       И хотя вместе с ножом Альнитак вытащил из него почти все остатки доверия к окружающим, после возвращения Тихомиров не стал менять ни имя, ни жилье, ни место работы. Потому что, во-первых, знал, что Антон все равно найдет его, куда бы он ни спрятался, а во-вторых, без ДОПа и «Ориона» Сергей Тихомиров не сможет… отомстить. Хотя ему это слово и не нравилось, и в своей голове он предпочитал называть это «призвать к ответу», но по сути ничем другим, кроме как банальной жаждой мести, его желание не являлось. Пускай он и не был уже Бетельгейзе, он, как Альнитак сам и признавал, все еще мог подпортить ему жизнь. Даже сидя в кресле руководителя первого отдела.       С недавних пор он и так собирался возвращаться в «Орион». А внезапный визит бывшего товарища только убедил его в том, что отсиживаться больше нельзя. У него оставалось все меньше времени.       И вместе с этим руководитель первого отдела вдруг понял: Новиков ни за что не должен попасть в «Орион».       Новиков.       Он устало прикрыл глаза и тяжело вздохнул.       Что такого могло произойти вчера, что заставило старшего лейтенанта несколько раз набрать его номер? Альнитак не выглядел удивленным, когда тот позвонил. Знал, в чем дело.       Тихомиров зажмурился, а затем снова посмотрел на потолок. Собравшись с силами, он медленно оторвался от дивана и опять побрел на кухню. Телефон нашелся там же, где он его оставил — на столешнице рядом с кофейником. Пользуясь случаем, он налил остатки вчерашнего кофе в новую чашку, слегка поболтал темную жидкость по бортам, поднес к лицу, но в последний момент передумал пить, так и застыв с чашкой у рта, слегка коснувшись губами ее края.       Постояв так пару секунд, он, не глядя, бросил ее в раковину. Звонко стукнувшись о металлическую мойку, чашка перекатилась на бок, выливая свое содержимое.       Отвернувшись от нее, Тихомиров взял в руки телефон. С момента, как он покинул реальность, растянувшись на полу, Новиков повторил свои попытки дозвониться еще пару раз, а затем, видимо, понял, что никто ему не ответит.       Палец на мгновение завис над кнопкой вызова. Секунда. Две. Три.       Подавив очередной вздох, Тихомиров все-таки нажимает и тут же подносит телефон к уху. Но вызов не проходит. Абонент не в сети. До него не дозвониться.       — Ну, конечно… — с раздражением прошипел он себе под нос.       Через минуту он уже заводил машину. Не давая себе лишней секунды на то, чтобы остановиться, задуматься, спланировать что-то, он не стал даже заходить в ванную или переодеваться. Он и в зеркало не взглянул перед уходом.       Сжав пальцы на руле сильнее, чем того требовала обстановка на пустой трассе, он концентрировался на дороге и на собственном дыхании, избегая размышлений о том, что он сейчас делает и куда едет. Благополучно добравшись до города, он довольно быстро оказался на противоположном его конце — в промозглый воскресный полдень на улицах было крайне мало машин и людей.       Остановившись у конечной цели своей поездки, Тихомиров заглушил двигатель, бросил на себя короткий взгляд в зеркало под козырьком, тихо ужаснулся своему внешнему виду, но справедливо рассудив, что это сейчас не особенно-то важно, вышел из машины, забыв даже накинуть пальто, и нарочито спокойным шагом направился к дому старшего лейтенанта.       Руководитель первого отдела знал код от домофона, знал, что квартира старлея находится на последнем этаже, знал, что в доме не было лифта. Но не знал, зачем он сюда приехал. Не спеша поднимаясь по слишком низким ступенькам, мысленно он убеждал себя, что точно не беспокоится за подчиненного — в конце концов, тот из второго отдела, а люди там обычно знают, как за себя постоять. Но проверить стоило, верно же?       Шесть пропущенных явно говорили о том, что что-то было не в порядке.       «Это просто проверка», — говорил он себе через каждый лестничный пролет. — «Просто проверка».       