It Fires Back

      Если бы Саня получал по сотке каждый раз, когда кто-то на него пялится, то он дошел бы до аудитории уже миллионером. По какой-то причине, его ничем не примечательная в обычное время физиономия сегодня была объектом повышенного внимания. Студенты провожали его взглядами, преподаватели ободряюще кивали, а сам он совершенно не врубался, что происходит.       Причина происходящего обнаружилась сама по себе под дверью аудитории. Пашка ждал его. Поприветствовав друга широкой улыбкой, журналист игриво повертел сложенным выпуском студенческой газеты у него перед носом и сказал, не скрывая своего радостного настроя:       — А это тебе, — он протянул газету Сане. — Твой личный выпуск с нашим интервью.       — Ага, спасибо, — равнодушно отозвался художник и, не глядя, спрятал номер в рюкзак.       — Не прочитаешь?       Саня посмотрел на друга. Пашка все еще улыбался, но в его глазах застыло какое-то напряженное ожидание.       — Потом гляну, — сухо произнес художник, медленно отлепив взгляд от лица Хомякова, которое на мгновение сложилось в какое-то нечитаемое выражение, но журналист быстро взял себя в руки.       — Ну ладно, — как можно более непринужденно пожал он плечами.       — Ты пришел только за тем, чтобы вручить мне газету?       Журналист коварно улыбнулся.       — Не только. Я пришел выполнить свою часть нашего договора.       Сначала Саня не мог понять, о каком таком договоре идет речь. Разве они о чем-то договаривались? Но воодушевленные возгласы одногруппников, которые при виде заходящего в аудиторию Пашки загалдели «опа! а вот и наш натурщик!», быстро вернули художнику память.       Он тут же припомнил и долгие уговоры на участие в интервью, и пашкины угрозы прийти позировать голым, и свое внутреннее сопротивление и тому, и другому. Саня нервно покосился в сторону друга, который тем временем здоровался с его немногочисленными коллегами по художественному цеху, будто боялся, что тот уже начал скидывать с себя одежду.       Но Пашка вел себя прилично. Когда все формальности были улажены, натурщик занял свое место посреди аудитории, а студенты расселись перед ним, готовые увековечить образ журналиста на бумаге, Саня нервно сглотнул и взялся за кисть.       Он делал это впервые. И только сейчас это осознал.       Рисовал почти всю свою сознательную жизнь и уже успел запечатлеть немало образов, пейзажей и постановок. Пару раз даже делал портреты на заказ для знакомых и родственников. Но до сегодняшнего дня линии из-под его руки еще ни разу не складывались в черты Пашки Хомякова. Журналист никогда не предлагал нарисовать себя даже в шутку, а сам Саня не мог решиться и на набросок тайком. Будто даже в процессе рисования был риск перейти некую черту.       Но сегодня он должен был. Смотреть на него, запоминать каждую деталь и улавливать настроение через позу и выражение лица, чтобы в точности отразить их на бумаге. Прямо сейчас не было ничего предосудительного в том, что он впивался в друга взглядом, задерживаясь то на пышных ресницах, то на выразительной линии губ. Ведь все присутствующие в аудитории занимались точно тем же самым. Прямо сейчас дюжина глаз смотрела на Пашку. Поэтому если кто-то из них будет разглядывать журналиста чуть дольше, чем нужно, никто этого не заметит.       А Хомяков, не поворачивая головы, чувствовал на себе его взгляд.       «А ты предложи», сказал ему в тот вечер художник.       Журналист уже тысячу раз пожалел, что, во-первых, это не попало на запись, которую Саня предусмотрительно остановил, и теперь он всерьез задумывался, а не приснилось ли ему все. А во-вторых, что он, растерявшись, оставил пьяную провокацию друга без ответа. Не в его натуре упускать подобные возможности. Но в моменте он настолько смешался, что до самого утра так и не уснул. Хотя у его тревожной бессонницы была и материальная подоплека, не связанная с душевными терзаниями: перебравший Саня, почти моментально погрузившийся в мертвецкий сон, едва его голова соприкоснулась с мягкой поверхностью дивана, не позволил хозяину квартиры достать из ящика под ним хоть какие-то спальные принадлежности.       Поэтому половину ночи Хомяков провел лежа на ковре посередине комнаты, уперев пустой взгляд в темный потолок. А в оставшиеся перед рассветом часы переслушивал запись их с Саней беседы и набрасывал текст для газеты, мысленно раз за разом прокручивая момент, когда лицо художника было настолько близко к его собственному, что он мог бы с точностью перечислить все дескрипторы вина, которое они пили, хотя к собственному бокалу он почти не притронулся. А когда он осознал, сидя в темноте под аккомпанемент мирного посапывания Сани, что будь он сообразительнее, то и вкусовые акценты смог бы оценить при помощи друга, то его вдруг окатило таким резким жаром, что он не выдержал и вышел подышать на балкон.       Серое просветление февральского утреннего неба застало Хомякова за разглядыванием безрадостных многоэтажек с балкона в попытках разрешить моральную дилемму. Вино, прекрасно раскрывающее вкус красного мяса, сумело приоткрыть кое-что и о его друге. Оно будто что-то подсветило в Сане, сделав его понятнее, выразительнее и притягательнее. Хотелось к нему потянуться. Сейчас хотелось. Но в моменте Пашка только глазами хлопал. Вот и прохлопал все. Так он и просуществовал до сегодняшнего дня, разрываясь между сожалением, что ничего не сделал, и сомнением, а нормально ли думать такое о собственном друге.       От проницательного художественного взгляда Сани не укрылось мрачное настроение журналиста: слегка нахмуренные брови, поникшая голова и взгляд — настолько печальный, будто у Хомякова любимый Бобик сдох. Такого траурного натурщика у них на парах еще не было. Даже когда он, улыбаясь и шутя, прохаживался между мольбертами в перерыве, оценивая работы юных творцов, в глазах его читалась подавленность, заметная, судя по всему, только Сане. Неужели качество работ саниных одногруппников настолько сильно его разочаровало. Надо сказать ему, что не стоит принимать все так близко к сердцу. Ведь в жизни журналист все еще хорошо выглядел. Слишком хорошо.       Пашка всегда умел себя преподнести. Легкая, беспечная улыбка, не сползающая с его лица несмотря ни на что, обаятельное дружелюбие, простая, но со вкусом подобранная одежда — все это помогало создавать образ приятного, беззаботного человека. То что нужно журналисту, правда ему это пока не сильно помогало. И хотя за столько лет Саня успел понять, что это лишь внешняя оболочка и что Хомяков на самом деле не такой уж приятный и беззаботный тип, он не мог не любоваться другом, бросая на него взгляды украдкой, пока тот не видел.       Когда пара закончилась, журналист коротко попрощался со всеми и ушел, не дожидаясь друга и так не посмотрев в его сторону. Сане это не понравилось. Но вестись на эту явную провокацию вселенской печали он не собирался.       — Че, Морозов, ты теперь восходящая звезда универа? — услышал он вдруг за спиной, пока складывал вещи в рюкзак.       — В смысле? — спросил он, но сразу догадался, что речь идет о пашкиной газете.       — Ой, только не говори, что не читал свое же интервью! Прикольно, кстати, он про тебя написал. Я даже не ожидал. Это потому что вы друзья?       — При чем тут это?       — Да потому что если он где-то и приврал о тебе, то только хорошее.       — Да у них дружба с «привилегиями», — хитро заулыбался другой одногруппник. — Про всех он гадости пишет, а про нашего Сашеньку нормальный материал выдал. Почти даже хвалебный.       Саня на это только глаза закатил. Что же такого Пашка там понаписал? Стоило хотя бы пробежаться по тексту.       — И что ты сделал, чтобы Хомяков про тебя фигни не написал? Отсосал ему?       Спорить с ними было чревато — это только подстегнет их больное чувство юмора. Единственный способ прекратить около-гейские шутки — согласиться с ними. Любой другой ответ будет воспринят, как вызов.       — Да, отсосал, — Саня постарался звучать как можно увереннее и под всеобщее молчаливое замешательство собрал вещи и покинул аудиторию.       Когда он оказался достаточно далеко от художественного крыла, он зашел в первый попавшийся туалет и там в спокойствии и одиночестве достал из рюкзака свой номер студенческой газеты, который ему перед парой всучил улыбающийся Хомяков. Тогда он был уверен, что Пашка есть Пашка, и ничего хорошего он про него все-таки написать не мог, несмотря даже на то, что само интервью прошло довольно неплохо. Хотя большая часть беседы ускользнула из памяти Сани, оставив вместо воспоминаний лишь похмельную головную боль наутро. Так отвратительно художник еще никогда себя не чувствовал. Поэтому он был очень благодарен другу, который негласно разрешил ему остаться в своей квартире и приходить в себя сколько потребуется, оставив на столе очередные запасные ключи (которые Саня обычно забирал с собой, но никогда больше не брал, забывая их в общаге), банку «Полисорба» и пятилитровую канистру с водой. Самого же Хомякова дома не было.       Художник осторожно развернул слегка помявшуюся от рюкзачного заточения газету. Интервью с ним красовалось на первой странице. Затаив дыхание, он пробежался взглядом по черно-белым строкам, за каждой ожидая какую-нибудь подставу или неуместный каламбур. Однако его опасениям не суждено было сбыться. Текст был чист от обычных пашкиных инсинуаций. Кажется, Хомяков сдержал обещание. Мало того, что интервью не выходило за рамки дозволенных приличий (несмотря на парочку сомнительных вопросов во время их беседы, которые смутно припоминал Саня), так по прочтении художник почти убедился, что и правда представляет какой-то интерес не только для газеты, но и для всего художественного сообщества в целом.       В общем, Пашка со своей работой справился. Наверняка, главред расцеловал его от радости за такой материал. Да и самому Сане интервью понравилось. А ведь он в него совсем не верил. Его отчаянное сопротивление в начале скорее всего неприятно задело пашкино писательское достоинство. А утреннее равнодушие художника к свежеотпечатанному номеру, который журналист принес и вручил ему в надежде увидеть живую реакцию на свой труд, и вовсе перечеркнуло всю радость от совместной работы. Кто угодно бы обиделся на его месте.       Тогда Сане стало стыдно. Он растерянно посмотрел на свое отражение в заляпанном мутными мыльными каплями зеркале студенческой уборной, будто удивляясь, что подлый человек, ни за что обидевший друга своими беспочвенными подозрениями, это он сам.       Блин. Надо срочно это исправить.       Через пару минут он уже топтался на пороге студенческой редакции, не решаясь войти и коря себя за эту самую нерешительность. В чем теперь-то проблема? Он пришел просто извиниться, сказать спасибо и похвалить друга за отличную работу. Сглотнув и откашлявшись, он наконец толкнул дверь и вошел внутрь. Пашка обнаружился на подоконнике. Он сидел, свесив ноги, с телефоном в руке и хмурился, читая что-то с экрана. Услышав, как открылась дверь, он поднял взгляд на вошедшего и, опознав в нем Саню, безрадостно усмехнулся, вновь вернувшись к чтению.       Неловко поджав губы, художник медленно приблизился к другу. Остановившись на безопасном от Хомякова расстоянии, он неуверенно позвал:       — Паш…       Хомяков с деланным равнодушием снова посмотрел на него и, приподняв брови, дал понять Сане, что внимательно его слушает.       — Классное интервью получилось. Мне очень понравилось.       Пока Саня произносил эту незамысловатую похвалу, больше всего на свете ему хотелось смотреть куда угодно только не в глаза Хомякову.       Губы журналиста сложились в кривую ухмылку, и он спросил:       — Что, правда?       Ободренный хоть какой-то реакцией на свои слова, Саня более охотно продолжил:       — Да. Одногруппники в восторге. Я сам тоже. Честно, у меня не было особых ожиданий насчет этого проекта…       — Да не ври мне. Конечно, были. Иначе ты бы так не отнекивался.       — Ладно, были, — признался художник. — Но они не оправдались.       Пашка снова усмехнулся и закатил глаза.       — Рад за тебя, — буркнул он и снова уставился в телефон.       Высказанная похвала не принесла Сане ожидаемого облегчения. Атмосфера между ними все еще сквозила некоторым напряжением. Тогда художник решил перевести тему.       — Что читаешь?       Хомяков посмотрел на него, как бы прикидывая, достоин ли Саня этой информации или нет. Но в конце концов решил все же, что достоин.       — Мне предложили написать обзор на ресторан.       — Серьезно? Офигеть.       Неужели молва о только что отпечатанном газетном успехе Пашки уже начала работать на него и приносить ему выгодные предложения?       — Да, серьезно. Только они просят, чтобы я пошел туда не один, чтобы персонал ресторана случайно не заподозрил во мне тайного гостя, который пришел закрысить их контору.       — Хочешь, я с тобой пойду?       Пашка ошарашенно уставился на него. Саня даже сам удивился, насколько легко предложение слетело с его языка. Возможно, остаточное чувство вины по поводу интервью заставило его самого ввязаться в новый журналистский проект друга.       Первоначальное изумление сменилось обычной пашкиной улыбкой, когда он произнес:       — Что ж, ты сам вызвался. Сходим завтра?       — Опять всю работу за тебя сделали, Новиков.       — В смысле, за меня? Я вообще-то тонкий знаток психологии. Я знал, что он выдвинет свою кандидатуру на плюс один.       По лицу Тихомирова было очевидно, что он совершенно не впечатлился глубокими познаниями старшего лейтенанта в человеческой психологии. Но так или иначе своей цели он достиг, поэтому придираться смысла не было.       — Ты уже определился, кто станет объектом твоих импровизаций?       Новиков помолчал пару секунд, как будто только сейчас об этом задумался, прикидывая возможные варианты, а затем пожал плечами и ответил:       — Не знаю. Саня, наверное.       — Твой выбор чем-то обусловлен?       — Ну естественно, Сергей Анатольевич! Я ничего не делаю просто так.       После этих слов Тихомиров понял, что ничего внятного, кроме обычной тирады Новикова о том, что он так чувствует, он не услышит, поэтому решил больше не допытываться. В конце концов, это его операция, вот пусть и расхлебывает последствия собственного позора самостоятельно, ему как руководителю остается только морально подготовиться к предстоящему цирку и занять место в первом ряду.       Но даже готовый ко всему Сергей Тихомиров не мог предвидеть то, что его ожидало.       