It Fires Back

      Свой заслуженный не самым честным образом отгул Новиков постарался провести с пользой. В моменты, когда его голова не была занята проживанием одной и той же ситуации, он размышлял над тем, как ускорить процесс загеивания студентов. И как, по возможности, остановить свой собственный.       Достойная идея все же посетила его охваченный смятением разум. Однако, как и всегда, без помощи руководителя первого отдела ему было не справиться.       Саня Морозов уверенным шагом направлялся в сторону редакции студенческой газеты. Несмотря на то, что учатся они здесь уже четвертый год, художник еще ни разу не появлялся в логове Хомякова и ему подобных. По очевидным причинам. Полный намерения раз и навсегда избавиться от неопределенности в газетном вопросе, он по двадцатому кругу проигрывал в голове воображаемый диалог с Хомяковым, в котором он категорически отказывается от участия в интервью.       Но оказавшись перед дверями аудитории, выполнявшей роль редакции, Саня вновь засомневался. Ему вдруг захотелось, чтобы Пашки сейчас там не было. Чтобы ему не пришлось говорить все то, что он задумал. Помогать другу в его журналистских делах ему было не по душе до сих пор. Однако держать оборону и объяснять ему, почему он не хочет, чтобы Пашка о нем писал, ему тоже не хотелось. А объяснять придется, потому что слова «нет» для журналиста не существовало.       Саня робко постучал и заглянул в приоткрытую дверь. Конечно же, Хомяков был здесь. Как же иначе. Но слава богу, кроме него никого больше в аудитории не было.       — Опа, Санчес! — искренне обрадовался журналист. Он сидел с телефоном в руке, раскачиваясь на стуле, и по-видимому не был особенно чем-то занят. Перед ним на столе лежали только три пустых листка, на которых было что-то нарисовано и впоследствии перечеркнуто.       — Нам надо поговорить, — постарался как можно серьезнее звучать Саня, неуверенно проскальзывая внутрь редакции.       — Не самый лучший способ начать разговор, — Хомяков перестал качаться на стуле и выпрямился. — Ну ладно. О чем же нам надо поговорить?       Под ожидающим взглядом лучшего друга художник окончательно стушевался. Но отступать было поздно. Или он сейчас же расставляет все точки над и, или садится и дает это сраное интервью.       Саня вздохнул.       — О твоем интервью.       — Готов приступить? — улыбнулся Пашка. Он даже взял в руку карандаш и притянул один из листков ближе к себе, будто готовясь записывать.       Саня бессильно закатил глаза.       — Нет же. Ты меня совсем не слышишь. Я же сказал тебе, что не хочу.       — Хорошо. Можешь дать мне интервью на тему, почему ты не хочешь со мной работать.       — Да ты издеваешься?       Глядя на ухмыляющуюся физиономию Хомякова, Саня постепенно закипал в раздражении. С этим человеком невозможно разговаривать. Он либо не воспринимает тебя всерьез, либо делает вид, что не слышит. Почему они вообще все еще общаются? Между ними же нет ничего общего.       — Короче, — снова вздохнул художник. — Не хочу я. Это все.       Пашка открыл было рот, чтобы снова что-то сострить, но в это время в редакцию завалился Антонов. А с ним вместе какие-то два мужика: один светловолосый и тонкий, а другой растрепанный с усами и в очках. И если первый — человек в костюме и с серьезным лицом — производил впечатление какого-то важного кадра, то второй больше напоминал плод запретной любви трудовика и физрука: у одного он позаимствовал усы, а у другого — треники.       — Это наша редакция, — главред обвел рукой скромное пыльное помещение. Взгляд его застыл на Хомякове. — Сегодня из ребят тут только Павел — наш самый плодовитый автор.       Пока Антонов распинался, тонкий что-то записывал в блокнот, а усач-очкарик с интересом разглядывал студенческую редакцию. Он обошел небольшое помещение, заглядывая в каждый листок и под каждый стол. Что-то в этом растрепанном человеке показалось Пашке знакомым, но он не мог сообразить, что именно.       — И над чем трудится Павел сейчас? — спросил тонкий, оторвавшись от записей. Он внимательно скользнул взглядом по физиономии Хомякова, отчего тот почувствовал себя как-то неуютно.       — О, Паша как раз начал работу над новым проектом, — тут же включился главред.       Хомяков еще никогда не видел его в настолько словоохотливом состоянии. Особенно перед незнакомыми людьми. — Сейчас он работает над интервью. Ты ведь нашел уже, про кого писать?       — Конечно, — пожал плечами журналист и кивнул в сторону застывшего Сани. — Александр Морозов, прекрасный художник и мой близкий друг, согласился ответить на пару вопросов для нашей газеты.       Находящиеся в аудитории люди по-разному восприняли услышанную информацию. Антонов одобрительно покачал головой, очкарик-усач радостно пихнул тонкого в бок, но потом отчего-то смутился, тонкий лишь продолжил невозмутимо писать в блокноте, а Саня в безмолвном ужасе выпучил на журналиста глаза.       — Очень хорошо, — подал голос очкарик (Хомяков его точно где-то слышал). — Интервью с творческими людьми всегда получаются очень неординарными. Отличный выбор!       Он подскочил к журналисту и принялся расспрашивать того, есть ли у него уже план беседы, какие темы он собирается затронуть, на что обратить внимание читателей, в какой обстановке будет проходить диалог. Пашка даже растерялся, впервые столкнувшись с таким яростным интересом к своей работе. Никто и никогда не уделял столько внимания тому, чем он занимался уже несколько лет. Даже те, кто не считал работу Хомякова самым неблагодарным занятием на всем белом свете, все равно думали, что журналист только и делает, что целыми днями просиживает штаны в редакции, выдумывая всякий бред про своих однокурсников. Поэтому неожиданный профессиональный интерес к его деятельности изрядно потешил пашкино эго и тут же преобразил несуразного усача-очкарика в уважаемого собеседника.       Саня тем временем все еще пытался справиться с последствиями шока от того, как лихо его все же вписали в дрянной газетный проект. Не будь здесь столько посторонних лиц, он бы уже закатил скандал, который, скорее всего, закончился разрывом многолетней дружбы. Но вынужденный молча созерцать, как Пашка с достоинством профессионала и горящими глазами человека, преданного своему ремеслу, рассказывает о предстоящем проекте, он и не заметил, как негодование и гнев постепенно покинули его, уступая место другим, более светлым чувствам. Может, зря он грешил на Пашку. В конце концов, несмотря на его текущую занятость сальными статейками, он наверняка способен и на что-то нормальное. Быть может, он все-таки заслуживает шанса.       — Видно, что вы автор, знакомый с нуждами своей аудитории и готовый дать им, что они хотят, — одобрительно отозвался незнакомец в очках о пашкиной презентации. — У вас большое будущее. С нетерпением буду ждать выход этого интервью.       — Да, спасибо большое, — тонкий щелкнул ручкой и спрятал блокнот куда-то в недра пиджака. — Нам со старшим лей… со старшим секретарем нужно посетить еще пару мест и зайти в учебный отдел.       — Конечно-конечно! Рад, что вам понравилось, — прощебетал Антонов.       Очкарик пожал на прощание руки всем присутствующим, тонкий коротко кивнул, и вместе они благополучно покинули редакцию.       — Кто это был? — спросил главреда Пашка, не переставая блаженно улыбаться.       — Какие-то важные люди из министерства образования, — неуверенно ответил Антонов.       — Сказали, что пришли смотреть, как в университете обстоят дела с внеучебной деятельностью.       — Надеюсь, твоя экскурсия их не разочаровала.       — Я тоже. Так что же, — главред с интересом бросил взгляд на художника. — С интервью все улажено?       — Ну… — пашкина улыбка медленно перетекла в стадию неловкой ухмылки. Он осторожно посмотрел на друга, но Саня лишь молчаливо буравил его взглядом. Хомяков достаточно хорошо его знал, чтобы понять, что тот в бешенстве. Но пока с ними в помещении Антонов, Саня не будет устраивать сцен.       — Я над этим работаю, — неопределенно обрисовал положение журналист.       — Хорошо, хорошо. Наверное, вы как раз хотели пообщаться, не буду вам мешать.       И прежде чем Пашка успел его остановить, главред выбежал из аудитории так же стремительно, как и вошел несколькими минутами ранее.       — Слушай, извини… — начал оправдываться Хомяков, подняв руки в примирительном жесте.       — Извини? Извини?! Да ты хоть знаешь, что это слово значит?! — Саня подошел ближе и теперь угрожающе нависал над столом журналиста.       — Конечно, знаю, — пожал плечами Пашка.       — Это был риторический вопрос!       — Слушай, я не специально. Это все эта комиссия — нужно же было что-то придумать. А то Антонов бы меня закопал.       — А теперь я тебя закопаю! Я тебе уже тысячу раз повторил. Я. Не. Хочу. В чем проблема?! Мое мнение вообще тебя не интересует?       — Если бы не интересовало, я бы не просил у тебя интервью, — усмехнулся журналист. Однако уничижительный взгляд художника мигом стер веселье с его лица. Нужно срочно разряжать обстановку, пока Саня не прожег дыру в его пустой черепушке.       — Ну, раз уж ты теперь официально герой моего материала… Да послушай же! — предупредил он очередной всплеск ярости. — Да не переживай ты так. Это будет нормальное, небольшое интервью на пару-тройку вопросов. Спрошу у тебя про учебу, про творчество и забудем об этом, как о страшном сне. Обещаю, не буду коверкать факты и спрашивать что-то провокационное.       Саня затих, обдумывая пашкины слова. Очевидно, что ситуация все еще раздражала его, но хотя бы не вводила в состояние слепой ярости. По крайней мере, он перестал наваливаться на стол журналиста, грозя перевернуть его вместе Хомяковым.       — Точно не будешь?       Пашка обиженно фыркнул.       — За кого ты меня принимаешь? Ты же мой друг в конце концов.       Художник с подозрением сощурился на Хомякова, как бы пытаясь понять, врет тот или нет. Видимо, визуальный анализ не дал каких-либо противоречивых результатов, потому что Саня вздохнул и сказал:       — Ладно.       — Что, серьезно? — просиял Пашка. — Ты согласен?       — Да! Да! Я же сказал! — художник закатил глаза. Как же тяжело с ним. То ему вообще его согласие не нужно, то теперь он сомневается в его готовности поучаствовать.       — Блин, спасибо тебе! Я серьезно, ты просто спас меня.       — Я знаю.       И почему все так получается? Саня искренне не понимал. Пашка всегда получает то, что ему нужно. Чего не скажешь о нем самом. Почему это он всегда должен подстраиваться, выручать и входить в положение? В его положение кто-нибудь войдет хоть раз?       Честно, игра в одни ворота уже порядком утомила художника. Пашка — отвратительный друг, но других у него не было. Да и не хотел он других. При всех его странностях и выкидонах Саня не считал Хомякова плохим человеком. Только своеобразным. Если бы его спросили, какими хорошими качествами обладает журналист как друг, он бы призадумался, но все же откопал бы парочку.       С Пашкой не было скучно. Сане нравилось проводить время в его компании. Необязательно даже что-то говорить — Хомяков был тем еще любителем почесать языком. Он веселый, энергичный, увлеченный. Довольно бестактный, но даже он иногда способен проявлять чудеса эмпатии. В общем, не идеал, но жить можно. Наверное, поэтому Саня до сих пор держался за их дружбу. Не рассчитывая на что-либо большее. Да и сомневаясь порой, нужно ли это ему.       С другой стороны, если вдруг — ну, вдруг — инициатива исходила бы от Пашки, то художник тут же бы согласился. Будь хоть малейший шанс на то, что однажды его друг подойдет и скажет «Знаешь, Саня, а ты мне нравишься. Но не как друг», жизнь его была бы уже не настолько беспросветна на этом поприще.       — Сможем сделать это сегодня?       — Что?... — не понял Саня, медленно возвращаясь в реальность. — А… У меня пары до вечера.       — Можно после пар, — Хомяков, по всей видимости, решил ковать железо, пока горячо. — Где хочешь: в редакции или у меня?       — Ты как будто не интервью мне предлагаешь, а что-то другое… — едва слышно пробормотал художник.       Пашка придвинулся на стуле ближе и, заглядывая другу в глаза, спросил, двусмысленно улыбаясь:       — А что другое?       Саня испуганно посмотрел в ответ, предательски заливаясь краской, и тут же отвел взгляд.       — В редакции, пожалуй.       Вот уж дома у него лишний раз бывать не хочется. Тем более на ночь глядя.       — Да не. Знаешь, мне кажется, у меня будет удобнее, — не сводя глаз с лица художника, каким-то странным тоном произнес Хомяков. — В редакции атмосфера какая-то серьезная. А нам нужна расслабленная обстановка.       Саня нервно сглотнул. Для чего это, интересно, им понадобилась расслабленная обстановка? Для «пары-тройки вопросов»?       — Во сколько ты заканчиваешь? Я могу подождать тебя, — все в той же елейно-дружелюбной манере продолжал журналист.       — Я сам доеду.       Пашка ничего не отвечал, а только улыбался и молча смотрел на него, и диалог умер. Саня мысленно проклинал себя. За то, что попал в эту ситуацию, за то, что не хватило смелости отказаться, и за то, что несет какую-то чепуху, провоцируя дурацкое пашкино чувство юмора. Тот это точно так не оставит. И припомнит в самый неподходящий момент.       Возможно, это и была причина, по которой художник не решался на признание. Он был уверен, что друг над ним просто посмеется. А он этого не переживет.       — Я… напишу, как закончу, — буркнул он наконец и стремительно покинул редакцию, оставив Хомякова в одиночестве. Легкая улыбка не спешила сходить с довольного лица последнего.       А вот старшему лейтенанту было не до улыбок.       Больше всего на свете ему хотелось сорвать уже эти дурацкие усы, которые ему налепил Тихомиров, чтобы хоть как-то его замаскировать. Новиков никак не мог понять, зачем люди вообще идут на добровольное отращивание усов — это же так неудобно! Мало того, что все под ними чешется, так еще и выглядит он теперь на пятнадцать лет старше.       И очки эти дебильные. Ему они вообще не идут, если уж быть честным. Аксессуар, призванный придавать имиджу нотку интеллигентности, превращал старлея в придурковатого шизика-девственника, повернутого на квантовой физике или чем-то таком — заумном. Но возможно, дело было не в очках с усами, а в трениках, которые обычно плохо вяжутся с созданием высокоинтеллектуальных образов.       Но переодеваться ему было некогда, поэтому он поехал, в чем был. Все-таки иногда офисный дресс код может быть полезен. Тихомиров, по крайней мере, выглядел нормально в своей обычной одежде, притворяясь человеком из министерства. Поэтому к ректору пошел именно он. А Новиков сел дожидаться под дверью.       На самом деле, презентуя свою очередную гениальную идею, Новиков до конца надеялся, что Сергей Анатольевич ему откажет. Как минимум раньше он точно бы отмел план старшего лейтенанта и посоветовал бы ему заняться чем-то полезным. Но то ли Новиков дурно на него влияет, то ли по каким-то другим причинам, Тихомиров даже не удивился предложению старлея и сразу же связался со всеми, с кем нужно, чтобы провернуть их операцию под прикрытием и попасть в редакцию к Хомякову.       И раз уж они притворялись министерскими сотрудниками, то роль свою нужно было играть до конца. Доигрывать, правда, Тихомирову пришлось в одиночестве, потому что уже обозначенный ранее внешний вид старшего лейтенанта доверия не внушал. Одно дело — перед студентами позориться. Другое — светить перед ректором.       — Пойдем, — негромкий голос, раздавшийся сверху, вывел Новикова из задумчивости.       — Все хорошо прошло? — поинтересовался старший лейтенант скорее ради приличия, нежели из реальных переживаний. Он был более чем уверен, что Тихомиров с любым делом справится без особых проблем.       — Да, нормально.       Они молча покинули здание университета. Оказавшись наконец вдали от любопытных глаз, Новиков с гневным шипением оторвал от лица усы и снял очки, едва они закрыли за собой дверь тихомировской машины. Руководитель первого отдела посчитал, что люди из министерства образования не катаются на ржавых «Газелях», поэтому любезно согласился предоставить для конспирации личный автотранспорт.       Это был среднеразмерный японский внедорожник черного цвета с кожаным салоном внутри. Неплохая машина для передвижения за городом. Учитывая расположение их конторы, выбор можно считать обоснованным. Дороги вокруг ДОПа, вопреки ожиданиям, не отличались хорошим состоянием. Возможно, опять-таки, чтобы не привлекать лишнего внимания к сверхсекретной структуре, кто-то сверху решил, что ремонтировать дорожное полотно необязательно. Раз оно и так раздолбанное, то пусть будет одинаково раздолбанное везде.       Новикова за руль никто не пустил. Да он и не просился. Решил до поры до времени не искушать терпение начальника. Особенно в свете своей недавней выходки, о которой никто из них больше не упоминал. Но не смотря на обоюдное желание забыть обо всем произошедшем, менее неловкой атмосфера между ними все равно не стала.       Если в окружении других людей Новикову и удавалось держать лицо и вести себя достаточно непринужденно рядом с начальником, то наедине с ним он по большей части молчал и смотрел себе под ноги. Презентуя Тихомирову свою идею, он старательно избегал зрительного контакта и даже обходился без прямого обращения по имени-отчеству, предпочитая изъясняться безличными предложениями.       Во внешне спокойном Тихомирове он также ощущал напряжение. За весь день начальник не адресовал Новикову ни одной реплики длиннее двух слов. От этого было как-то дискомфортно. За ними и до этого не водилось привычки вести долгие беседы. Но их текущее взаимодействие было даже прохладнее, чем в начале знакомства.       