Проверка чего? Он для себя не уточнил. Поэтому, когда злосчастные низенькие ступеньки остались позади, он не сразу решился позвонить в дверь. Но затем выругался сам на себя вполголоса и осторожно постучал.       Из-за двери не донеслось ни звука. Тихомиров слегка потянул за ручку, проверяя, заперта ли дверь. Она была закрыта, и это несколько обнадежило его. По крайней мере, сценарий, где он заходит в незапертую разгромленную квартиру и видит чей-то труп на полу в дальней комнате, уже потерял в своих красках, хотя и полностью сбрасывать его со счетов было пока еще рано.       Он постучал еще раз. Чуть громче. И дольше.       На этот раз чуткий слух бывшего орионовца уловил явную возню по ту сторону. Что-то шаркнуло прямо по двери, как будто кто-то все это время сидел прямо за ней на полу. Затем последовала беззвучная пауза, и Тихомиров понял — человек за дверью, осторожно заглядывает в глазок.       Поборов желание посмотреть в его сторону, Тихомиров демонстративно постучал еще раз.       Дверь резко распахнулась, и с порога на него в сонном недоумении уставился старший лейтенант. Выглядел он так, будто провел ночь схожим с начальником образом — на полу, не раздеваясь. Но помимо внешней помятости, больше никаких отклонений от нормы Тихомиров не заметил.       Два взгляда — один внимательно-хмурый, другой настороженно-изумленный — уперлись друг в друга, пытаясь по внешнему виду человека напротив понять, что же с ним произошло прошлой ночью.       — Сергей Анатольевич? — громким шепотом нарушил молчание Новиков.       Не говоря ни слова, Тихомиров многозначительно посмотрел за спину старшего лейтенанта, внимательным взглядом оценивая обстановку в квартире. Тот без лишних вопросов отошел в сторону и открыл дверь пошире, приглашая начальника пройти.       Когда Тихомиров зашел, Новиков щелкнул замком и снова уставился на него с молчаливым вопросом во взгляде.       — Ты что, спал у двери, Новиков? — шепнул Тихомиров. Не будучи уверенным в том, как должно выглядеть жилище старшего лейтенанта, он предположил, что ничего необычного в обстановке квартиры не было. Везде чисто, мебель на своих местах, никаких следов погрома или обыска. Только шторы задернуты так, что не осталось даже маленькой щели, в которую мог бы проникнуть свет с улицы.       — Да, — так же тихо отозвался хозяин квартиры, но как-либо объясняться не торопился.       — Поэтому ты мне всю ночь названивал?       — Можно и так сказать, — пожал плечами старлей, не сводя пристального взгляда с лица руководителя. — А вы… Где вы были?       — Дома.       — Да ну… — недоверчиво выдохнул старлей. Настала очередь Тихомирова пожимать плечами.       Странный диалог шепотом зашел в тупик. Выходило так, будто каждый провел ночь во вполне приемлемом для себя состоянии, так как ни один из них не признавался, что что-то не так.       — У вас кровь на щеке засохла, — Новиков вдруг решился обратить внимание начальника на его необычный образ выходного дня.       Тихомиров бросил взгляд в зеркало, висящее у двери. Только сейчас у него выдалась возможность по достоинству оценить свой внешний вид. Брюки в пыли, мятая рубашка выбилась с одной стороны, засохшие мелкие царапины от осколков на щеке, бегающий взгляд и совершеннейший бардак на голове. Глядя на свое отражение, он в бессмысленном жесте провел рукой по волосам, но, разумеется, это абсолютно ничего не изменило.       Новиков вдруг подошел ближе и осторожно дотронулся до щеки руководителя, внимательно осматривая ссадины. Прикосновение было легким, одними подушечками пальцев, но в нем ощущалось столько искреннего переживания, что Тихомиров невольно прикрыл глаза и потянулся за ним, даже не пытаясь отстраниться. Бережно ведя большим пальцем по щеке, старший лейтенант как будто сумел стереть ту гадливость, в которой ночью его вывалял Лебедев.       — Вы что, упали на лицо? — предположил Новиков, все еще рассматривая Тихомирова. Он был так близко. Пристально разглядывал покрасневшую кожу, все еще не отнимая руку.       Тихомиров коротко кивнул, разрывая теплый контакт, и соврал:       — Поскользнулся.       Новиков недоверчиво нахмурился, глядя ему прямо в глаза. Но допытываться не стал.       — Где твой телефон? — наконец перешел к делу руководитель.       Старший лейтенант непроизвольно посмотрел вниз, и Тихомиров проследил за его взглядом: телефон лежал на полу у двери. Видимо, в том же месте, где несколькими минутами ранее валялся и сам Новиков.       — Он сел, — объяснил старлей.       Еще раз окинув окружающую обстановку придирчивым взглядом, Тихомиров, все так же не повышая тона, спросил:       — Новиков, что у тебя случилось?       Новиков молчал, все еще глядя в пол.       — Зачем ты звонил?       Неловко пожевав губы, старший лейтенант так ничего и не сказал, но взглядом указал на кухню. Там, на столе все еще стояла открытая коробочка с часами, а на полу, рядом с перевернутым мусорным ведром, валялась записка, сковавшая хозяина квартиры таким параноидальным ужасом, что всю прошедшую ночь он провел спиной к входной двери с телефоном в обнимку.       Тихомиров подошел к столу. Ничего не трогая, он внимательно осмотрел коробку и ее содержимое со всех сторон, а затем присел на корточки и поднял с пола записку.       — Твою мать… — едва слышно прошептал он. Тихомиров мог в точности представить выражение лица, с которым Лебедев выводил ровную надпись на белом картоне.       Руководитель первого отдела устало вздохнул. У Новикова с самого начала не было шансов остаться за бортом этой истории. Знал ли Альнитак, что старший лейтенант попадет в окружение Тихомирова, и поэтому позаимствовал у него часы до лучших времен? Возможно.       Новиков видел его лицо. И даже если сам он не знал, кого повстречал в душном подвале, это было известно всем остальным. А дальше как по накатанной: заинтересовался «Орион», поставили в известность Тихомирова, передали Новикова под наблюдение, мало ли что.       Это было логичное развитие событий.       Но с чего Лебедев решил, что Новикова можно будет использовать как рычаг давления на Тихомирова, если они друг другу, по факту, никто? Пусть пока что Альнитак всего лишь чуть-чуть побаловался, пробуя почву, и только припугнул старлея, он явно дал понять, что знает, куда бить. Как и всегда.       Тихомиров никогда бы не назвал Лебедева выдающимся тактиком, способным терпеливо продумывать свои действия на несколько шагов вперед. Очевидно, в этом и была его ошибка. Неправильная оценка стратегических талантов Альнитака и привела Бетельгейзе к смерти, а «Орион» к тому, что никто до последнего не подозревал в диверсии одного из них.       Он снова поднял взгляд на старлея. Тот все еще стоял в дверях кухни и молча смотрел на записку в руках начальника. Со стороны могло показаться, что Новиков спокойно ожидает вердикта руководителя и дальнейших инструкций. Но Тихомиров видел, что за непривычной статичностью старшего лейтенанта скрывалась растерянность.       — Знаешь, что это? — руководитель покрутил записку между пальцев. Он старался звучать мягче, не позволяя мыслительной буре в своем сознании проникнуть в интонацию.       — Знаю.       — Ты кому-нибудь говорил об этом?       Новиков оскорбленно фыркнул. Первая по-настоящему новиковская реакция за последнее время.       — За кого вы меня держите? Нет, конечно. Я только до вас пытался дозвониться, но вы не отвечали.       — Хорошо, — Тихомиров сделал вид, что не заметил укола в свою сторону. Ноги уже затекли сидеть перед перевернутой мусоркой в позе мыслителя, поэтому он наконец встал ровно, отряхнул пыльные брюки и с печальной усмешкой посмотрел на старлея.       — Так какой вопрос об «Орионе» ты хотел бы задать, Новиков?