It Fires Back

      Самый дурацкий аспект подработки в студенческой редакции — это необходимость мотаться в университет, даже когда в расписании нет пар. А все потому что их так называемый главред очень любил проводить очные собрания для обсуждения «невероятно важных для газеты вопросов». И одно такое собрание как раз было запланировано на сегодня. Стоит ли говорить, что посещать учебное заведение в субботу утром Пашка Хомяков не планировал совершенно.       Журналист искренне считал, что в зимнее время все утренние активности должны быть запрещены по закону. И так по шесть месяцев в году не видишь солнца, так еще и тащиться куда-то вечно надо в темноте, холоде и сырости. Поэтому время, выбранное главредом для собрания, явно не шло в плюс к его карме.       И тем не менее Хомяков здесь. Идет по полупустым коридорам. Все повстречавшиеся ему на пути студенты либо стараются его игнорировать, либо наоборот провожают злобными взглядами. Но Пашка привык. С тех пор, как он стал писать статьи в газете, он уже и забыл, каково это — просто учиться и общаться со сверстниками. По понятным причинам никто не желал делать с ним ни первого, ни второго. Даже одногруппники старались лишний раз не открывать при нем рот.       Но несмотря на столь предубежденное отношение к личности журналиста, его труды пользовались определенным спросом. Если бы не сальные статейки Хомякова, в которых не было почти ни одного правдивого слова, никто бы и не посмотрел в сторону студенческой газеты. Но благодаря пашкиному материалу свежие выпуски разлетались как горячие пирожки. Все осуждали, но читать не переставали. И он, конечно же, знал это. Поэтому ему на самом деле было глубоко плевать, что о нем говорят, пока он может набивать писательскую руку и даже получать за это небольшую прибавку к стипендии.       Переступив порог аудитории, выполнявшей роль студенческой редакции, Пашка с удивлением обнаружил, что кроме главреда Антонова здесь никого больше не было. Да и вообще вид у кабинета был какой-то ветхо-заброшенный. Большая часть столов была сдвинута к дальней стене вместе со стульями. На них лежали пыльные стопки бумаги, книги и чьи-то забытые вещи. В центре аудитории осталось только четыре стола, поставленных полукругом напротив белой доски. Здесь немногочисленная паства редакции и вела свою деятельность. Но сейчас даже сваленные сзади столы казались опрятнее, чем рабочие места начинающих журналистов. Слой пыли на них явственно говорил о том, что до сегодняшнего дня никто из коллег Хомякова здесь не работал. Хотя чего удивляться — он сам сюда пришел впервые за две недели после начала семестра. Однако он пришел слушать выступление главреда, а не работать. И отсутствие остальных членов редакции начинало понемногу смущать журналиста. Общее собрание уже больше напоминало личную аудиенцию.       — Что, никто больше не придет? — поинтересовался Хомяков, занимая любимое место на подоконнике.       — Не придет, — кивнул Антонов. — На самом деле, я хотел поговорить только с тобой.       В голову закралось неприятное предчувствие.       — О чем?       — Понимаешь, — задумчиво произнес главред. — Нашей газете нужен глоток свежести.       Хомяков поморщился от выбранной метафоры. Хорошо, что Антонов ничего не пишет, а только строит из себя главного. Тот тем временем продолжал:       — Твое творчество подарило нам спрос и аудиторию. За это, конечно, спасибо тебе.       — Но? — нетерпеливо перебил Пашка, которому все меньше нравились эти подводки.       — Но нам нужно что-то новое. Что-то жизненное. Более личное, — пытался подобрать слова главред.       — А сейчас там мало личного?       Будь это так, никто бы не хотел раскрошить Хомякову лицо при каждой встрече.       — Это все не то, — нетерпеливо замахал руками Антонов.       — Чего ты хочешь?       — Возьми у кого-нибудь интервью.       — Что?       — Только у кого-нибудь интересного.       — Ты в своем уме? — рассмеялся Пашка. — Кто со мной будет разговаривать? Попроси кого-нибудь другого.       — Кто-нибудь другой не напишет так, чтобы это читали.       — Ну пусть кто-нибудь другой сам проведет интервью, а я потом просто напишу все своими словами.       — Ты дурак, что ли? Нахер такое интервью тогда нужно?       Пашка пожал плечами. Ему-то что делать остается? Во всем университете нет ни одного человека, который по доброй воле (да даже принудительно) согласился бы на беседу с Хомяковым. Поэтому идея главреда была бы замечательной, не предполагай она пашкино участие.       — Сдалось тебе это интервью. Придумай что-нибудь другое.       Антонов бессильно всплеснул руками.       — Что тут можно еще придумать? С тобой все затеи одинаково провальны. Но, — предупредил он очередное предложение взять кого-нибудь другого. — Нам нужен именно ты. С твоим именем любое, даже самое говеное интервью привлечет внимание и будет прочитано.       — Нахер. Я в этом не участвую, — Пашка пошел к двери.       — У тебя неделя, чтобы найти себе жертву, — крикнул ему вдогонку главред. — Номер надо сдавать в конце месяца!       Оказавшись за дверью, первое, о чем подумал Пашка, было «нафиг я сюда пришел». Тратить свой выходной на то, чтобы послушать очередной гениальный вброс Антонова? Да чтоб он еще раз приперся на эти собрания! В следующий раз пусть главред один развлекается. Он сюда без всей остальной редакции больше не зайдет.       С другой стороны, неужели он и правда рассчитывал на нормальный день, когда знал, что начнется он с лицезрения главреда. Еще и какой-то странный типок остановил его около университета и попросил позвонить. Сказал, что денег закинуть забыл. Пашка уже и не помнил, когда в последний раз у него вообще заканчивались деньги на телефоне — он по сотовой связи и не звонил никому лет сто. Пока подозрительный тип разговаривал с устройства Хомякова, журналист не спускал с него глаз, боясь, что тот тут же убежит, прихватив пашкин смартфон, стоит ему ослабить бдительность. Но все завершилось благополучно. Судя по всему, мужчина попал в неприятную ситуацию с начальством. По крайней мере, вид у него был какой-то подавленный. Видимо, не у одного Пашки планы идут наперекосяк. И дабы не прерывать череду неожиданных неприятностей, задающих тон сегодняшнему дню, он достал телефон, чтобы испортить утро еще одному человеку.       Отправив краткое, но емкое «Спишь?», Хомяков подождал пятнадцать секунд, и так как собеседник не удосужился даже прочитать его сообщение, не то что ответить на него, Пашка принялся бомбить несчастного уведомлениями по одному слову, чтобы разбудить его этим потоком. Так как очевидно Саня сейчас спал. Как и все нормальные люди.       Однако ожидаемого эффекта манипуляции Хомякова не возымели. Поэтому он пошел на крайние меры и позвонил. Через десять долгих гудков на другом конце провода послышалось хриплая сонная брань вместо приветствия.       — Слышь, ты занят? — пропуская поток ругани мимо ушей, Пашка сразу перешел к делу.       «Был занят, пока ты не позвонил».       — Давай через полчаса у меня встретимся, есть предложение.       Из трубки послышался тяжелый вздох.       «Это срочно?»       — Очень.       «Почему по телефону сказать нельзя?»       — Потому что очень хочу тебя увидеть, — не поведя бровью, подсластил журналист.       Собеседник на том конце провода чем-то подавился.       «Через час», — ответил он, прокашлявшись.       — Договорились, — улыбнулся Пашка и завершил звонок.       Если Саня сказал, что придет через час, то в лучшем случае опоздает еще на тридцать минут. Значит, можно не торопиться и перехватить что-нибудь в столовке. Должно же его сегодняшнее посещение окончиться хоть чем-то полезным.       Однако спустившись в столовую, он столкнулся с очередным разочарованием.       «Да вы издеваетесь», — мысленно возмутился Хомяков. — «Суббота же!»       Негодование журналиста было оправданным. По какой-то причине сегодня в столовой народу было больше, чем в любой будний день. Все места заняты, и только за некоторыми столами студенты сидели по одиночке. Гипотетически, Пашка мог бы просто подсесть к кому-нибудь. На практике же все, кто заметил его в дверях, мигом разместили на свободных стульях свои вещи, давая понять Хомякову о своем негостеприимном расположении духа.       