Старший лейтенант подозревал, что если они продолжат игнорировать «инцидент», то восстановить прежнюю коммуникацию у них вряд ли получится в ближайшее время. Если вообще получится. А он уже привык, что продолжительное общение с Тихомировым как будто поистерло грани субординации между ними. Не настолько, конечно, чтобы лезть с поцелуями. Но достаточно, чтобы старлею больше не нужно было думать, что говорить. Общаясь с Сергеем Анатольевичем, он чувствовал себя довольно комфортно.       Раньше.       До того дня.       Так не должно быть. Нужно что-то сделать.       Тихомиров молча вел машину. Одна его рука была на руле, другая упиралась локтем в дверь, поддерживая голову. Меланхоличный взгляд сосредоточен на дороге. Казалось, руководитель был совершенно не напряжен.       Рискуя заработать косоглазие, Новиков украдкой поглядывал на тонкие пальцы на руле и следил за направлением взгляда начальника. Судя по всему, Тихомиров не был настроен завязывать диалог первым.       Старший лейтенант облизал пересохшие губы, собираясь с мыслями.       — Сергей Анатольевич, — тихо обратился он, предварительно прокашлявшись.       — Мм? — вопросительно промычал руководитель, не отрываясь от дороги.       — Не хочу, чтобы между нами были какие-то недопонимания…       — Ты, правда, хочешь обсудить это сейчас?       Первое распространенное предложение за день отдавало усталостью и… раздражением? Ему неприятно. Что, впрочем, было логично. Новиков и сам до сих пор сгорал от стыда при одном только воспоминании о случившемся. Он надеялся, что вынужденный выходной, проведенный как можно дальше от Департамента и Тихомирова, поможет ему справиться с последствиями «афродизиака», воздействию которого он подвергся по вине последнего. Однако время шло, а осознание того, что он сделал что-то неправильное и мерзкое, так и не посетило старшего лейтенанта. Напротив, чем чаще он об этом размышлял, тем больше (к своему стыду) убеждался, что почти не жалеет, что так получилось.       Все прошедшие сутки он рефлексировал на тему собственных предпочтений, но так и не пришел к чему-то конкретному. Он решил, что мужчины, как таковые, его пока вроде бы не привлекают. Потому что проспавшись, он с облегчением осознал, что Мокринский его все так же бесит. Обнаружив наутро его гневное сообщение по поводу неявки Новикова на работу, старший лейтенант поморщился и откинул телефон на другой конец кровати. Но вот с руководителем первого отдела дела обстояли сложнее. Он его не раздражал. Скорее даже наоборот. Что, тем не менее, не добавляло желания с ним объясняться.       — Не хочу, — честно признался старший лейтенант.       — Так и не усложняй себе жизнь.       Прекрасно. Он умудрился и без того стремную ситуацию испортить еще больше. Да это талант. Очевидно Тихомиров не разделял новиковских настроений. Для него произошедшее было проявлением вопиющего неуважения и возмутительным нарушением субординации. От расправы на месте старлея спасло только оглушительное замешательство руководителя первого отдела в момент инцидента, а также то, что он сам довел подчиненного до такого состояния. И все же в глубине души Новикову было обидно, что Тихомиров настолько негативно воспринял его поцелуй.       Оставшийся путь до самого Департамента они проделали в тишине. И так же, не прерывая молчания, разошлись каждый на свое рабочее место: Тихомиров — к себе в кабинет, а Новиков — за свой стол.       Ладно, не время отчаиваться. У него еще будет возможность поговорить. А сейчас можно сосредоточиться на работе.       Так решил старший лейтенант, пока переносил полученные из редакции записи разговоров к себе на компьютер. Вообще, помимо прямого взаимодействия с объектами, в план Новикова входила также установка скрытой камеры. Так как у университета не было никаких оснований оснащать каждую аудиторию системой видеонаблюдения, Новикову было трудно следить за своими подопечными, полагаясь только на камеры их смартфонов. Поэтому он решил заодно облегчить себе жизнь и сделать видимой хотя бы редакцию, в которой Хомяков проводил довольно много времени. И в которой он, помимо этого, мог пересекаться со своим другом, как, например, сегодня. Делая вид, что внимательно осматривает обстановку студенческой редакции, старший лейтенант как бы невзначай оставил едва приметное устройство слежения в груде сваленных на задних партах книг. Так что теперь, если здесь произойдет что-то примечательное, он не только услышит об этом, но еще и увидит все собственными глазами.       Прослушивая диалог между Хомяковым и художником, Новиков неожиданно для себя и правда смог ненадолго втянуться в рабочий процесс и отвлечься от личных переживаний. Ведь с момента, как они с Тихомировым покинули редакцию, беседа студентов приняла весьма занимательный поворот в настроении. Кажется, в их деле наконец-то наметился хоть какой-то прогресс.       