Операцию назначили на следующий день (раз так решил Хомяков), в субботу. Они договорились, что пока Новиков наводит марафет, руководитель первого отдела пригонит «Газель» к ресторану и подготовит оборудование. Затем старший лейтенант отправится на смену проявлять свои актерские навыки, а Тихомиров останется в машине фиксировать происходящее.       Однако все пошло не так уже с момента, когда старлей вместо ресторана, приплелся к фургону и с причитаниями «да не понимаю я, как его завязывать!» пробрался внутрь, напугав начальника.       Застигнутый врасплох Тихомиров вздрогнул, с раздражением обернулся и сначала даже не узнал подчиненного. Человек, забравшийся в его машину, определенно был Новиковым (только ему хватило бы наглости), но в то же время ничего общего со старшим лейтенантом не имел. Он был одет в приличного вида костюм, сидевший по фигуре, белую рубашку с отглаженным воротником и блестящие туфли. Обычно живущие своей жизнью волосы были зачесаны в аккуратную прическу. Весь его внешний вид представлял собой образец аккуратности, сдержанности и лоска. Не хватало только галстука, который, впрочем, грустной тряпочкой болтался у Новикова в руке, пока тот бубнил о невозможности своего наряда.       У Тихомирова перехватило дыхание от вида лакированного старлея. Он даже не смог сформулировать ни одного осуждающего предложения. Поэтому, когда Новиков подошел ближе и протянул руководителю свой галстук, тот только изумленно похлопал на него глазами, не произнеся ни слова.       — Сергей Анатольевич…? — неуверенно позвал подчиненный. — Вы не могли бы мне помочь?       Тихомиров сглотнул и медленно кивнул, не отводя взгляда от лица старшего лейтенанта, чем заставил того слегка покраснеть. Хорошо, что в относительно мрачной обстановке фургона это было незаметно.       Руководитель первого отдела забрал галстук из рук своего временного подчиненного, и в следующее мгновение Новиков почувствовал, как приподняв воротник рубашки, тот оборачивает его вокруг его шеи. Движения Тихомирова плавные, но четкие — он делает это не в первый раз. Старший лейтенант наблюдает, как полоска ткани струится меж тонких пальцев, постепенно формируясь в красивый, симметричный узел. Как слегка подрагивают светлые ресницы. Как сосредоточенно серые глаза следуют за каждым движением. Не туго затянув галстук, Тихомиров поправляет воротник, поднимает взгляд на Новикова и, не разрывая зрительного контакта, слегка наклоняется к нему, в следующее мгновение проведя носом в непозволительной близости от старлея, и едва уловимо вдыхает. Сам Новиков вдруг понял, что почти не дышал все это время.       — Ты что, использовал какой-то парфюм? — спросил Тихомиров, отстраняясь. Голос его звучал спокойно и ровно, будто он каждый день обнюхивает всех своих подчиненных и совершенно не ощущает повисшего в воздухе напряжения.       — Нет, — выдавил из себя Новиков. — Просто стирал с кондиционером.       — Умно. Запахи играют значительную роль в формировании первого впечатления. Ровно как и в создании совершенно другого образа для маскировки. Удивительно, тебе, чтобы стать другим человеком, всего-то нужно было причесаться да постирать одежду.       — Сергей Анатольевич, я почти оскорблен, — наигранно возмутился Новиков. Но по слегка приподнятому уголку губ руководителя старший лейтенант понял, что тот остался вполне доволен его подготовкой. Да и сам старлей был рад произведенному впечатлению.       — На будущее все-таки рекомендую подружиться с галстуком, — сказал Тихомиров, возвращаясь к мониторам. — Кто знает, когда пригодится.       — Ага, да… Обязательно, — пробормотал Новиков, решив про себя, что этот навык он точно осваивать не собирается, зная теперь, к кому обратиться за помощью. Возможно, стоит включить рубашки с галстуками в свой ежедневный гардероб. Если подумать, офисный дресс код не так уж и плох.       — Ты на смену не опаздываешь? — спросил вдруг руководитель.       Новиков посмотрел на пустое запястье и невозмутимо ответил:       — Опаздываю. А что они мне сделают? Уволят?       После этого он неловко засмеялся, но встретившись взглядом с Тихомировым, резко перестал, кивнул и молча покинул фургон. Теперь ему предстояло в сжатые сроки освоить искусство безупречного сервиса и максимального использования конечностей для выноса грязной посуды, чтобы через несколько часов посеять смятение в сердца несчастных студентов, которым не повезло подвернуться ему под руку. А все для того, чтобы… Он и сам уже не помнил, для чего. Для перевода это ему уже не нужно. Для повышения тоже. Чтобы просто закончить? Да зачем и париться было.       Нет. Сегодня Новиков носит тарелки и смущает Саню с Хомяковым для того, чтобы Тихомиров ответил ему на один вопрос об «Орионе». Вот только, какой это будет вопрос, Новиков пока не определился. И действительно ли стоит потратить такую возможность на то, чтобы узнать что-то об «Орионе»? Может лучше выяснить у руководителя кое-что другое? Новиков пообещал себе подумать об этом после смены, бодрым шагом переступая порог своего очередного временного места работы.       Ресторан, на который Хомякову выпала честь написать обзор, открылся совсем недавно, в туристической части города, где подобных заведений было огромное множество, на любой вкус и цвет. Средний чек здесь составлял примерно три тысячи на человека. Когда Саня об этом узнал, он призадумался, а так ли сильно он виноват перед Пашкой? С такими ценниками ему оставалось либо слиться по-быстрому, либо весь вечер жевать салат за много денег, ингредиенты к которому он мог бы купить в соседней «Пятерочке» и потратить на все это дело не более двухсот рублей. Но Хомяков поспешил заверить друга, что вместе с предложением о работе он также получил в распоряжение небольшой капитал, поэтому есть они будут много и что захотят.       Следующей проблемой, с которой столкнулся художник, была одежда. Окинув взглядом весь свой гардероб, скромно умещающийся на одной полке общего шкафа, он вдруг понял, что ему не в чем идти. Ну кто пойдет в ресторан в толстовке или футболке? Особенно в компании Пашки, который по-любому напялит какой-нибудь идеально сидящий пиджак. На фоне журналиста у него и так не было шансов, но хотелось хотя бы соответствовать. В попытках выкрутиться из щекотливого положения Саня задействовал свои немногочисленные социальные связи: рубашкой с ним поделился сосед по комнате, пиджак он стрельнул на втором этаже у физиков, а брюки ему любезно одолжили политологи с пятого. Классического вида обувь он, как это ни странно, нашел у адептов физической культуры, но решил сильно не задумываться о том, почему они носят туфли с трехполосными спортивками. Добытые предметы одежды вместе образовывали довольно нескладную конструкцию на саниной фигуре, хотя по-отдельности смотрелись довольно сносно и подходили по размеру.       Оглядев себя в зеркало, Саня почти брезгливо поморщился. Его сосед, заметив прямо-таки гадливое выражение на лице художника, поспешил заверить того, что выглядит он довольно неплохо. Можно даже сказать, презентабельно. С таким даже на свидание пойти почти не стыдно, но он же все равно не на романтический ужин идет, верно же?       