Грехоподобный

Тео очнулся от острой боли ниже плеч, в незнакомом, душном пространстве, прижатым к каменной стене, чувствуя под ногами резную структуру дерева, будто только что жгли паяльником. Без верхних одежд. Он чувствует, как в зону ниже ключиц впиваются клыки, наточенные наждачкой. Чужие руки ползают от груди до бёдер, попутно расстёгивая и снимая мешающую одежду. Сам Тео обмякает, прилипая к каменной стенке. Не понимая, что происходит, он пытается выкарабкаться из тяжёлой хватки. Но его лишь то припускают вниз, то приподнимают вверх. Когда руки добираются до открытых участков светлой кожи, Теодор вскрикивает. Горячо. Жжёт. Окровавленный пиджак, тёмно-синяя рубашка и кожаный ремень валяются где-то рядом, на нем лишь брюки, майка без рукавов и нижнее белье. И железный крест на груди, лишь он сейчас напоминание о холоде Рая, одновременно чуждое и неумолимо нужное. Тео не может разглядеть, где она, взгляд туманится и потеет, будто в самом организме закипает кровь. Сверкают в глазах персико-зелёные пятна, падший не может сосредоточиться на одном. Сознание перескакивает от ладоней на шее, сжимающих глотку, до шлейфа лимона, шалфея и пыли. От красных цветов на тёмной деревянной стене, обуви рядом и бирюзового кимано мужчины. От сожжённого дерева сакуры, видного через витраж двери, до ощущений мягкого пуха у затылка. Что-то очень мягкое, пушистое и такое же тёплое, как руки незнакомца, сползающие по бёдрам. Сухость в горле не даёт нормально вздохнуть, из горла выходит сиплый, хриплый выдох. Жарко. Безумно жаркий воздух обволакивает их двоих впритык. И только собственная прохлада Тео, креста на его груди и балансирующая между двумя факторами температура незнакомца, кажется, не доставляла парню странного неудобства. По коже вниз сползают брюки, в оголённые бёдра впиваются руки незнакомца, и Тео снова вскрикивает. Будто кипятком окатили. Они спускаются вниз к ляжкам, сжимают, впиваются, будто чертят узоры, оставляя красноватые следы на коже, царапины и синяки. Ладони замирают под бедрами, приподнимая парня вверх, незнакомец кусает внутреннюю сторону бедра так, что вниз капает алая струйка. Единственное, что сейчас может делать Теодор, это дрожать, сжиматься и еле слышно, прерывисто всхлипывать, глотая ртом воздух. Лёгкие переполняет обжигающий воздух, похожий на тонкий шлейф, исходящий от старых газовых плит. Его снова опускают на дерево, окончательно спуская и нижнее белье. Кожа внизу ещё более нежная, ещё более чувствительная, и от каждого прикосновения на глаза Тео наворачиваются слёзы, голос срывается , а на месте касания остаётся красно-оранжевый след. Два верхних крыла судорожно дрожат, прислоняясь к стене; свежая рана от вырванных двух ниже, которая уже успела покрыться засохшей корочкой бардовой крови, тупо зудит и щиплет. Голова гудит, как ядерный реактор. Незнакомец прислоняется головой к груди, а после к животу. Мягкие волосы разливаются на светлом теле, выделяя буро-рыжие пятна на макушке, выпирающие острым углом. Он смахивает с себя цветастое, расписное юката. Руки сжимают бока Тео, впиваясь намертво, оставляя раны ногтями. Тео пытается отпрянуть, но тело не слушается, лишь больше прогибаясь под мужчину напротив. Он обмякает, полностью отдаваясь ему. Его не выбивает из себя ни резкий вход, ни удар по ребрам. Сейчас хуже некуда. Теодор складывает руки на спине незнакомца, пальцы чуть дёргаются. Горячий шёпот у уха заставляет встрепенуться так, что коса, в которую заплетены длинные волосы, окончательно развязывается. –あなたは罪のように誘惑します。.. Соблазняешь подобно греху... Голос хищный, слегка картавый, и сводит с ума. Теодор ничего не понимает из того, что проракатал он, но тело произвольно издаёт хриплый стон, и в глазах темнеет окончательно. Всё отдаляется в геометрической прогрессии, отдаваясь в голове шёпотом и эхом одновременно. Отдаляются и все чувства: боль от рваной раны в копчике, острое жжение у ключицы, ожоги от рук на теле. Грудь тяжелеет и утягивает вниз, железный крест нагрелся и почти прилип к нежной коже, оставляя пепельно-розовый след. Всё притупилось, как часто используемое лезвие. Но и остальное тело он чувствовать перестал, ощущение, что сознание вышло из тела. Отключило питание, но осталось в сонном режиме. Теодор ударяется затылком об тёмный мрамор стены, в глазах вспыхивает свет и сразу же гаснет, по телу пробегает дрожь, в ушах звон достигает пика, он перестаёт что либо слышать. И чувствовать.