А все благодаря чему? Своевременному вмешательству Новикова, конечно же. Ведь если бы не старший лейтенант, Морозов наверняка слился бы, и поминай как звали. А так, мало того, что художнику теперь не отвертеться, так еще и Хомяков со своим подозрительным чувством юмора насыпал достаточно двусмысленных намеков на рану Сане. Такого даже всеведущий Новиков не ожидал.       Они наконец-то сошли с мертвой точки, на которой топтались несколько дней. И осознание того, что что-то наконец-то движется, так обрадовало Новикова, что он уже почти сорвался с места вместе с флешкой, чтобы вломиться в кабинет к Сергею Анатольевичу и поделиться хорошими новостями. Он бы как обычно приукрасил все раз в десять, выставляя собственную персону самым мудрым и ответственным сотрудником всего Департамента, а Тихомиров бы только усмехнулся и поспешил спустить старлея на землю, сказав, что тот снова напридумывал себе ерунды и выдает желаемое за действительное.       Даже точно зная, как отреагирует начальник (вплоть до того, какие слова он использует), Новиков все равно не мог избавиться от навязчивого желания поделиться с ним своими успехами. За время работы с Тихомировым у него выработалась некая потребность сверяться с руководителем по каждому своему шагу. Будто бы без его снисходительного кивка или разочарованной усталости в голосе он был уже не способен принимать решения.       Новиков безрадостно вздохнул.       Как-то это все неправильно.       Хотя Тихомиров и вел себя как обычно, старший лейтенант почти физически чувствовал, как тот старался сохранять дистанцию при помощи холода в общении. Полтора месяца назад он и в самых странных снах не смог бы представить, что будет ломать голову над тем, как вернуть расположение руководителя первого отдела. А причина их «размолвки» не пригрезилась бы ему и в горячечном бреду. Однако вот он — без цели и смысла крутится на стуле, окончательно растеряв рабочий настрой за личными переживаниями.       Может, снова попробовать поговорить? А заодно все-таки рассказать об успехе вылазки. Все равно у него еще куча времени до того момента, как студенты соберутся вместе, чтобы обкашлять интервью. Поэтому пока можно попытаться решить собственные проблемы.       Вопреки устоявшейся привычке в этот раз старший лейтенант решил постучаться, прежде чем вламываться в кабинет начальника. Но едва его кулак успел соприкоснуться с гладкой поверхностью двери, та распахнулась, и на пороге появился Тихомиров. Настолько раздраженного выражения лица Новиков у него еще не видел. Оставалось только надеяться, что с его персоной оно не имеет никакой связи.       — Новиков? — удивился Сергей Анатольевич. — Что-то хотел?       Взгляд руководителя при виде старлея все же смягчился. А значит, злился он все же не на него. Это обнадеживало.       — Э… да. Хотел сообщить, что наше утреннее предприятие увенчалось успехом, — осторожно начал старший лейтенант. Обсуждать более деликатные вопросы стоя на пороге кабинета, он не хотел. — Вечером Саня придет к Хомякову, чтобы давать интервью. Я задержусь, чтобы послушать их сразу в моменте.       — Отлично, — ответил Тихомиров тоном, лишенным радостных нот. Видя, что подчиненный больше ничего не говорит, но и уходить не торопится, он спросил: — Еще что-то?       Новиков неуверенно поднял глаза на руководителя и встретился с ним взглядом. Вся его решимость отчего-то покинула его, и ему резко перехотелось выяснять отношения. Может быть, в другой раз.       — Вы уходите? — спросил он вместо этого. Тихомиров коротко кивнул.       — Я на совещание. Как закончишь, не жди меня, иди домой. Обсудим результаты завтра.       — Неприятная встреча? — позволил себе полюбопытствовать Новиков.       — А когда они бывают приятными, — Сергей Анатольевич устало провел рукой по волосам. — Твой начальник вызывает.       — Ох.       Зная, как именно Михаил Степанович Идрисов отзывался о Тихомирове и первом отделе в целом, старший лейтенант теперь понимал, отчего у его временного руководителя такое паршивое настроение.       — Ладно, Новиков, иди работай. А то полковник мне выскажет, что я тебя еще и разбаловал.       Уже на ходу, удаляясь от Новикова, он крикнул:       — И не задерживайся, а то развозку пропустишь.       Старший лейтенант только неловко кивнул, не зная, как на это реагировать.       