Покраснев, Саня что-то пробубнил себе под нос, в последний раз покрутился перед зеркалом, мысленно смирившись, что сделать тут уже ничего нельзя, и поспешил к месту встречи. Он как всегда опаздывал.       Но даже несмотря на то, что художник приехал на полчаса позже, чем они договаривались, Хомяков все равно встретил его с улыбкой.       — Классно выглядишь, — прокомментировал журналист одеяние художника, выглядывающее из-под расстегнутой куртки.       Саня снова смутился, сказал тихое «спасибо», а мысленно отметил, что Пашка был одет именно так, как он и ожидал, — со вкусом.       Продолжая улыбаться, Хомяков подхватил друга под руку и повел к дверям. Когда Саня изучал меню, прикидывая, что он будет есть в этом помпезном, судя по ценовой категории, месте, то ожидал, что едва он переступит порог заведения, на него сразу обрушится великолепие позолоченной лепнины, античных скульптур, парчовых стен и мебели с гнутыми ножками. А так как ресторан только открылся, в сети он не нашел толковых фотографий его внутреннего убранства, чтобы в этом разубедиться, поэтому морально готовился к столкновению с цыганским барокко.       Однако распахнувшиеся двери явили ему нечто другое. Саня будто оказался на странице модного интерьерного журнала. Темные стены теплого серого оттенка, приглушенный разноуровневый свет, столы из темного дерева простой квадратной формы и такие же минималистичные стулья с белыми спинками и сиденьями. Блестящий пол под мрамор, несколько массивных ваз из камня с растениями, высокие прямоугольные окна с низкими подоконниками, не закрытые шторами, придавали обстановке торжественный, но не вычурный облик. На столах переливалось серебро на белых тканевых салфетках, блики от ламп отражались в бокалах на тонких ножках. Сочетание благородного дерева и темного камня производило на Саню несколько гнетущее впечатление. В целом, он описал бы обстановку, как уютную и теплую пещеру в скале. Внутренне он чувствовал себя каким-то незначительным для такого места. В любой другой ситуации художник никогда бы не оказался в заведении, в котором даже просто подышать могло выйти в копеечку.       Краем глаза он посмотрел на Пашку, который непринужденно переговаривался с хостес. Вот уж кто везде чувствует себя уместно и расслабленно, в отличие от художника, для которого все это место было физическим эквивалентом слова «дорого».       Когда студентов провели к их столику, Саня едва успел приземлиться на стул, как из ниоткуда вдруг материализовался официант, напугав и так растерянного художника.       — Добрый вечер! — не обращая внимание на шокированного Саню, невозмутимо поздоровался молодой человек, сиявший таким же великолепием и лоском как и все заведение. — Меня зовут Кирилл, и сегодня я буду вашим официантом.       Пока человек, назвавшийся Кириллом, раскладывал на столе меню, предлагал воду и что-то весело щебетал оторопелому художнику, который даже глаза на него поднять стеснялся, Хомяков с подозрением сощурился. Он внимательно разглядывал физиономию симпатичного официанта. Журналист видел этого лощеного молодого человека впервые, но тем не менее его не покидало чувство, будто где-то он уже с ним пересекался.       Бред какой-то.       Но тут его внимание привлекло кое-что другое. Объявив, что вернется к ним через пару минут, официант оставил их, дав время на обдумывание заказа, напоследок слегка дотронувшись рукой до плеча Сани в дружеском жесте. Поглощенный перечитыванием заумных названий в меню художник прикосновения не заметил, но цепкий взгляд Хомякова подобный жест проигнорировать не мог.       «Это еще что за хрень», — бровь журналиста вопросительно изогнулась.       «Бля, он меня точно узнал», — практически обливаясь потом, удалялся от проклятого столика Новиков. — «Че делать, че делать… Благо Морозов вообще не вдупляется в происходящее. Надо как-то активнее его окучивать, может, и этот отвлечется».       — Как тебе место? — поинтересовался у товарища Хомяков, заставляя себя расслабленно откинуться на спинку стула. Саня поднял на него растерянный взгляд.       — Хорошее, — только и сказал он.       — Уже выбрал что-нибудь?       — Возьму спагетти с песто, как и планировал. Из названия хотя бы понятно, что я буду есть. И может еще десерт какой-нибудь. А ты?       Опустив наконец взгляд в меню, Хомяков выбрал какие-то три позиции, чьи диковинные названия отозвались в голове Сани внеземным наречием, из которого он ровным счетом ничего не опознал.       — Круто, — прокомментировал он, одобрительно покивав.       Пашка хотел сказать что-то еще, но тут вернулся их Кирилл и изъявил готовность принимать заказ. Пока художник смущенно тыкал пальцем в меню и тихо озвучивал свои пожелания, официант, не скупясь на слова, расхваливал его выбор и гастрономическую проницательность.       Однако, когда Саня ткнул в спагетти с песто, Кирилл задумчиво нахмурился, а затем встал чуть позади художника, слегка нависая над ним и аккуратно обхватив его руку, переместил ее на пенне с креветками, вкрадчивым тоном объяснив пунцовому от смущения студенту, который не решался ни вырваться из чужих пальцев, ни посмотреть в сторону странного официанта, почему это блюдо ему придется больше по душе. Когда Саня нерешительно согласился на пенне с креветками, Кирилл медленно убрал руку и отступил от него.       Хомяков наблюдал за разыгрывающейся перед ним сценой, крепко сжав карточку меню побелевшими пальцами. Когда официант обратился к нему, готовый принять заказ, журналист встретил его таким ядовитым взглядом из-под сведенных у переносицы бровей, будто желал ему развеяться в прах. Однако Кирилл и бровью не повел, на очевидную невербальную угрозу, исходившую от Хомякова. Тогда Пашка перечислил около десятка разных салатов, втайне надеясь, что официант, которому полагалось удержать в памяти весь заказ стола, не записывая его, запутается и что-нибудь забудет, выставив себя дураком.       Да, это было мелочно и злобно. Но именно так по какой-то причине и чувствовал себя сейчас Хомяков, наблюдая за смущенным художником и нахальным официантом. Приняв заказ, Кирилл удалился, дружелюбно подмигнув при этом Сане, отчего тот поспешно отвернулся.       Выйдя из поля зрения Хомякова, Новиков бросился в подсобку, достал телефон и, прижав холодное устройство к уху, стал ждать, пока размеренные гудки прервет краткое «Да?».       — Сергей Анатольевич, помогите! — яростно зашептал Новиков в трубку. — Я нихрена не запомнил, че назаказывал этот Хомяков! Нахрена ему столько салатов?!       На том конце провода послышался усталый вздох.       — С такой памятью, Новиков, в «Орионе» ты не задержишься.       — Ну пожалуйста! — взмолился старлей. — Он это специально, я уверен, что он половину даже не съест.       Подавив очередной вздох, Тихомиров еще раз перечислил все позиции меню, которые Хомяков накидал его подопечному. Внимательно все записав на какой-то салфетке, подвернувшейся под руку, Новиков заметно повеселел.       — Спасибо, Сергей Анатольевич! Что бы я без вас делал, — с улыбкой в голосе поблагодарил старший лейтенант.       — Опростоволосился бы, — озвучил очевидное Тихомиров и повесил трубку.       — Это точно, — продолжая улыбаться, произнес в тишину Новиков.       