Курс на Арктику

В порту пахло совершенно противоположными вещами: возвышенно — победой человеческой мысли и прогрессом и в то же время, предельно приземлённо — навозом. Аня стояла на краю причала №7, зажав в руках квитанцию на получение последней партии термографов, и впитывала этот новый, сумасшедший мир всеми чувствами. Их новенькая «Заря», пришвартованная у стенки, уже не казалась тем строгим, чертёжно-белым судном с рекламных брошюр датской судостроительной верфи. Она была цивилизованным хаосом, гигантским муравейником, который жадно поглощал в себя целую вселенную вещей. Грохот стоял невыносимый, но организованный. Рёв паровых лебёдок сливался с лязгом железных тросов, деревянный скрежет ящиков по трапам — с отрывистыми, хриплыми и грубыми криками такелажников. Воздух густел от запахов: едкий мазут из трубы «Зари», сладковатая свежая краска с её же бортов, смолистая стружка, летящая от циркулярки и горы напиленных досок, вечная солёная сырость порта. И поверх всего — стойкий, земляной запах навоза, от которого Аня в первую секунду морщилась, а потом лишь покачала головой, вспомнив про полсотни коров, которых снабженцы планировали взять на борт. Шутка ли, полгода кормить сто человек, большинство из которых — мужчины. Анна наблюдала, и её аналитический ум, настроенный на поиск закономерностей, быстро вычленил из кажущейся сумятицы строгий, осмысленный ритм. Это был не беспорядок. Это было титаническое усилие ее советской Родины по рождению мира в миниатюре. Вот к невысокому кормовому трапу, скрипя колесами и тормозами, подкатили грузовую телегу. Четверо рабочих, синхронно, как по команде, сняли с неё длинный, упакованный в рогожу цилиндр и понесли на борт, крича «Взяли! Поддай!». — Баллоны водородные, — мысленно отметила Аня. Те самые, добытые с боем в Архангельске, отбитые у других ведомств личным вмешательством товарища Жданова. Каждый — драгоценный сосуд для её радиозондов, для шаров-пилотов, что будут улетать в свинцовое небо Арктики ради общего дела. Рядом, с другого причала, раздалось протяжное, тоскливое мычание. Две фигуры в промасленных бушлатах, нелепо похожие на пастухов в эпицентре индустриальной революции, пытались угнать на покатый сходень упрямую пеструшку. Корова упиралась, мотая головой, её большие, влажные глаза отражали первобытный ужас перед стальным чудищем. «Одна из пятидесяти шести», — подумала Аня с внезапной, острой иронией. Для мяса, для молока. Для жизни на краю света. Аня прошла ближе к корпусу судна. Мимо, согнувшись под тяжестью, промелькнул знакомый механик из Арктического института. Он нёс рулон толстого, в чёрной оплётке кабеля. — Факидову! — отрывисто бросил он ей, задыхаясь, и кивнул на кабель. — Для опыта по крепости льда! Добыли, представляешь, на телефонной станции! Анна кивнула в ответ, пропуская его. Да, она представляла. Представляла эти бесконечные звонки, хождения, требования. 300 метров освинцованного 12-жильного кабеля, словно нити, связывающие научную смелость с суровой реальностью советского дефицита. В этом хаосе была своя, железная логика. Люди развивали просто потрясающую энергию, мечась между Смольным и заводами, между Москвой и портом. Они осуществляли беспрецедентное снабжение, ту самую дорогу в новый мир и делали это лучшим образом. Новенький корабль должен быть оснащен всем, начиная с матрацев и кончая вениками для уборки. И глядя на это, Аня чувствовала, как её собственные тревоги — липкий страх от пропавшего конверта, одиночество, теряли свою остроту, растворяясь в масштабе происходящего. Её жизненная драма казалась ничтожной песчинкой в потоке неисчерпаемой и негнущейся человеческой воли, что возводила плотину против стихии. Здесь, среди этого грохота и запаха навоза, зрело нечто масштабное. Лёд и долг звали сильнее. Анна подняла глаза, чтобы сориентироваться, куда нести свою