House of Richie: Начало мрачной истории

***

«Honos, Vis, Virtus» — главный девиз их древнего рода, берущего своё начало в далекой Голландии и волею Судьбы оказавшегося в пасмурной и казалось, всегда дождливой Англии, предварительно успев побывать в ряде других стран: Германии, Испании и, конечно, Франции... Всего и не упомнить! Саманта, как это часто бывает с людьми, что живут много веков спустя, склонна была излишне идеализировать и романтизировать историю не только средневековья, сколько эпох предшествующих ему, а потому ей и казалось, что их род самый что ни на есть соответствующей девизу и полностью оправдывающий старинный и уже изрядно выцветший герб со львом, который не то что был смешным, скорее откровенно забавным и с таким огромным мечом, что сколько не веди по нему пальцем, а к концу вряд-ли дойдёшь. Она любила подставив тяжелую, обшитую темно-синим, как ночное небо в далекой Голландии, бархатом банкетку к стене с причудливыми узорами, напоминающими переплетающиеся стебли полевых растений, чтобы задрав голову как можно выше, увидеть самый старый из всех портретов портрет. Началось всё в Голландии, у самого края великой воды. Наши праотцы были мастерами, обуздавшими само море. Но легенда гласит, что первый из нас нашел в шторме не золото, а неугасимую искру — мечту о свободе, которой было тесно среди дамб и туманов. Когда вольные ветры Голландии сменились звоном цепей, род собрал свои чертежи и ушел туда, где рождалась мысль. В Германии эта искра стала пламенем познания. Мы были учеными и рыцарями духа в тени черных лесов и шпилей соборов. Но когда железный порядок германцев попытался заковать наше сердце в броню, деды поняли: мудрость без изящества мертва. И они последовали за солнцем дальше на юг. Во Франции наш род расцвел, как лилия. Там мы познали блеск дворов, куртуазность и то, что честь должна быть столь же острой, как клинок из дамасской стали. Но Франция была слишком переменчива, как весенний ветер. Мы искали не блеска, а нерушимой верности, тогда-то путь привел нас в Испанию, в край раскаленного камня и застывшего времени. Там наши предки стали стражами веры, закаляя свой дух под палящим небом Кастилии. Однако испанское солнце слишком сильно выжигало жизнь, оставляя лишь гордыню. А мы искали равновесия. И тогда Судьба, устав от нашего бегства, указала на север, через пролив, скрытый в седых туманах. Англия стала нашим последним причалом. Здесь голландское упрямство, германская глубина, французское изящество и испанская гордость сплавились в единую сталь. Мы прошли через всю Европу не потому, что нас гнали, а потому, что искали землю, где можно быть свободным, не теряя корней. Смотри на герб, милая, видишь эти полосы? Синяя это море славной Голландии, черная это земля Германии, золотая это солнце Испании. Мы собрали краски мира, чтобы принести их сюда»- голос матери в такие моменты сам собой всплывал в голове и Саманта, старательно выискивала на фамильном гербе синее море, чёрные леса Германии, золотое солнце Испании и хрупкую лилию Франции. Девочка, несомненно, гордилась тем, что у неё такая история, что её предки такие благородные и доблестные люди, находящиеся в поиске идеального места для самопроявления, а вовсе не любители приключений, да и приключений не героических, а любовных, приключений смертельных, но кто скажет такую правду? Никто и Саманта, как и все после неё не знают и не узнают никогда. Чего стоит её отец, самый героический и привлекательный мужчина, которого она так редко видела, был отнюдь не так чудесен, а самым что ни на есть обычным любителем острых ощущений и имеющий на стороне больше двух детей, про которых стабильно забывал, стоило на горизонте появиться новому объекту вожделения. Саманта косалась пальцем нижней части герба, где среди тусклого золота вилась синяя лента. Там, на самом дне щита, еще угадывались очертания голландской мельницы и залитых водой лугов. Это было начало: плоские берега, запах соли и упрямая борьба с морем. Видишь этот воротник-фрезу? Это уже Германия. Виттенбергские туманы. Там наш герб оброс колючими ветками чертополоха и стал строже, словно деды сменили морской азарт на молитвенники и кузнечные молоты. девочка переводила взгляд выше. Портреты менялись, как кадры в калейдоскопе: кружева становились богаче, лица — бледнее, а фон за спинами предков — суше. Исчезли каналы, исчезли соборы, пока на последнем щите, уже здесь, в Англии, над старой голландской мельницей не расправил крылья британский сокол, - вновь всплывал голос матери — Мы как перелетные птицы, — Саманта проводила рукой по раме, — только вместо перьев у нас холсты и краска. Но даже не это