Что ж, этот диалог прошел уже в менее напряженной манере. Новиков даже почувствовал некоторое облегчение — Тихомиров явно оттаял и общался более свободно по сравнению с утром. А значит, все не так плохо. Может, они смогут вернуться к тому, что между ними было раньше, и без обсуждения возникшей неловкости? Просто перешагнут через случившееся недопонимание, и двинутся дальше.       Старший лейтенант вернулся на рабочее место. Переваривая разговор с начальником, он бездумно закидывал в ленту Хомякова мемы, которые несколькими днями ранее отбирал для Сани. Пускай тоже посмотрит. Лишним не будет.       Встраивая сомнительные посты с шутками про влюбленность в лучшего друга в ленту журналиста, старший лейтенант прокручивал в голове последнюю фразу начальника и не заметил, как на лице у него расплылась задумчивая полуулыбка.       Февральское солнце уже давно скрылось за горизонтом, когда Саня Морозов, отсидев все положенные пары с нетипичным для себя прилежанием, оказался во дворе дома, от которого он вот уже четыре года старался держаться как можно дальше.       С момента, как он покинул редакцию, он безостановочно задавал себе вопросы «зачем» и «почему». Зачем он согласился? Зачем приехал? Почему именно он? Но ответов он либо не знал, либо не хотел знать.       На пашкин этаж он поднимался будто на эшафот. Может, еще не поздно отказаться и уехать в общагу? Сказать, что срочные дела появились. Кошка рожает. Сосед по комнате умер. Хоть что-нибудь. Но нет. Как бы он не пытался оттянуть все это дело, любимый лучший друг все равно его достанет. Рано или поздно.       — Ну наконец-то! Че так долго? — встретил его на пороге Пашка. Саня молчаливо пожал плечами.       — Ладно, проходи уже, не стой столбом. Тебе кофе, чай? Покрепче что-нибудь?       Саня попытался вежливо от всего отказаться, пока скидывал верхнюю одежду и обувь, держа в голове мысль, что чем быстрее они приступят к делу, тем раньше он отсюда сбежит, но Хомяков и слушать ничего не хотел. Как всегда. Коварный журналист зашел с козырей: пока художник грыз гранит науки в стенах учебного заведения, Пашка быстренько метнулся в магазин и приготовил ужин. Возможно, кто-то и смог бы устоять, но только не вечно голодный Саня. И Хомяков, очевидно, знал, что делает.       Проводив гостя в комнату, журналист услужливо отодвинул стул, приглашая художника сесть за стол, на котором уже красовалась тарелка с аппетитным куском лазаньи.       — Ничего себе ты заморочился, — изумился Саня.       Пашка только самодовольно усмехнулся, присаживаясь на стул напротив.       — Ты еще и стул купил?!       Каждый раз, когда он приходил в гости к Хомякову, им всегда приходилось либо бороться за единственный стул в его студии, либо сидеть на полу. И он был уверен, что в их последнюю встречу второго стула еще не было.       — Да, сегодня прикупил. Решил, что все должно быть серьезно, — улыбнулся Пашка. Он вдруг снова поднялся, и несмотря на протесты друга, налил тому бокал красного полусладкого, аргументируя это тем, что оно подходит к мясу.       — Если ты такой гастрономический гений, может, тебе стоит присмотреться к карьере ресторанного критика? — пробубнил Саня, подозрительно косясь на вино в своем бокале.       — Может и стоит. Но перед этим я все-таки задам тебе пару вопросов, если не возражаешь.       После оказанного гостеприимства Саня уж точно не возражал. Сосредоточившись на поглощении лазаньи, приготовленной другом специально для него, он на мгновение забыл, зачем вообще его сюда позвали. Везет, наверное, девушкам, которых Пашка зовет на свидания. Ухаживать он умеет. Этот потом он проявляет свою говнистую сущность. Но до этого момента с ним мало кто остается. Только Саня. Пока они были заняты ужином, Пашка задавал ему различные вопросы об учебе, о творчестве, о художниках, которыми он вдохновляется и все в таком духе. Он ничего не записывал на бумаге, отдав предпочтение диктофону, а темы для беседы брал как будто из головы, отчего создавалось впечатление обычного человеческого разговора. Саня боялся, что интервью с другом будет напоминать какой-нибудь жесткий допрос с пристрастием и дурацкими шуточками. Но адекватность Пашки вкупе с красным полусладким и вкусной едой постепенно усыпили все тревоги художника, и он позволил себе просто наслаждаться беседой.       