В это время Хомяков опрокинул в себя весь стакан воды, предложенный им в начале вечера. Но этого не хватило, чтобы затопить гадливое чувство, заполнившее его после непонятных телодвижений официанта в сторону Сани.       — Странный тут персонал, тебе не показалось? — поинтересовался он у художника, который с отсутствующим видом пялился в окно.       — Не знаю, — пожал он плечами. — Здесь всё странное.       — Этот официант… Он не показался тебе чересчур настойчивым? — напрямую спросил Пашка.       — Да нет. Просто предложил выбрать что-то другое. Он наверное лучше разбирается в том, что здесь готовят.       — Мне вот он не предлагал ничего.       — Ты заказал половину меню. Что еще тебе можно было предложить? — усмехнулся Саня. — Ты правда все это съешь?       — Я сюда не есть пришел, а обозревать, — ответил Хомяков. Прозвучало это немного резче, чем он хотел бы, поэтому он как можно дружелюбнее добавил следом: — По одному блюду будет трудно дать справедливую оценку.       — Ясно.       Тут около их столика снова возник Кирилл. В руках он держал два бокала и бутылку белого вина.       — Мы не заказывали… — возмущенно начал Хомяков.       — Комплимент от заведения, — улыбнулся официант. Отвечал он журналисту, но смотрел при этом только на художника. Причем смотрел так, будто ничего прекраснее в жизни до сих пор не видел. У Пашки от этого взгляда заныли зубы.       Осторожно поставив бокалы напротив гостей, Кирилл принялся открывать вино, не переставая поглядывать на Саню. Он рассказывал что-то о превосходном качестве вина и истории винодельни, которая произвела его на свет, пока вкручивал штопор.       Саня демонстрировал вежливое внимание, слушая официанта и глядя за тем, как умелые руки расправляются с винной пробкой. А Хомяков тем временем нервно постукивал ногой по мраморному полу, мысленно примеряя свои самые злостные метафоры к лощеному официанту с намерением вставить их потом в свой обзор.       Однако, когда дело дошло до разливания напитка, Кирилл подошел к делу слишком буквально. Наполнив бокал художника, официант переключился на журналиста, но, кажется, отвлекся на что-то и не заметил, как перелил за края. И ладно бы, он на этом остановился, но очевидно что-то настолько сильно приковало внимание Кирилла, что он так и застыл с бутылкой, из которой продолжало выливаться вино. Хомякову, конечно, было очень интересно, на что же смотрит странный официант, если бы превосходный трехлетний полусухой рислинг оставался при этом в бокале, вместо того, чтобы впитывать свои особенно выраженные фруктовые ноты в брюки журналиста.       — Что вы творите?! — стараясь не повышать тона, прошипел Пашка. Услышав его, официант тут же встрепенулся и, заметив наконец разлившуюся по ногам Хомякова катастрофу, поспешно извинился, кое-как восстановил порядок на столе и куда-то убежал с пустой винной бутылкой.       — Кажется, они нарываются на разгромную статью, — многозначительно заметил Саня, едва скрывая улыбку.       — Смешно тебе, да? — беззлобно отозвался Пашка. Поначалу ему, конечно же, хотелось накричать на официанта, позвать администратора и разораться на всех. Но почему-то глядя на наконец-то расслабившегося и улыбающегося друга, он уже не мог найти оснований для злости. Хотя мокрые брюки теперь неприятным холодом липли к коже.       — Пойду попытаюсь что-то с этим сделать, — сказал он Сане и направился в уборную.       Проходя через зал, в противоположном углу он заметил виновника влажного пятна на своих брюках. Официант стоял около столика и, отчаянно жестикулируя, что-то говорил привлекательному светловолосому мужчине, сидевшему за ним. Мысленно выдохнув с облегчением, Хомяков подумал, что наконец-то этот Кирилл нашел себе новую жертву и теперь оставит их с Саней в покое. Утратив всякий интерес к официанту, он скрылся за дверью в уборную.       — Сергей Анатольевич, зачем вы пришли сюда? — громким шепотом возмущался Новиков.       — Отсюда лучше видно, — Тихомиров смотрел на подчиненного с нескрываемой насмешкой. — И пока я здесь, тебе не у кого просить подсказок. Так что полагаться придется только на себя.       — Вы меня только отвлекаете.       — Неужели?       Когда руководитель первого отдела прошел через весь зал к своему столику, попав в поле зрения Новикова, то и правда произвел на старлея слишком сильное впечатление. Он шел, дружелюбно улыбаясь хостес, провожавшей его до стола, а когда взгляд его встретился со старшим лейтенантом, Новикову показалось, что улыбка начальника стала еще шире, и отголоски ее засверкали даже в холодных серых глазах. Привычная аура бесстрастного отчуждения, окружавшая руководителя первого отдела большую часть времени, бесследно рассеялась в теплом свете ресторанных ламп. Светлые волосы, обычно удерживаемые в идеально зачесанной назад композиции, сейчас лежали свободно, пара легких прядей выбивалась вперед, падая на лоб. Тихомиров еще никогда не был настолько похож на свою фотографию из личного дела. Неудивительно, что Новиков вытаращился на него как на привидение, позабыв и про вино, и про студентов, и про задание.       — Принеси мне лучше воды и меню, — нарушил затянувшуюся паузу Тихомиров. — И возвращайся к своей работе. Уверен, тут и без тебя есть официанты, которые смогут меня обслужить.       — Но смогут ли они сделать это так же хорошо, как я, — попривыкнув к внешним переменам в начальнике, Новиков снова обрел бодрость духа и теперь заговорщически подмигивал Тихомирову.       — Сомневаюсь, — даже не удосужившись замаскировать сарказм, ответил руководитель. — Но придется довольствоваться тем, что есть, раз уж ты занят делом.       — Для вас у меня всегда найдется минутка.       Тихомиров почти закатил глаза, но смог удержаться.       — Новиков, прекрати флиртовать со мной. Лучше бы ты с художником так обороты набирал.       — С вами как-то лучше получается, — ляпнул Новиков, пожимая плечами.       — Иди. Работай.       Пока настроение начальника совсем не испортилось, старший лейтенант поспешил сделать, как ему говорят, не забыв перед этим вернуться и снабдить Тихомирова меню и стаканом воды.       Тем временем десяток салатов уже ожидал Новикова на выдаче. Еще пару раз проклянув Хомякова за такую страсть к порезанным овощам, старлей принялся методично выносить блюда.       Пока стол наполнялся красивыми тарелками со всевозможными вариантами салатной сервировки, Хомяков пытался как можно грациознее отпивать вино из переполненного бокала. Ему не нравилось. Напиток был слишком кислым. Такое надо пить, когда уже всего добился в жизни и теперь от нечего делать решил увлечься эстетичным алкоголизмом, прикрывая это дело словом «дегустация». А когда ты студент последнего курса журналистики, можно выбирать напитки и попроще.       Саня к вину так и не притронулся. Воспоминания, точнее их отсутствие, о его недавнем злоупотреблении спиртным в гостях у Пашки говорили художнику, что сегодня лучше ограничиться простой водой.       Количество тарелок перед Хомяковым все продолжало увеличиваться, и Саня, глядя на это многообразие закусок и салатов, посмеиваясь, спросил:       — С чего начнешь?       Пашка прекратил всасывать вино и подобно генералу, стоящему перед армией доблестных бойцов, придирчиво осмотрел простирающиеся перед ним ряды блюд.       — Даже не знаю, — он снова поднял взгляд на Саню. — Ты, если захочешь что-то попробовать, бери, не стесняйся. Вряд ли мы когда-либо еще вернемся сюда в здравом уме.       — А вдруг здесь настолько вкусная еда, что ты будешь приходить сюда, даже несмотря на странное обслуживание.       — Тогда придется ходить без тебя.       — Почему это? Я тоже хочу салаты есть, — наигранно нахмурился Саня.       — Мокрые штаны я еще могу перенести. Но вот официанта, который так и норовит приобнять тебя — уж извините, — в конце концов Пашка брезгливо отодвинул от себя все еще полный бокал.       Саня и сам чувствовал себя очень неловко в присутствии настырного Кирилла. Но когда то же самое озвучил вслух Пашка, его слова распались в саниной голове на двойственный смысл. Хомякову неприятно, потому что кто-то лезет к его другу? Или потому что на его глазах происходит какое–то голубое склеивание? Иными словами, он оскорблен как друг или как натурал?       Не желая как-то обострять ситуацию, Саня решил просто отшутиться:       — А ты что, ревнуешь?       Пашка остановился с вилкой в руке на полпути и как-то странно посмотрел на Саню. А потом спокойно произнес:       — Да походу.       И продолжил жевать салат.       Толком осмыслить пашкины слова Сане не дали, потому что откуда ни возьмись снова появился Кирилл с саниным пенне. Поставив блюдо перед художником, официант вкрадчиво заговорил ему почти на самое ухо:       — Пенне с креветками подается с мидиями. Подсказать вам, как с ними обращаться?       Не зная, зачем, но Саня медленно кивнул. Хотя неужели в том, чтобы поедать мидии, была какая-то особая тайна?       — Возьмите раковину в руки, — от едва слышимого шепота, щекочущего ухо, кожа художника покрылась мурашками. — Вот так, теперь откройте. Замечательно. Возьмите вилку и отделите мясо от панциря. Отлично. Положите кусочек в рот, но не глотайте сразу. Жуйте медленно, прокатывая вкус по языку. Вот так… Пустую раковину можете отложить на эту тарелку.       Под чутким руководством официанта Саня положил в рот первый кусочек. Переполненный возмущением Хомяков в угрюмом молчании наблюдал за тем, как художник, немного пожевав, проглотил его и посмотрел на официанта, как бы ожидая его одобрения. Тот, конечно же, все одобрил в лучших традициях своего обширного запаса хвалебной лексики.       Выполнив долг официанта, Кирилл снова что-то шепнул Сане на ухо, отчего тот ощутимо порозовел, и, сжав напоследок художника за плечи, отправился по своим делам.       — Что, блин, это было? — едва сдерживая дурные интонации, спросил Хомяков.       — Без понятия… — медленно ответил Саня.       — Что он тебе сказал?       — Научил есть мидии.       — А в самом конце?       — Ничего не сказал, — с деланным равнодушием сказал художник.       — А чего ты тогда весь раскраснелся? — не сдавался Пашка.       — Здесь просто душно.       Тяжело вздохнув, Хомяков посмотрел на Саню, который всем своим видом старался показать заинтересованность едой в своей тарелке, и с каждой секундой настроение его портилось все сильнее. Он не заметил, как снова потянулся к бокалу с кислым вином и принялся обильно запивать им свое салатное ассорти.       С чувством выполненного долга — он же все-таки поработал — Новиков бодро зашагал в сторону Тихомирова, но на полпути его окликнула гостья, в одиночестве сидевшая за небольшим столиком в центре зала. То, что она у него попросила, ему совершенно не понравилось. И к начальнику он подошел в заметно подпортившемся настроении.       — Девушка с того столика хочет передать вам этот десерт.       Произнося эти слова, Новиков скривился, как от изжоги. Ну почему нельзя было выбрать кого-нибудь другого для флирта в ресторане? Почему обязательно нужно подкатывать к его шефу?       — Хм, вот как? — Тихомиров посмотрел в сторону столика, о котором говорил Новиков, и дружелюбно улыбнулся. От старшего лейтенанта не ускользнул робкий румянец, которым залилась прекрасная леди, строящая глазки его руководителю. Он поставил блюдце с пирожным перед Сергеем Анатольевичем, но уходить не торопился. Тихомиров вопросительно посмотрел на него.       — Что-нибудь еще? — спросил он.       — Нет, — сквозь зубы произнес Новиков, не отводя испепеляющего взгляда от девушки.       — Тогда думаю, у тебя есть дела поважнее той милой дамы.       «Милой дамы!» — взорвался про себя старлей, но спорить не стал и пошел в сторону студентов. Но не успел он дойти до своих объектов, как «милая дама» помахала ему рукой, вновь подзывая к себе.       — Да? — крайне невежливым тоном обратился к гостье Новиков.       — А как думаете, будет слишком, если я пересяду за столик к тому мужчине?.. — потупив глаза в стол, тихо спросила девушка.       Новикову очень хотелось сказать ей, что так делать ни в коем случае нельзя, но не смог придумать достаточно убедительную причину для отказа. Поэтому, чтобы потянуть время, он предложил:       — Хотите, я поинтересуюсь у него самого?       — Ой, да? Вы правда сделаете это для меня?       «Не для тебя, а от тебя», — подумал старший лейтенант и, кивнув девушке, снова направился в сторону Тихомирова.       — Твое повышенное внимание к моей персоне, конечно, очень лестно, но разве у тебя нет других дел? — не поднимая взгляда, спросил руководитель первого отдела.       — Она спрашивает, можно ли ей подсесть к вам?       — Почему нет? Пускай.       У Новикова внутри что-то умерло. Почему он согласился?       — Скажите, что вы против, — попросил он.       Тихомиров непонимающе посмотрел на подчиненного.       — Зачем? Я не против. Может, хоть так ты наконец начнешь работать и перестанешь бегать ко мне.       — Ну пожалуйста, Сергей Анатольевич, — уже почти взмолился Новиков. — Не соглашайтесь. Я уйду работать, честно.       На секунду ему показалось, что глаза руководителя сверкнули хитрецой. Тихомиров улыбнулся и, потянув старлея за рукав, заставил того наклониться к себе. Ухо Новикова обожгло шепотом:       — Сейчас я напишу записку, а ты передашь ее девушке, но не вздумай читать. И если еще хоть раз ты подойдешь не по делу, я сам сяду к ней, ты меня понял?       Старший лейтенант только растерянно сглотнул и кивнул. Тихомиров отпустил его. Нацарапав что-то ручкой на салфетке, он дважды сложил ее и протянул Новикову, после чего тот послушно удалился.       — Ну, что же он сказал? — девушка в нетерпении заерзала на стуле. Новиков молча протянул ей салфетку. По мере того, как она скользила взглядом по короткому посланию, глаза ее становились все шире, а щеки — все краснее. Затем она ошарашенно уставилась на старлея, слегка сморщив нос, будто увидев в нем что-то до крайности неприятное, и, пробормотав под нос тихое «понятно», попросила принести ей еще бокал вина и счет.       Теперь его съедало любопытство: что же такого написал там Тихомиров. Но не было совершенно никакой возможности это выяснить. Даже если он заберет салфетку со стола под предлогом уборки, начальник это заметит и приведет свою угрозу в исполнение. А Новикову отчего-то совершенно не хотелось, чтобы с Тихомировым кто-то флиртовал.       Пашка тем временем цедил «вонючий рислинг», но справиться с салатами так и не смог. Он вообще уже мало с чем справлялся.       