Грехоподобный

День не предвещал катастроф. Празднование Святого Валентина — дня влюблённых и нудной работы для купидонов и хранителей беспамятно влюбленных людей. Тео с утра заварил любимый молочный чай, смягчив недовольство раннего утра, попрощавшись с Папенькой и служанками, удалился из дворца. Стук темных каблуков и шелест шерсти шубы отдавался эхом в огромных мраморных коридорах. Серебряными каплями оформлены окна. На гладких стенах и редких вкраплениях лакированного дерева отсвечивали силуэты. Теодор никогда не любил свою работу как ангела-хранителя. Он последний, девятый наследник самого Бога. Почему он должен работать именно тут? Абсурд для юного белокрылого. Но отказываться — неуважение к родителю, а это хуже. Отец никогда не отличался теплом и открытой любовью как к Тео, так и к остальным семи. Слава тебе господи, они давно не жили во дворце. Никто в раю, а уж тем более в Эдеме, не проявлял чего-то, кроме сдержанной, холодной, почти ледяной точности. Теодор отличался. Он был словно бурый лис среди белых медведей. Невысокий, худоватый, бледный, светлые, как январский снежок, волосы, вьющиеся у лица, с черными смоляными прядями в косе. Острые, как у Папеньки, черты лица, и острые уголки губ в алой ухмылке. И по характеру не холоден. Если остальные в раю — зима на севере одной из тех планет-гигантов, то он — южная весна где-то на земле. Тёплый, с легкими перепадами температур. Быстрый, молодой, ассоциировавшийся с приятным утром, душным туманом и капелью с крыш особняков. И о Земле, кстати. Heлюбимая его планета, потому что люди там самые черствые и проблемные. Не доследил — всё, к чертям собачьим, в буквальном смысле. Один повесился, другую по кругу пустили. У одной из его знакомых так было, да и у него самого. Поэтому работа с сущностями оттуда для него самая проблемная, несмотря на то, что многим ангелам-хранителям нравилось. Может, мазохисты. Но к его счастью, работа была недолгой, он управился с тремя его подопечными за пол рабочего дня. Первой была девчонка, исконно верующая, ходившая по три раза в неделю в церковь и при трудностях целовавшая кресты. Но один лишь грех не искуплен — чёрное любопытство к адским тварям и одновременное отвращение к ним. Мечта об инкубе или гончем посещала её святую головушку, заставляя поднимать платье. Рукоблудство одно. Не то чтобы Тео не понимал её любопытство. Гончие-оборотни выглядели довольно привлекательно… Но она перегибала черту, по его мнению. Тео не пожалел, нескромно сослав её к тем, к кому она так жаждала. Не объясняя, просто столкнул в бездну, легче лёгкого. На миг под рёбрами что-то кольнуло, но тепло разливающейся крови быстро сравняло это с землёй. Вторым был молодой парень, на вид лет двадцати, худощавый, замученный и с метровыми кругами под глазами. Везде, где можно, орёт Нирвану, где нельзя, орёт Радиохед. Наркоман иголочный, что взять. Но смерть, к сожалению, от передоза веществами ему пока что не грозит, и Тео остаётся лишь наблюдать за тем, как он поёт любовные панк-роковские песни вслед парам. И жалеть их. Третьим был ребёнок. Неблагополучная семья, и всё. Не особо интересно, и Тео просто наблюдал за картиной. В рамке акрилом разливались сюжеты ребёнка с пьющими родителями, серые мазки и неузнаваемые пьяные силуэты. Молочный чай в бутылке успел остыть к обеду. Родители мальца распивали спирт в течение практически всего земного дня, "отмечая" святой день. Теодор поморщился, одновременно от алкоголя на холсте, одновременно от горечи холодного чая. Он закрыл смену к полудню. По всем регламентам — так нельзя. Но что ему сделают, уволят? Ему же лучше. Да и планов у него на вечер много. Очень. И они долгие. А план какой — провести подпольный, собственный эксперимент с земельскими мальцами. Понять их "природу", но вообще, потешиться над смертными. Он кипел желанием доказать всему Царствию Небесному, что он тоже может быть расчётливым, холодным и безжалостным. Таким себе способом, конечно. Он выпросил три тела и три души у одной из старых коллег. Та охотно согласилась, больше времени будет повидаться с внуками. На губах в течение всего путешествия по населённой жалкими жизнями планете улыбка, нахальная, хищноватая, почти злорадственная и детская, лишь с едва видными открытыми клычками, не спадала с лица. Теперь в его руках трое привлекательных, запуганных мальцов пубертатного возраста. Идеал для голодного адского смрада. Вторая часть плана: бросить их куда-то за преисподнюю, быть незамеченным и пробраться к зеркалу Отца, дабы заблокировать видимость для этой зоны и открыть её у себя на холсте. Вроде легко, но он из своего кабинета ни шагу. Нужно выжидать ночи, а Теодору с его режимом это затруднительно. Третья будет исполнена позже. Вернёмся к его послеполуденной рутине. Сначала он планировал сразу пойти в ад, но решил прогуляться по аллее. Одно из его любимых мест — лазурная речка за мягкими скалами в небольшой роще, туда он часто сбегал в детстве от запретов Отца. Сейчас после работы он просто сидит подле реки, за что получает