квитанцию, и взгляд её зацепился за фигуру на верхней палубе «Зари». Яков. Он стоял, прислонившись к леерному ограждению у носовой грузовой стрелы, о чём-то оживлённо разговаривая с двумя моряками в тельняшках и брезентовых робах. Один из них, коренастый, с седыми висками, что-то горячо доказывал, размахивая руками. Яков слушал, склонив голову набок, и даже отсюда, снизу, Аня видела сосредоточенное, уважительное выражение его лица. Он не перебивал. Потом что-то ответил, и в его жесте — чётком, объясняющем движении руки, — была та самая инженерная ясность ума, которая так импонировала Ане. Солнце, пробившееся сквозь утреннюю дымку, золотило его коротко остриженные тёмные волосы, лежало бликами на поднятом воротнике простой гимнастёрки. Он казался здесь совершенно своим. Не иностранцем, не гостем. Частью этой стальной, мускулистой реальности корабля. В его позе читалась не просто физическая сила, а уверенность человека на своём месте. Аня невольно залюбовалась. Всего на несколько секунд, украдкой, позволив себе эту девичью роскошь. Она смотрела, как Яков слушает. Как улыбается в ответ на шутку седого моряка — открыто, по-мужски. Как свет падает на его профиль, подчёркивая твёрдую линию скулы и подбородка. В нём было что-то незыблемое и живое одновременно. Опора и движение. Аня поймала себя на этой мысли и резко, почти с испугом, опустила глаза. Сердце глухо стукнуло. Нет. Это не время и не место. Это не для неё. Она сжала квитанцию в кулаке, чувствуя, как бумага впивается в ладонь. Её путь лежал в сторону склада готового оборудования, в мир приборов для опытов. В её мир. Но прежде чем повернуться и уйти, Аня бросила последний взгляд на палубу. Разговор, казалось, закончился. Яков похлопал седого моряка по плечу, тот засмеялся и махнул рукой. Затем Яков обернулся, и его взгляд, блуждавший по причалу, на миг, совершенно случайно, скользнул вниз, туда, где стояла она. Он не узнал её в толчее на расстоянии, просто посмотрел сквозь. Но Ане показалось, что на долю секунды их глаза всё же встретились в этом море суеты. Или это ей только почудилось? Анна быстро отвернулась и пошла прочь, в грохот и запах мазута, стараясь заглушить этот внезапный, сладкий и совершенно неуместный трепет. Она шла навстречу своим приборам, своим обязанностям, своему долгу. Всё остальное — всё это личное, опасное, тёплое — нужно было оставить здесь, на берегу, вместе с последними днями старой жизни. ——— Пару часов спустя Аня поднималась по трапу на главную палубу «Зари», держась за влажные поручни. В руках она тащила два громоздких, обшитых кожей футляра. Это было неудобно, и когда верхний футляр с чертёжным станком начал соскальзывать, сильные руки перехватили его и второй ящик с расчётами. — Позвольте, — раздался над её головой знакомый, певучий голос. — Это не женская работа. И даже не метеорологическая. Аня вздрогнула и подняла глаза. Перед ней стоял Яков. Он держал её футляры легко, будто в них были перья. На его лице играла лёгкая, одобрительная улыбка. — Спасибо, Яков Платонович. Это… личные вещи. Слишком дороги, чтобы доверить грузчикам. — Самые дорогие вещи всегда стоит нести самому, — согласился он, поднимаясь рядом с ней по трапу. — Куда направляемся? — В каюту. Хочу всё разложить, пока есть время. Они ступили на палубу. Яков шёл рядом, и Аня отметила, как он непроизвольно галантно прикрыл её собой от группы рабочих. — Ваша «Заря» всё больше меня поражает, — заговорил он. — Только что был в машинном отделении. Вы видели их универсальный станок? Теперь я спокоен за моего «утёнка» — любую поломку починим здесь. Аня слушала, и её профессиональная жилка откликалась на его энтузиазм. — Да, я слышала о нём. А наши приборы… — она кивнула на футляры, — некоторые рождались в муках. Анемометры последней модели едва успели сделать на заводе «Точмаш». Когда Яков