было так интересно, как разглядывание многочисленных портретов уже давным-давно ушли на покой и какие же они, однако, были смешными и нелепыми! Огромные воротнички, похожие на такие же огромные блюда, отчего головы людей казались одним большим яблоком на подносе, на тарелке, шаровары, похожие на свинные ноги, длинные и сверкающие шпаги. Интересно, а этими шпагами на дуэли защищали честь или всё же сражались на них ради интереса? Она много слышала о том, что предки рыцари, а все рыцари отважны, защищают слабых и беспомощных, о том, что предки были невероятно богаты и это богатство выражалось в великолепии их прошлого дома, из которого они переехали в другой свой особняк, который строился более десяти лет специально для них, да и сколько их, этих особняков? Полно. Каждый их предок считал свом долгом построить хотя бы один, хотя бы крошечный особняк. Стоит ли говорить сколько этих особняков стало к 1743 году? Саманте, несомненно, нравилось осознавать, что она часть своего рода, рода искателей, творцов и сейчас, разморённая теплом, царящим в их карете, слегка прикрыв от приятной усталости глаза, смотрела на белоснежное пелено, закрывающее обзор их обширных владений, которые, казалось, не имело конца, ей ещё до конца не верилось, что по этим же землям во весь опор скакали её предки, сражались на шпагах, ловили рыбу, были когда-то такими же маленькими детьми, как её младшие сестры Грейс и Мэри, тоже безобразничали, учили скучные уроки, танцевали на балах, выезжали на охоту... Взять хотя бы этот тёмный, кажущийся потусторонним лес, его посадил её прапрапрапрапрадедушка Рубен Ван дер Балт, когда переехал в Англию. Сейчас же эти деревья были так огромны и высоки, что доставали до самого неба. Или эта заледенелая речка? Мостик через неё тоже построил Рубен Ван дер Балт. Он был очень и очень деловитым и рукастым. Так мама говорила, ей, конечно, виднее, это ведь её предок, а вот про предков отца она и не знала. Не знает. Они отчего-то держаться в секрете, ну и ладно. Метель становится всё сильнее, сильнее, сильнее, застилая пейзажи, занося дорогу, протяжно воя, как раненный зверь, но девочке совсем не страшно, наоборот, так хорошо знать, что за окном непогода, а она вот здесь, в тепле. Хорошо всё же жить в век развития технологий, в век просвещенный! Интересно, а какой жизнь будет в 19 веке? Будет ли она отличаться от этой? Увидит ли она как далеко шагнет прогресс? Или это увидят только её дети и их дети? Поправив меховую оторочку, Саманта, устроившись поудобнее, перевела взгляд в противоположную сторону, где свернувшись калачиком спала Мэри, положив голову на колени сонной Грейс. Идиллия. Ближе к вечеру метель стихла, вновь показав родные просторы Англии, что вызывало у Саманты непередаваемую радость. После долгого сна ей не терпелось изучить получше новое строение, которым так гордился отец. Их семейное гнездышко, где будут жить не только они, но и их дети, ради экономии места лорд Гольштейн-Рейхен отказался от всех этих многочисленных особняков, натыканных тут и там по всей Европе: Бельгии, Испании, Франции, Германии, Португалии и многим другим, создав поистине громадное, простираемое на сотни сотен, миллионы миллионов ярдов в ширь строение, в лучших традициях барокко, на момент постройки пользовавшегося дикой популярностью и оттого напоминающее в себе соединение всех дворцов мира, с величественными колоннами, устремленными ввысь, к небу, огромными окнами, в которых, казалось, отражался весь мир, гигантским садом с мраморными статуями предков, фонтанами и кучей пустого пространство, которое по весне должно показать, что таит в своих недрах, оранжереи, в точности повторяющие их домик, коий возвышался над всем этим богатством, как мрачная скала, в самом особняке царила такая же показушная пафосность : огромное количество этажей. Пять? Семь? Это смотрелось так странно! Тысячи тысяч комнат, в которых можно было бы разместить по пять слонов, которые стоят друг на друге, расписаны в ручную потолки, коридоры, напоминающие лабиринт Минотавра. Неудивительно, что лорда Рейхена считали сумасшедшим... Потратить столько денег на Эдем, как он ласково называл своё творение и правда похоже на помешательство, но сама Саманта так не особо-то и считала, напротив, её восторгало, как можно было в столь короткие сроки построить такое чудо и вся эта пафосность отнюдь не казалась такой уж искусственный, как другим. А потому, стоило только кучеру открыть дверцу уютной кареты, как Саманта не дожидаясь помощи, самой первой и соскочила с подножки и, подхватив полы платья побежала что есть мочи к особняку, коий вблизи оказался ещё внушительнее, чем издалека...