выговоры, мол, поздно вернулся. Вода в ручье всегда теплее земли, и в ней из-за слабого течения всё отображается как на серебряном блюдце. Часто там же, на берегу водоёма, он размышлял о райских обычаях, ну и не только. Структура Рая строгая, иерархичная, и выскочек, как в поведении, так и в виде, не терпит. Ниже всех — попаданцы, люди и не только с нижних миров. К счастью или сожалению, с каждым годом их меньше. Чуть выше идут херувимы, родившиеся и выросшие в Раю, рассказывать нечего. А дальше… Ангелы-хранители, Архангелы, Серафимы. А потом он, его незнакомые семеро братьев и сестра, которых он никогда не видел, и сам Папенька. Есть, конечно, нюансы, но он о них не думает. Чем проще, тем лучше. Теодор просидел у речки с час, почти приснув. Очнулся он от хлопаний крыльями где-то сверху, кто-то гулял рядом. Он примчался домой, пролетая между прислугой, оставляя за собой горячий воздух от взмахов крыльями, слыша за спиной тихие охи. В его комнате было привычно светло, минималистично и жутко холодно. Во всём Раю было прохладно, без кофты не обойтись, но почему-то именно его комната была для него слишком ледяной. Но сейчас ему было всё равно на холод. Он, выдохнув, взял в руки холст. Небольшой, сантиметров 25 в длину, аналог планшетов, но лучше. Холсты показывали почти всё, что попросишь, и какой промт туда заложен. Их подключают к камерам, через них работают ангелы-хранители. А вот его отец пользуется устаревшими, давно лагающими зеркалами, говоря, что новые технологии на небе — брешь. Тео провёл весь остальной день на изучение душ и тел мальчиков. Да, всё идеально, то что нужно. Не составит труда взять их за шкирку и бросить да чёрные врата. На судорожной радости он выбрался полностью вниз. Правда, забыл кое-что. Он подлетел к преисподней, держа под боком три светящихся сферы из света, вращающихся под локтём и отражая красно-чёрные пейзажи за вратами. Он чувствует, как бесы-привратники очертили его взглядом, один мерзко ухмыльнулся, обнажая острые, обколотые зубы. Теодор поморщился. Ноги резко подкосило, будто в коленную чашечку ударило током. Он зажмурился, не дожидаясь, бросив сферы за пики, поднимаясь слегка вверх. Из сфер образуются сначала три силуэта, а после и сами парни. Лица напуганные, у одного из них наворачиваются слёзы, другой отдёргивается от горячей земли. Тео ухмыляется, делая пару шагов назад, заводя руки за спину и впиваясь ими в белый пиджак. Их быстро растаскивают в стороны бесы и суккубы. Люди, особенно маленькие мальчики, в Аду редкость, как и игрушка для плотских утех, так и как еда. Тео простоял там ещё пару минут. Что-то глубинное, внутри, спрятанное далеко в шкаф, подсказывало, что это слегка… неправильно. Но какое ему дело, что правильно, а что нет, если его Отец поступает ещё хуже? Он сейчас не совершил греха. Уйти его вынудил запах, странный, хвойный, с шлейфом какой-то гари… Возможно, так пахнет какой-то бес. Но все остальные запахи мешаются, а он не хочет подниматься по лестнице пьяным. Он отворачивается, кашляет, теребит волосы, но успокаивается и выдыхает. Ноги предательски трясутся, он не смог пройти и пары ступеней. Но свалился не из-за этого. Что-то или кто-то толкнуло его с такой силой, что он с глухим стуком и эхом в пространстве свалился вниз, ударяясь об металл ворот головой. Отец не вышел. Но был его образ перед глазами. Или это плывёт в глазах Тео. — Ты подумал, тебе всё будет сходить с рук? — голос прорезал тишину топота за входом в ад словно копье. Резко, больно, рвано. В ушах загудело, стража дрогнула. Спина Теодора, где-то под рёбрами загудела, заставляя выгибаться, он вскрикнул. Крылья. Рвутся. Сердце почти останавливается, тело в судорогах содрогается, то прогибаясь, то съёживаясь. — Ты решил, что можешь заниматься самоуправлением? — снова начал он. Голос груб, холоден, точен, вызывая сухой ком в горле и слёзы от равнодушия. И как это человек вообще смеет называть себя отцом? — Ты просчитался, Теодор. Гний с теми, к кому ссылал. Кажется, Тео прозрел, на секунду дрожь останавливается. Он. Забыл. Про. Блокировку. Он ударяется затылком об горячий метал, удар отдаётся в висках, как и дрожь ржавчины. Он снова вскрикивает громче. Нижнее крыло, что поддерживало при полёте, отрывается с куском кости, оставляя тёмно-коричневый след. Белоснежная одежда мокнет ярко-алым, растекающимся пятнышком. — Передай от меня привет Люциферу. — отец удаляется, когда отрывает второе нижнее крыло, оставляя Тела трястись в судорогах и задыхаться в слезах от катившей кубами боли. Он хотел доказать, что не чувствует, как он, а вышло наоборот. Неудача – это мало сказано. Один из тех бесов-стражников открывает ворота, затаскивая его за волосы внутрь, бросая как щенка на улицу. Плечи дрожат, всё, что ниже линии изгиба талии, в крови, нос прожигает горькие, горячие, мерзкие ароматы. В ушах звенит. Сзади чья-то рука хватает его за основание верхнего большого крыла и ведёт куда-то. Тео не в силах выбиваться, тает. Руки незнакомца тёплые. Не горячие, как у чертей, не холодные, какие были у отца.