говорил, и Аня ловила себя на том, что слушает тембр его голоса, этот мягкий акцент. Она шла рядом, и между ними возникло странное пространство взаимности и понимания. Аня чувствовала взгляд Якова на себе — быстрый, оценивающий её реакцию. И это было… приятно. Они свернули в коридор кают верхней надстройки. Подойдя к её двери, Аня замерла: дверь была приоткрыта, и оттуда доносились звуки — лёгкое постукивание, шуршание бумаги, а затем и тихое, приятное женское напевание. Яков поставил футляры у порога. В этот момент дверь распахнулась. В проёме появилась Нина. Она была одета не по-рабочему — лёгкое платье с нарядным воротничком, волосы уложены в аккуратную причёску, лицо слегка подрумянено. В руках Нежинская держала дорогую шкатулку. Увидев их, Нина замерла на секунду, её взгляд — быстрый, оценивающий — скользнул с Ани на Якова, несущего её вещи, и обратно. — А, наши учёные умы, — сказала она, и в её голосе прозвучала лёгкая, незлобная снисходительность. — Устраиваетесь? — Она сделала маленькую паузу, давая понять, что обратилась именно к Ане. — Да, — ответила Аня, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Здравствуйте. Вы, кажется, будете моей соседкой? — Похоже на то, — Нина улыбнулась, но улыбка была холодной, искусственной. — Каюта, конечно, тесновата на двоих… но тёплая, говорят. Кирилл Владимирович очень постарался. — Имя начальника экспедиции Лисина она произнесла небрежно, но намеренно, наблюдая за реакцией. Яков, стоявший чуть в стороне, молча кивнул Нине. Его лицо было вежливо-нейтральным, но Аня заметила, как его взгляд на мгновение стал чуть более внимательным. — Ну, ничего, освоимся, — Нина перевела взгляд на Аню, и в её тоне появились нотки показного, снисходительного дружелюбия. — Главное, чтобы в буфете всего хватало, а я за этим прослежу. Заходите как-нибудь на чай, Анна. Поболтаем. — Она кивнула им обоим и скрылась в каюте. Повисла неловкая пауза. Напряжение, возникшее между Аней и Яковом минуту назад, теперь было отягощено этим внезапным вмешательством, этим намёком на близость к Лисину. Яков первым нарушил молчание. Он наклонился, чтобы поднять футляры, и его голос прозвучал тише, почти конфиденциально: — Интересная у вас соседка. — Буфетчица, — чуть резковато ответила Аня. — У неё свой фронт работ. Яков занёс вещи внутрь и поставил их аккуратно у койки. Он не вошёл дальше, остался на пороге. Нина подумав, прошла в соседнее помещение. — Удобно, — сказал он просто. — И иллюминатор есть. Это важно. Штольман сделал шаг назад, готовый уйти, но задержался. Повернулся к Ане. В его позе появилась та самая лёгкая, почти мальчишеская неуверенность. — Послушайте, Анна… Когда закончите здесь. На причале есть будка. Продают содовую, холодную. После всей этой пыли и гама… Может, выпьем по стакану? Обсудим… ну, планы занятий. Или просто. Аня открыла рот, чтобы отказаться. Должна была отказаться. Но увидела лицо Якова. Он не настаивал. Он просто ждал. И в его глазах, несмотря на всё, светилась та самая тёплая, открытая надежда. Слова отказа застряли в горле. Аня украдкой взглянула на прикрытую дверь соседней каюты. — Я… я буду ещё занята, — сказала она, и голос её звучал тише, чем хотелось. — Нужно разобрать вещи, свериться со складскими журналами… — Ничего страшного, — быстро ответил Яков, и в его глазах вспыхнула искра. — Я буду ждать. У трапа. Если освободитесь — дождусь. Если нет… я пойму. Он улыбнулся — тёплой улыбкой, которая на мгновение стёрла всю неловкость. Кивнул и, развернувшись, зашагал по коридору. Аня стояла посреди каюты, прислонившись спиной к перегородке. В ушах гудело. «Я буду ждать у трапа». За стеной слышалось осторожное движение, затем звук отодвигаемого стула. Нина была здесь. Она всё слышала. Теперь это приглашение звучало не как простая возможность, а как вызов. Вызов её страхам, её осторожности, её