Свободным был только стол около туалета, справедливо считавшийся самым презираемым местом, куда обычно спихивали грязные подносы и лишние вещи. Но у Пашки других вариантов не было. Бросив пустой рюкзак на стул, забив тем самым себе место, на которое и так никто не претендовал, Хомяков отправился на поиски пищи. Через пару минут он вернулся с куриными котлетками, готовый к трапезе. Однако спокойно поесть ему было не суждено.       Едва он приземлился и взял в руку вилку, напротив него стукнулся об пол пластиковый стул, на который тут же уселась раздраженная студентка.       — Что за херню ты понаписал в своей вшивой газете?! Ты вообще башкой думаешь?       В негодующей персоне Пашка тут же узнал третьекурсницу с физфака, о которой он сочинил сюжет на прошлой неделе. Возможно, стоило поздороваться приличия ради, но журналист уже успел положить себе в рот сразу полкотлеты и теперь мог только молча ее пережевывать. Для поддержания атмосферы диалога он состроил сочувственный взгляд, который больше походил на ехидную гримасу.       — Че ты радуешься? — вспыхнула третькурсница. — Ты нормальный вообще?       Хомяков кивнул, не прекращая методично пережевывать пищу. Кажется, вопреки всем его стараниям, девушка злилась все больше.       — Какого хрена ты написал, что мы с парнем поругались якобы из-за моей измены? Ты там свечку держал, что ли? Совсем дебил такие вещи выдумывать? Он со мной уже третий день не разговаривает после твоей статьи!       Хомяков наконец-то прожевал. После двух больших (и громких) глотков чая он наконец был готов поддержать беседу.       — Не мои проблемы, что твой парень больше верит «моей вшивой газете», а не тебе. Может, были основания? — сказал он и скромно улыбнулся, будто только что поделился анекдотом пикантного содержания. Возможно, для него ситуация и выглядела забавно, но трьетьекурснице было совершенно не смешно. Залепив Пашке пощечину со словами «да чтоб тебе до конца жизни никто не давал, придурок!», она так же резко ушла, как и появилась.       И Пашка снова остался один за столом. Не то чтобы каждый его день в университете проходил как-то так, но всякое бывало. Поэтому он в абсолютном спокойствии продолжил обедать. А когда закончил, справедливо рассудил, что делать ему здесь больше нечего. Тем более, что Саня наверняка уже на пути к его дому. Путь от общаги до квартиры Хомякова был и так не близок, а вечно опаздывающий товарищ каким-то образом умудрялся затратить времени вдвое больше, чем полагалось.       Поэтому уверенный в своем тайм-менеджменте Пашка, неторопливым шагом приближающийся к своему дому, никак не ожидал увидеть Саню, поджидающего его на скамейке у парадной.       — Ты уже здесь? Так быстро… — удивился Хомяков, подойдя ближе.       — Я же сказал, что через час буду, — смутился Саня. Взгляд его упал на покрасневший на морозе отпечаток пятерни на щеке друга. — Снова преданные читатели?       — Мне пожелали насыщенной половой жизни в одиночестве, — усмехнулся журналист, открывая дверь подъезда и пропуская товарища внутрь.       — Ты это заслужил.       — Ну ты же не бросишь меня, если что?       — Да иди ты в жопу.       — Если только в твою.       Больше всего на свете Сане сейчас хотелось, чтобы Хомяков расщепился на атомы и исчез из этой вселенной вместе со своим дебильным чувством юмора. Но, к сожалению, этого не происходило.       Они знали друг друга уже давно — чуть ли не с детского сада. Вместе учились в школе, вместе поступили в университет. Хомяков пошел в журналистику, а Саня — в живопись. И пусть сейчас они виделись не так часто, они все еще оставались самыми близкими людьми друг для друга. Хотя для одного из них подобная близость была омрачена более глубокими и предполагаемо невзаимными чувствами.       Еще в десятом классе Саня неожиданно для себя понял, что при всех своих очевидных недостатках Пашка Хомяков вызывает в сердце художника противоречивые чувства. Немного порефлексировав, один из друзей пришел к выводу, что все симптомы указывают на зарождающуюся влюбленность. Придя в ужас от подобного вывода, Саня решил похоронить эту тайну в темных уголках собственной души и ни в коем случае не позволить кому бы то ни было узнать о ней. Ведь догадайся Хомяков о его сердечном влечении, их дружбе тут же придет конец. А Саня не хотел платить такую цену за признание.       