***

Внутри особняк был ещё лучше, чем то, что она представляла себе: все эти комнаты были обставлены дорогой мебелью, которую отец перевез накануне и расположил ровно так же, как она когда-то стояла в их старом доме, а потому, рассматривать обстановку было не так уж и увлекательно, даже те старые портреты были на своих местах. Сняв с себя шубку, Саманта, пользуясь случаем прошествовала в самую, как ей казалось, привлекательную комнатку — библиотеку. Распахнув массивную дубовую дверь, она, едва заметно, просачившись внутрь с восторгом разглядывала стеллажи, уходящие к потолку, ломящиеся от тяжелейших фолиантов, книг, от висевших на стенах картах, до мельчайших подробностях прорисованных в соответствии с уже известными данными о странах... Книг было так много, что у девочки просто-таки разбегались глаза. Что же взять? Что же прочесть первым? Проводя пальцем по корочкам, она внимательно изучала названия, в надежде найти то, что покажется ей самым интересным из всех. Но нет, всё не то. Всё какое-то скучное... Локк, Гоббс, Лютер, Ричардсон, многие непонятные и неизвестные люди, пока наконец взгляд не натыкается на изрядно потрепанную книжку «Путешествия Гулливера». Чтож, вечер обещает быть занятным!

***

Чтож, за чтением время и правда идёт быстро, нет, не так, бежит, мчится, как скоростный поезд, правда, в те времена эту скорость нельзя было сравнить с поездом. Звонок колокольчика, неизменно оповещающающего начало ужина, застал её врасплох и, нехотя отложив книгу в сторону, она, расправив платье и ещё раз убедившись, что оно идеально, без единой складочки, напоследок обернувшись, дабы проверить ничего ли не забыла, спешно вышла из библиотеки, чуть ли не бежа по длинному, казалось, не имеющему ни начала, ни конца вперёд, к лестнице, по которой так же спешно сбежала вниз, дабы вновь бежать по коридору, цокая маленькими каблучками по мраморному холодному полу, переходя на быстрый шаг при виде заветной очередной дубовой двери, толкнув которую, она, немного отдышавшись, вошла в столовую комнату, окидывая её изучающим взглядом, отмечая про себя, что портреты уютно расположились и здесь, взирая молча и с какой-то непередаваемой, вселенской любовью на ныне живущих членов малочисленной семьи, а после переводя взгляд и на самих членов семьи, чинно рассевшихся за длинным и вытянутым, напоминающим гроб столом со сверкающими при свете сотни свечей столовыми приборами, даже маленькая Мэри, сидевшая за столом вместе со всеми и не болтала ногами, как это делала обычно, хотя, сегодня и не обычный день, точнее, вечер. Отец наконец приехал, покончила с делами в городе и теперь восседал в центре стола о чем-то переговаривались с матерью, что поправляя чепец, так некстати закрывавший обзор, внимательно слушала, то и дело задавая уточняющие вопросы и улыбаясь каким-то понятным лишь взрослым шуткам и хваля остроумие своего мужа. Но стоило только Саманте переступить порог комнаты, как голоса стихли, как это бывало всякий раз стоило кому-то войти, но уже через минуту столовая вновь наполнились голосами, будто этой неловкой минуты вовсе и не было. — Свет очей моих, Сэмми! - лицо лорда Рейхена озаряется приветливой улыбкой. — Папочка, ты приехал! - Саманта улыбается в ответ и не в силах сдержаться, со всех ног спешит к своему отцу, дабы получить и свою порцию объятий, — Я так тосковала по тебе, ты бы знал! — Знаю, моя хорошая, знаю. Как же ей не хватало этого простого объятия, в котором можно забыть обо всём!