одиночеству. И соседка — не просто случайный человек, а живое напоминание о том, что в этом тесном мире корабля не будет ничего личного. Всё будет на виду. Аня вздохнула, провела рукой по лицу. Ей нужно было разбирать вещи. Нужно было работать. Но прежде чем взяться за футляр, она подошла к тонкой переборке, отделявшей её от Нины, и прислушалась. Тишина. Такая же настороженная, как и её собственная. «Жить вместе, — мысленно повторила она. — Целый год. Или больше». Она посмотрела на футляры, на иллюминатор, на часы. Час, сказала она себе. Ровно час работы. А там… трап, содовая, его ожидающий взгляд. И от этого одновременного ощущения опасности и надежды у неё в груди сжалось что-то сладкое и колючее. Жизнь на глазах усложнялась. Но почему-то желание увидеть Якова у трапа стало только сильнее. ——— Прохладный стакан газировки с малиновым сиропом оказался на удивление восхитительным напитком. Аня сделала маленький глоток, чувствуя, как сладкая прохлада разливается по горлу, смывая пыль порта и нервное напряжение дня. Она сидела на краю деревянного ящика из-под стеклотары у будки, Яков — рядом, на таком же, примостив свою рослую стройную фигуру с удивительной ловкостью. Он только что рассказывал о том, как едва не врезался в неожиданно всплывшего моржа у берегов Аляски, и Аня смеялась — лёгким, непривычным для себя смехом, который вырывался наружу сам собой. — И что же вы сделали? — Поднялся метров на пятьдесят и сделал круг почета над ним, — с невозмутимой серьёзностью ответил Яков. — Чтобы он запомнил, кто в небе хозяин. А он, надо сказать, даже усами не пошевелил. Их смех слился в общее, беззаботное звучание, которое было тут же перекрыто новым, пронзительным и отчаянным визгом, донёсшимся со стороны кормы «Зари». Они оба вздрогнули и обернулись. На палубу, раскачиваясь на тросе паровой лебёдки, поднимали большую деревянную клетку. Внутри неё, упираясь копытцами в решётку, билась и голосила крупная розовая свинья. Зрелище было одновременно комичное и жалкое. — Бедняга, — покачал головой Яков, но в его глазах читалось скорее практическое понимание, чем сантименты. — Их, кажется, десять штук таких. Видел вчера, когда клетки грузили. Маленькие ещё, поросята. — Десять? — переспросила Аня, прищурившись, оценивая тушу на лебёдке. — Значит, будут растить. До боровов. — До… чего? — Боровов. Кастрированные хряки. Мясо у них лучше, жирнее, — автоматически, со знанием дела пояснила Аня, делая ещё один глоток газировки. — Месяцев за шесть-семь на хорошем откорме можно до сотни килограммов довести. Потом, конечно… под нож. Но на зиму мяса хватит большой команде. Она говорила спокойно, почти буднично, и лишь закончив, поймала на себе взгляд Якова — заинтересованный и немного удивлённый. Он отставил свой стакан. — Простите за нескромный вопрос, Анна, но… откуда у метеоролога из Ленинграда такие подробные познания в свиноводстве? Аня на мгновение замерла. Прямой вопрос. О прошлом. Но прозвучал он без подтекста, с чистым любопытством. И странным образом, в этой непринуждённой обстановке, под визг второй поднимаемой свиньи, правда не казалась такой опасной. — Я выросла в Сибири. В деревне, — сказала она просто, глядя не на Якова, а на свой стакан. — У нас было своё хозяйство. Как полагается: корова, свиньи, куры, огород. Зимой — снег по пояс, летом — заготовка сена. Детство в деревне, оно такое. Аня рискнула поднять на него глаза. На его лице не было ни насмешки, ни снисхождения. Было живое, тёплое понимание. — По пояс? — переспросил Штольман, и его лицо озарила улыбка. — Это я понимаю. У нас на Аляске — почти то же. Только вместо свиней в нашем хозяйстве были хаски. Четверо. Плюс ещё две у соседа для упряжки. Холодно им, понимаете ли, свиньям. А хаски — самое то. — Хаски? — оживилась Аня. — Настоящие, ездовые? — Самые настоящие. Умнейшие создания. Мой старый