Уже давно они не собирались вдвоем, наедине, чтобы просто поговорить о чем-то. В школьные времена они частенько засиживались друг у друга в гостях и болтали до первых лучей рассвета. А теперь ни один их разговор не длился дольше трех минут, а встречи (чаще всего случайные) происходили реже раза в месяц. Затянувшийся пеленой винного дурмана разум художника не мог вспомнить, почему же так получалось? Ведь ему нравится компания это человека. Пашка хороший слушатель, умелый рассказчик, приятный собеседник, заботливый друг. Приключись с Саней какая-нибудь беда, он уверен, что всегда может обратиться за помощью или советом к Хомякову. Далеко не каждый похвастается таким другом в своей жизни. И все же…       — А правда, что все художники геи?       Вино, которое Саня только что отпил, предательски полилось через нос. Пашка вскочил и услужливо предложил другу салфетки.       — Чего, блин? Ты же обещал не задавать стремных вопросов!       — А почему он кажется тебе стремным? Я же не конкретно про тебя спрашиваю, а как в общем дела у вас обстоят.       «А вот в том, что все журналисты пидоры, я уже не сомневаюсь», — сердито пронеслось в мыслях художника. Какого черта?       — Я думаю, что соотношение такое же как и в любой другой профессии, — уклончиво ответил он. — Вряд ли это на что-то влияет.       — А ты сам?       — С кем я предпочитаю спать, тебя не касается.       Саня почувствовал, что у него горят щеки. От спиртного, негодования или смущения — он не понял.       — Ладно-ладно, я просто спросил. Не обижайся.       Пашка смотрел на него, слегка улыбаясь. Он сидел, подперев голову рукой. В полуприкрытых глазах видно… умиление? Тепло, излучаемое пашкиным взглядом, в миг обезвредило гнев Сани. Он почти поверил, что никакого злого умысла за его вопросами нет.       — Ты не будешь вставлять это в интервью, — сказал он на последнем запале недовольства.       — Разумеется.       Пашкина готовность сотрудничать снова вернула художника в состояние благостного расслабления, поэтому он был совершенно не готов, когда журналист спросил:       — Саня, а скажи мне, — он сделал небольшую паузу. — Что для тебя значит дружба?       — Дружба? — бессмысленно повторил сбитый с толку Саня.       Какой странный вопрос.       Не претендуя на оригинальность мысли, художник сбивчиво ответил что-то про доверие и поддержку.       — Тогда ответь мне, — в голосе журналиста послышалось его фирменное ехидство. — Почему ты так не хотел, чтобы я брал у тебя интервью?       В горле пересохло. Саня украдкой посмотрел на бокал с вином. Вроде бы уже третий за сегодняшний вечер.       — Ты мне не доверяешь? После стольких лет?       Чтобы выиграть немного времени, художник последовательно осушил сначала свой бокал, а затем, осознав, что все еще не знает, что отвечать, приложился сразу к горлышку бутылки. Спустя четыре больших глотка он был готов обороняться.       — Какое отношение этот вопрос имеет к интервью?       Физиономия Пашки теперь немного поплыла в сторону, но Саня все же заметил, что улыбка на лице журналиста стала шире.       — Никакого, — пожал плечами он. — Мне просто интересно.       Саня молчал. Слегка нахмуренные брови говорили за него о том, что выбранная тема ему неприятна.       — Знаешь, мне кажется, что в последнее время ты меня избегаешь, — продолжил давить Пашка.       — Когда кажется, креститься надо.       — То есть, хочешь сказать, все не так?       — Я ничего не хочу сказать.       Пашка пододвинулся к столу. Уперевшись локтями в его поверхность, он наклонился ближе к собеседнику.       — Саня, — мягко произнес он. — Ты что, боишься меня?       — Что? — художник нервно хохотнул. — С чего ты взял?       — Тогда объясни, почему на все мои предложения встретиться у тебя всегда появляются какие-то дела? А когда мне понадобилось задать тебе пару вопросов для газеты, ты был готов чуть ли не драться за свою честь, будто я тебе тут невесть что предлагать собираюсь!       Саня тоже облокотился на стол, подавшись вперед. Между друзьями оставалась всего пара сантиметров свободного пространства. Плавным движением художник дотянулся до телефона Хомякова и выключил диктофон, а затем, глядя тому прямо в глаза, сказал:       — А ты предложи.       Хомяков резко сел обратно на стул. Полным недоумения взглядом он проследил, как Саня усмехнулся и допил остатки вина.       — Больше ты ни о чем не хочешь спросить? — уточнил художник.       В голове вертелась тысяча вопросов, но он не находил в себе смелости их озвучить.       — Останешься на ночь? — неловко предложил он наконец. — Уже поздно.       К его удивлению Саня согласился. Больше в тот день они не разговаривали.