***

Теодор просыпается от ощущения прохлады на лбу и где-то в районе затылка, где уже ноет ожог. Глаза приоткрываются произвольно, и он оглядывает комнату, в которой очутился. Большая, красно-голубая, с расписанными цветами, разными сюжетами и сценами. Различные флаги, украшения с лисами и лисицами, белые круглые вставки в дверях, ведущих в никуда, судя по всему. В нос ударяет аромат трав — жгучий, свежий, будто кто-то только что заварил чай. На самом Тео — одеяло и только. То, что он голый, он понял по выпирающему куску бедра из-под одеяла. Оголённый участок кожи покусанный, в синяках и красных отметинах ладоней. Он отводит взгляд, видя перед собой девушку. Светлая кожа с жёлтым подтоном, тёмные глаза с узким разрезом, лёгкая ухмылка и мягкие черты личика. На ней красное кимоно, кажется, мужское. Волосы заправлены, выглядывают лишь две прядки у лба, что, видимо, выпали из туго затянутой высокой прически. Девушка наклоняется к тазу со странно зеленоватой водой, окунает в него тряпку и накрывает ей его ключицы и плечи. Он хрипло вдыхает. Девушка охает и поднимает на него удивлённый тёмный взгляд. На лице — красно-рыжие узоры, напоминающие лисью морду. –若いマスター、あなたは目を覚ましています！ ごめんなさい見てない… (Молодой господин, вы проснулись! извините, я не увидела...) Она сразу же выпрямляется, складывает руки и чуть кланяется. После также быстро поднимает голову. — Вы, наверное, не знаете японский, молодой господин... — говорит она на ломаной латыни. Половина окончаний слов не понятна, но что она говорит, парень разобрал. — Меня послал ухаживать за вами мой господин. Она примолкла, складывая руки, ожидая ответа. Тео, после неудачной попытки приподняться на локтях, выдавливает хриплый полустон. Девушка снова ахает, отворачиваясь и убегая, захлопывая с громким стуком деревянную дверь. Тео на пару минут остаётся один, в огромной комнате, весь дрожащий от боли в ногах, пояснице и снизу. Он снова пытается приподняться, но руки дрожат, колени не двигаются от слова совсем, а из рта льются только хрипы. Язык онемел и высох, теперь похожий на пустыню Сахара под нёбом, в горле будто застрял камень, а живот скручивает, заставляя вздрагивать. Волосы, до этого тщательно вымытые, уложенные и заплетённые, спутались. Кажется, за ночь, или сколько это продлилось, их сжимали и теребили столько раз, что колтуны можно будет распутать только срезав половину длины. На красно-коричневом оформлении комнаты он смотрелся как инородное тело, особенно сейчас, когда задумался и уставился в одну точку. Белые волосы, светлая кожа, дрожащие плечи, безразличный взгляд и восковые губы. Всё создавало ощущение того, что он — обычная фарфоровая кукла, которую вытащили из одного набора и посадили в другой, попутно отняв одежду. И не только. Чёрные пряди добавляли картине многослойности, но не объединяли его с тем, где он теперь оказался. А где он окажется скоро? На улице, среди бесов? Или, может, этот «неизвестный господин» явится к нему, извинится и оставит у себя? Он хмуро улыбнулся. Ощущение, что он попал в какое-то извращенное художественное произведение маленькой девочки, которой хочется, чтобы у этих двоих был "хеппи энд". Ещё хуже, если она напишет им конец с семью детьми, какой-нибудь псиной и виллой у берега моря. В аду. Смехотворщина. Правда, Тео казалось, что смеются сейчас над ним, причём сама судьба-матушка. Сам Бог предназначил ему такую судьбу... Точно. — Пап... — слова вышли из него тихим, сиплым, почти что усмешливым всхлипом. С одной стороны, Тео виноват, что забыл заблокировать видимость для отца и что затеял подобное. А с другой — он его ребёнок. Последний наследник. Разве не должна быть хоть какая-то... Ну, любовь к нему? Или Теодор всё же ошибается? Ему выгоднее верить в ошибку. Если поверит, что отец просто его не любит, не любил и не