Уловив хмурую молчаливость приятеля, Саня неосознанно взял на себя роль массовика-затейника и, ковыряясь в своем пенне с креветками, болтал обо всем, что попадалось на глаза.       — Ну как салаты? Что-то ты не ешь. Я у тебя попробовал тот с тунцом — неплохая штука. Ты пробовал? Мне кажется, пенне, которое мне посоветовали, и правда интереснее, чем паста с песто. У него вкус такой яркий и свежий. Все-таки морепродукты — это тема…       — Тебе пенне понравилось или официант, который его посоветовал? — вдруг глухо отозвался Пашка.       Саня опешил.       — Чего?       Опрокинув последние капли кислого полусухого превосходства в рот, журналист демонстративно отставил бокал в сторону. Залитое невкусным алкоголем раздражение плавно перетекало в унылую злобу.       Увидев пустую посуду на краю стола, виновник пашкиного плохого настроения тут же материализовался рядом.       — Ну как? Вам все понравилось? Может, что-нибудь еще? Десерт?       — Счет, — сухо процедил Пашка.       — Конечно, — официант с пониманием кивнул, собирая посуду со стола. Взяв санину тарелку, он наклонился к пашкиному другу и снова сказал что-то заставляющее Саню смутиться.       Глядя, как художник стыдливо прячет взгляд, в то время как щеки его окрашиваются ярким румянцем, а губы растягиваются в легкой улыбке, Хомяков теперь чувствовал не раздражение, а тоску.       Когда счет был оплачен, а обаятельный Кирилл оставлен позади, Пашка, выйдя на улицу, вздохнул с облегчением. Этот гребаный ресторан получит от него самую разгромную статью, на которую он только способен. Он перемоет все косточки этому заведению и в особенности его персоналу.       — Паш? — сзади послышался тихий голос Сани. Он всегда звучит так осторожно и неуверенно. Как легкое дуновение весеннего ветра. Как нежное прикосновение молодой травы к босой ноге. Как мягкая лапка кота.       Разум Хомякова наполнился слащавыми метафорами. Саня для него всегда был чем-то неотъемлемым от жизни. Чем-то само собой разумеющимся. Без чего он не мог представить свое существование, но что принимал как данное. А тот между тем всегда так робко звучит, когда зовет его по имени. Хотя Пашка знает, что твердости в этом человеке чуть ли не больше, чем в нем самом.       Журналист обернулся к другу. Саня стоял, запахнув незастегнутую куртку, поеживаясь от непривычного уличного холода. И больше всего на свете Пашке сейчас захотелось обнять друга и согреть его. Чтобы никакие морозы и услужливые официанты не достали его Саню. Что он и сделал.       — Что ты… — начал было Саня, когда пашкины руки заползли к нему под куртку и притянули к себе. Журналист спрятал лицо в изгибе плеча художника и глубоко вздохнул. Он не помнил, обнимались ли они с Саней когда-либо вообще. Если нет — ну и дураки. Он намерен делать это чаще.       Саня в его объятиях постепенно расслабился и теперь слегка даже поглаживал его по голове, перебирая волосы между пальцев. Ладно, может, не такой уж и плохой этот ресторан. Положительные аспекты у их посещения тоже имелись.       — Пойдем, посажу тебя на такси. Твой работодатель оплатит ведь нам проезд?       — Конечно, оплатит, — пробормотал Хомяков, сильнее зарываясь в куртку Сани.       Когда студенты покинули ресторан, до конца смены Новикова осталось всего ничего. Вернее, он сам так решил. Они же не уволят его за то, что он свалил с работы раньше?       Тихомиров, покончив с подарочным пирожным, тоже уже ушел и по договоренности ждал его в фургоне. Помотавшись без дела по кухне и залу, Новиков по-тихому скрылся в подсобке, прихватив с раздачи чей-то сэндвич, и поспешил покинуть заведение.       Он нашел начальника снаружи. Тихомиров стоял, прислонившись к задним дверям фургона, и курил. До сих пор старший лейтенант еще никогда не видел, что тот тоже балуется сигаретами. Он подошел ближе и в нерешительности остановился около руководителя.       — Как все прошло? — спросил Тихомиров, выдыхая вместе с вопросом сигаретный дым.       — Неплохо, — пожал плечами Новиков. — Мне кажется, им будет над чем поразмыслить.       — Хорошо, — кивнул начальник, снова затягиваясь. Старший лейтенант невольно залюбовался им. В вечернем сумраке лицо Тихомирова освещалось только тлеющей сигаретой и задними фарами фургона. Без своей зализанной прически, в расслабленной позе и с сигаретой, зажатой между тонких губ, он казался Новикову почти красивым. Вернее, не почти. Притягательно красивым.       — Ты молодец, — сказал вдруг руководитель, вырвав старлея из молчаливого созерцания. — Хомяков после твоего выступления даже пошел на телесный контакт.       — Ого, — Новиков больше удивился похвале, нежели тому, что Хомяков полез к своему дружку. — А запись есть?       — Конечно, — Тихомиров в последний раз затянулся, выбросил сигарету в снег и жестом пригласил старлея следовать за ним, приоткрыв дверцу фургона. Новиков послушно забрался следом.       Заняв место рядом с руководителем, он нацепил наушники и уставился в экран, куда выводилось мутное изображение с уличных камер наблюдения напротив ресторана. Вот студенты вышли на улицу. Недолго постояли, подышали. Затем Саня что-то сказал Хомякову, а тот вместо ответа сжал его в объятиях. На этом моменте сердце Новикова затрепетало. Глядя на журналиста, который заползает под куртку художника, уткнувшись в него лицом, и на художника, нежно перебирающего пряди чужих волос между пальцев, он затаил дыхание, с нетерпением предвкушая, что же будет дальше. Так далеко они еще не заходили.       Но постояв так пару минут, студенты решили вызвать такси и отвезти Хомякова домой. И все. Все еще не дыша, Новиков продолжал смотреть в экран, на котором уже давно никого не было, не веря своим глазам.       — И это все?! — с шипением взорвался он.       Руководитель первого отдела смотрел на него с сочувствующей ухмылкой.       — Нет, это правда все? Они просто уехали? Какого хрена?! Я полвечера творил и говорил всякие ужасные вещи, чтобы они просто обнялись и куда-то поехали?       — Ну, не принимай это близко к сердцу.       — Да я принимаю это как личное оскорбление! Я так старался! Я никогда в жизни ни к кому так шары не катил! А все, что я получаю в награду, — это дружеское объятие?!       Тихомиров не счел необходимым как-либо это комментировать. Он смотрел на возмущающегося старшего лейтенанта и едва сдерживал улыбку. А тот тем временем уже не мог остановиться.       — Да как?! Если они поехали не ебаться, то я вообще не знаю! Нам нужно срочно ехать за ними, Сергей Анатольевич!       И как бы в подкрепление своего намерения, он уже полез вперед за руль.       — Просто признай, что твое тонкое знание человеческой психологии в этот раз не сработало, — усмехнулся начальник, не спешивший пересаживаться. Новиков, нахмурившись, обернулся и перелез обратно, снова оказавшись рядом с Тихомировым.       — Ну вы объясните мне, — продолжал возмущаться он, — как, блин, — он подошел еще ближе, — находясь в таком положении, — повторяя позу с камер наблюдения, он уткнулся в плечо Тихомирова и приобнял его, — они даже не засосались? — последние слова он выдохнул руководителю в шею.       Тихомиров в его хватке ощутимо напрягся, но вырываться не спешил. Он будто затаился и ждал, что Новиков предпримет дальше.       