За Пашкой он голубых наклонностей не замечал (кроме его идиотского чувства юмора), в девушках журналист так же недостатка не испытывал, а потому Саня искренне считал, что на его чувства точно не ответят взаимностью. В то же время он не хотел отдаляться и прекращать общение, пусть даже порой ему и становилось невыносимо в обществе старого друга. Уж лучше так, чем никак, рассудил Саня. С этой мыслью он и поступил в тот же универ, что и Хомяков, себе на беду. Пашка даже приглашал его жить вместе, но Саня отказался, решив про себя, что просто с ума сойдет, если будет заперт с Хомяковым под одной крышей. Поэтому съехал в общагу на задворки цивилизации.       — Так о чем ты хотел поговорить? — спросил художник, когда они наконец поднялись на нужный этаж и зашли в пашкину квартиру. Жилище журналиста, кстати, очень даже нравилось Сане. Здесь было мало мебели и много света, просторно и свободно, в отличие от общажной комнаты, в которой ему приходилось существовать с еще двумя бедолагами. Но что есть, то есть.       — У меня к тебе предложение, — Хомяков «по-деловому» сложил пальцы треугольником.       — Я могу отказаться? — спросил Саня, который, едва разувшись, уже изучал содержимое чужого холодильника.       — Не думаю. Ты мне не откажешь.       Саня только хмыкнул, намазывая хлеб маслом.       — Мне тут поручили настрочить интервью для газеты. И я подумал, ты же типа художник…       — О, мне не нравится, куда ты клонишь, — перебил художник с набитым ртом. Он угрожающе ткнул бутербродом в сторону Хомякова и, прожевав, категорично ответил:       — Я в этому участвовать не буду.       Если бы ему захотелось испытать чувство неимоверного позора, он бы просто признался Пашке в своих чувствах, необязательно для этого заморачиваться с интервью.       — Но почему? — журналист явно не ожидал такого резкого отпора.       — Найди кого-нибудь другого.       — Ты как будто не знаешь, в какой я ситуации, — улыбнулся Пашка.       — Но это не значит, что из-за твоей мутной репутации я должен принимать в этом участие.       — Но ты же мой друг.       Саня вздохнул. Он бы с радостью помог товарищу по любому другому вопросу, не связанному с его дрянной газетой. Но ввязываться в желтопрессную клоаку по доброй воле не собирался.       — Это и все, о чем ты хотел поговорить? — спросил он, доедая бутерброд.       — Так ты отказываешься? — Хомяков грустно смотрел на свои носки, устроившись на единственном во всей квартире стуле. Саня ненавидел, когда тот начинал манипулировать этим печальным тоном и взглядом в пол.       — Отказываюсь.       — С меня причитается, — видя, что манипуляция осталась без внимания, Пашка пошел торговаться.       — Мне от тебя ничего не нужно, — усмехнулся художник.       — Ну, пожалуйста! — Хомяков просительно посмотрел на товарища снизу вверх. Саня устало закатил глаза. Ну что вот это такое? Что с этим делать? Если он прогнется под него, то окончательно перестанет себя уважать.       — Нет.       — Бля, я на тебя рассчитывал, — вся жалобная грусть мигом испарилась с лица журналиста, уступив место разочарованию с раздражением. Саня лишний раз поблагодарил себя за проявленную стойкость.       — Если тебе больше ничего от меня не нужно…       — Ну ты подумай все-таки.       — Не предлагай мне больше.       — Ну, нет, так нет, — вздохнул Пашка и, хлопнув руками по коленям, встал со стула. — Приготовить тебе что-нибудь нормальное? В общаге своей за еду деретесь, наверняка, и ты явно проигрываешь.       Хитрый журналист при этом бросил на товарища оценивающий взгляд.       — У тебя странные представления о жизни в общежитии, — покраснел Саня. Но отказываться от домашней еды, приготовленной Хомяковым, он не собирался. Если Пашка и умел что-то делать так же хорошо, как сочинять клевету, то это готовить. Поэтому, раз уж его сегодня покормят чем-то более существенным, чем байками об интервью, день, можно сказать, успешный.