будет, окончательно упадёт в бездну. Раз и навсегда. Под рёбрами что-то инородно и больно кольнуло. Служанка наконец входит, вырвав из болезненных мечтаний Тео. Он встрепенулся, поднял взгляд на неё, благодарно кивая, видя в её худых руках небольшой кувшин с водой. На дне — лимон и какие-то травы, похожие на высушенный базилик или мяту. — Молодой господин, — она с глухим стуком ставит кувшин на тумбу у кровати. Звук удара толстого слоя стекла об дерево звонко раздаётся по комнате. — Мой господин просил передать вам скорейшей поправки и просил спуститься на ужин позже. Если вы хотите, конечно! Она снова мягко улыбается, и кажется, её улыбка — это первое позитивное, что Теодор замечает в аду. Её лицо, украшенное узором лисьей мордочки, вытянутый носик, тёмно-охристые волосы в тёплом освещении свечек и пары фонарей. Глаза, прикрывающиеся при улыбки и сильные, такие же узорчатые щёчки. А ещё ушки на макушке. Пушистые, лисьи ушки, со светлым мехом внутри и острыми рыжими концами. Как у этого незнакомца. У них у всех в этом доме звериные части тела? Тео обернулся на два крыла сзади, усмехнувшись. Он наконец взял в руки кувшин, чуть не роняя его из-за трясущихся рук. Служанка сразу же подхватывает его, бросает что-то на японском и подносит горлышко ко рту Тео. После пары глотков Тео отстраняется. Язык всё ещё онемел, но в горле уже не так сухо, как было. Он кивком благодарит девушку, она ставит кувшинчик на тумбу и уходя оборачивается. — Спуститесь на ужин, господин будет очень рад. — она снова улыбнулась и ушла, мотнув пушистым бурым хвостиком. Не назвав имени, не сказав, когда идти. Тео пожал плечами, желудок крутило бы и с едой в нём. Но когда она ушла, он снова уставился в одну точку, где-то на тёмном деревянном полу. Снова один, чужой. Среди своих. В чужом, незнакомом, страшном месте. Искалеченный. Тео поджимает ноги к себе, обнимая колени и уставляясь в них лицом. Ногу ужасно сильно колет, стирается с кожи голубая тату его лживого престола. Он не замечает эту боль. Он не замечает ничего, кроме того, что он один в абсолютно незнакомой атмосфере, до этого сформировавшейся без чужаков. Он резко то вдыхает, то также резко выдыхает. Крик, который он хочет издать вместе с почти детским плачем, застревает поперёк горла и уходит куда-то ниже в глотку. Он чувствует, как в нос заново ударяют едкие травы, горечь и запах газа. Жарко. Снова ужасно жарко. Тело почти сразу покрывает испариной, хотя совсем недавно ему было более чем нормально в подобной температуре. Взрывом начинают гудеть и болеть все раны на теле. Будто из-за пазухи кто-то вытащил нож. Он не вскрикивает, не дёргается, лишь стискивает зубы до скрипа. А смысл будет от крика, если его сейчас никто не услышит? По крайней мере, в этом уверен Тео. Его не слышали в Раю, с какой стати его услышат здесь? Он ни там, ни тут не нужен. В Раю он неопознанный объект, подлежащий утилизации. Здесь он чужой. И даже сам Люцифер его не поймёт, хотя на памяти Тео он тоже был младшим в своё время. Но он был младшим и любимым. А Теодор просто младший сын. Даже просто сын, без обозначения в семейной иерархии. Есть и есть, что такого-то? Много у кого есть сыновья… Теодор был единственным для Отца сейчас. Остальные семь сыновей и дочь давно не посещали Рай и отчий дом. Так давно, что Боже успел забыть, не простить и так сжимать кулак при упоминании других детей, что после оставались красные следы на руке. Он просидел в раздумьях полчаса. Или час. Или ещё больше. Когда та служанка просунула голову в комнату и сказала, что он может спуститься на ужин, и что одежда чистая лежит рядом, Тео устало кивнул. Быстро одевшись, он спустился, также пялясь в одну точку, не замечая ничего, кроме приближающегося низкого деревянного стола, металлических прохладных перил и бегающих чёрных точек в глазах.