Старший лейтенант провел носом по изгибу тихомировской шеи, шепча начальнику на ухо:       — Ведь всего-то нужно было сделать так, — Тихомиров почувствовал чужое дыхание на своей щеке. — А затем осталось-то всего ничего…       Сильнее сжав руководителя в объятиях, Новиков проводил инструктаж, уже почти касаясь губами его кожи. Он ощущал тепло, исходившее от человека, в его руках, и это было так… приятно. Он только сейчас вдруг осознал, как давно он никого так не обнимал. Но подняв взгляд на руководителя, он увидел, что тот опасливо косится на подчиненного, все так же не двигаясь.       Поняв, что зашел куда-то не туда в своей демонстрации, он неловко разомкнул объятия и отошел от Тихомирова на шаг, потупив глаза в пол.       — То есть, я к тому, что они и так уже были на полпути. Почему они не закончили начатое?       — А ты почему не закончил?       Не веря своим ушам, Новиков резко поднял голову, но в эту же секунду руки начальника толкнули его на стул, стоящий позади. Не сильно, но требовательно. Соприкоснувшись мягкой частью с жесткой поверхностью, старший лейтенант охнул от неожиданности, но опомниться ему не дали — над ним тут же навис Тихомиров. Уперев колено в сиденье между его разведенных ног, одной рукой он оперся на спинку стула, а другой прихватил старлея за подбородок, заставив того задрать голову и посмотреть на него.       Широко распахнутыми глазами Новиков глядел на руководителя, и ему казалось, что чем больше он на него смотрит, тем сильнее он растворяется в обжигающе холодном взгляде обычно спокойных, но сейчас излучающих хитрый вызов глаз. Облизнув пересохшие губы, Новиков, не долго думая, положил руку на затылок Тихомирову и притянул к себе, впечатываясь в него поцелуем. Он почувствовал, как начальник улыбнулся в поцелуй, а затем ответил на него.       Старший лейтенант плохо представлял, что конкретно он сейчас делает. Но ему было чертовски хорошо. Со дня отравления плацебным кофе он периодически размышлял, каково это — по-настоящему целоваться с Тихомировым. В том, смог бы он это сделать или нет, Новиков как будто уже не сомневался. Хотя напрямую и не признавался себе в том, насколько сильно ему этого хотелось на самом деле. И сегодня он получил ответ в виде пахнущего сигаретным дымом чувственного поцелуя на своих губах.       Зарываясь пальцами в всегда такую идеальную прическу руководителя первого отдела, он самозабвенно впивался в его тонкие губы, пока рука Тихомирова нежно гладила его по щеке, а колено ненавязчиво притиралось между его ног, пробуждая в старшем лейтенанте тягу к чему-то большему, о чем он неделю назад и помыслить бы постеснялся, а теперь ему казалось, что вся его жизнь будет зависеть от того, сможет ли он получить это.       А затем Тихомиров отстранился, разрывая поцелуй, и, глядя на раскрасневшегося старлея хитрым взглядом сверху вниз, произнес:       — Что ж, спасибо за наглядную демонстрацию того, как должно заканчиваться дружеское объятие, старший лейтенант. Хотя балл за нерешительность я тебе все же снимаю.       — А помимо балла ничего больше не снимете? — хрипло отозвался Новиков, мысленно поражаясь собственной наглости.       Руководитель первого отдела провел большим пальцем по щеке подчиненного, убрал колено со стула и, выпрямившись, сказал:       — Например?       Голову Новикова мигом заполнили непонятно откуда взявшиеся сцены того, как он мог бы тем или иным образом овладеть своим начальником. Но бурный поток сознания вдруг был остановлен самим Тихомировым, который, снова наклонившись к старлею, шепнул ему на ухо:       — Если вдруг захочешь трахнуть меня, Новиков, то лучше передумай.       И потрепав окончательно потерявшегося старшего лейтенанта по голове, он неторопливо перелез на пассажирское сиденье.       — Бля, у меня почти встал уже… — едва слышно пробормотал себе под нос Новиков.       Титаническими усилиями заставив себя оторваться от стула, он переместился за руль и завел двигатель. Ни о каком подглядывании за студентами он уже думать не мог. Все его немногочисленные мысли занимал человек справа, неизвестно откуда доставший очередную сигарету и пускавший дым в приоткрытое окно.       — А, так это, — нерешительно промямлил старший лейтенант. — Есть у меня перспективы в «Орионе»?       — Работать можно. Импровизировать умеешь — гей из тебя почти убедительный получился.       — Спасибо. Из вас тоже.       Тихомиров тихо рассмеялся, продолжая глядеть в окно.       Новиков так и не понял, как Сергей Анатольевич отнесся к тому, что только что произошло. Руководитель просто охотно подыграл старлею в его «сценке» или… что?       А сам он зачем вообще полез? Так вжился в роль голубого официанта, что не успел вовремя остановиться?       — Сергей Анатольевич, а вы что… ну… из этих?       Тихомиров усмехнулся.       — А ты, Новиков?       — Я нет.       — И я нет.       — Ладно.       Во всем разобравшись, они продолжили путь молча.       Загнав служебную машину в гараж, Новиков выгрузил все полученные записи к себе на флешку. Все это он просмотрит и проанализирует позже. Если журналист с художником и получили сегодня более яркое продолжение вечера чем он, то лучше он узнает об этом в понедельник, из записей с их мобильников.       Осознав, что даже успевает на развозку, он наспех попрощался с начальником и поспешил домой. Вопреки опасениям, впервые за последние несколько дней в голове у него было абсолютно пусто. Лишь иногда в сознании на долю секунды вспыхивали воспоминания о чужих прикосновениях, тщательно отрефлексировать которые Новиков был совершенно не в состоянии.       Оказавшись наконец в своей холостяцкой берлоге, Новиков сбросил обувь, не включая свет, прошел на кухню и осушил графин с водой до половины прямо из горла. Отставив жалобно звякнувший сосуд в сторону, он тяжело дыша посмотрел перед собой. И тут в свете уличного фонаря, просачивающегося сквозь неплотные шторы, он заметил, что на кухонном столе что-то лежит.       Подойдя ближе, Новиков увидел, что это была маленькая коробка. Что-то вроде тех, в которые упаковывают небольшие подарки. Старший лейтенант осторожно присел за стол и открыл коробку. Изнутри, поблескивая металлическим корпусом, на него глядели наручные часы, которые он так нелепо потерял где-то на складе во время своей фатальной последней операции.       Помимо часов, Новиков обнаружил в коробке записку. На плотном белом картоне ровным почерком было выведено: «Вы обронили, старший лейтенант.» И подпись внизу «А.», а с другой стороны — изображение созвездия, в середине которого одна из звезд была закрашена ярче других.       Новиков, нахмурившись, перечитал содержимое записки несколько раз. Пробубнив под нос «че блин?», он выбросил записку в мусорку под раковиной и отправился в ванную. Но уже через пару секунд он вбежал обратно, резко вытащил мусорное ведро на середину кухни, и, опустившись перед ним на колени, достал записку, сверяя изображение на картонке с найденной в интернете картинкой созвездия. Внезапное осознание заставило кровь застыть в жилах. Записка выпала из дрогнувших рук.       Звезду, закрашенную на нарисованном Орионе, древние астрономы в свое время нарекли Альнитак.