пёс, вожак, по кличке Норд, мог найти дорогу к стойбищу в пургу, когда я уже все ориентиры терял. — Он заговорил с новой, одушевлённой теплотой, жестикулируя. Рассказывал о характерах своих собак, об их диких предках-волках, о том, как они выли на луну. — А вы на санях катались? На собачьих упряжках? — Только на лошадиной, — улыбнулась Аня. — Или на своих двоих. Но про хаски читала и слышала на лекциях в Арктическом институте. Красивые, должно быть. Она слушала его, заворожённо. Этот другой его мир — мир снежных просторов, умных животных, независимой жизни на границе с дикой природой — был странно близок её сибирскому детству, хоть и отделён океаном и идеологиями. В рассказах Якова не было тоски по буржуазному комфорту, а была любовь к суровой, честной жизни, которую она могла понять. Это сближало больше любых политических деклараций. Их уединённый уголок у будки внезапно стал темнее. Аня почувствовала это раньше, чем подняла голову — чувство чужого, напряжённого присутствия. Кирилл Владимирович Лисин стоял в двух шагах от них. Он подъехал, видимо, на своей «эмке», и вышел так тихо, что они не услышали. Его лицо, обычно безупречно спокойное, было подчёркнуто строгим. Взгляд, холодный и оценивающий, скользнул с Ани на стакан в её руке, затем на Якова, и обратно. — Товарищ Иванова, — произнёс он, и его бархатный голос звучал теперь как обёрнутый в сталь. — Я искал вас. По делу. Он сделал маленькую, но красноречивую паузу, давая понять, что их сцена им полностью увидена и оценена. Затем, наконец, кивнул Якову, едва заметно. — Товарищ Штольман. Рад, что вы уже осваиваетесь. Но, думаю, вам пора отправляться в гостиницу. Завтра предстоит важный день — окончательная приемка вашего оборудования. Идите, отдыхайте. Это было не предложение, а вежливая, но не допускающая возражений команда начальника экспедиции. Яков медленно поднялся. Его лицо стало непроницаемым, профессиональным. Он поставил стакан. — Конечно, Кирилл Владимирович. Я как раз собирался. — Он посмотрел на Аню, и в его взгляде промелькнуло что-то быстрое — предостережение? извинение? — Анна, спасибо за компанию. До завтра. Штольман кивнул, развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Его уход оставил после себя внезапную, ледяную пустоту. Как только Яков скрылся из виду, Лисин сделал шаг ближе. Его голос снизился, стал тихим, но оттого ещё более опасным. — Анна, что это за панибратство? — спросил он без предисловий. — Сидите тут, на всеобщем обозрении, с иностранным специалистом, пьёте… это что? Содовую? Веселитесь? — Кирилл Владимирович, мы просто обсуждали… — начала Аня, чувствуя, как возмущение поднимается у неё комом в горле. — Я знаю, что вы обсуждали! — отрезал он, хотя знать не мог. — Вы обсуждали не рабочее задание. Вы нарушаете субординацию и элементарные правила идеологической бдительности. Он — наёмный специалист из враждебного капиталистического лагеря. Вы — ответственный работник, член коллектива, коммунистка! — Он почти выкрикнул последнее слово, хотя вокруг никого не было. — Это идеологически недальновидно, Анна! Крайне недальновидно! Что подумают люди? Его гнев был не притворным. В нём смешались реальная злость на нарушение его негласных прав (она его протеже, его находка) и холодный расчет: нужно поставить её на место, показать, кто здесь диктует правила. Именно этот гнев высек из Ани искру искреннего, принципиального возмущения. Она тоже встала, выпрямившись. — Кирилл Владимирович, товарищ Штольман — не «наёмный работник», а профессионал высочайшего класса, который рисковал жизнью в Арктике и теперь помогает нам! — её голос дрожал, но не от страха, а от убеждённости. — Вы сами говорили о важности международного научного сотрудничества! Разве Ленин не писал, что «пролетариат берёт всё лучшее, что создано мировой цивилизацией, и перерабатывает по-своему»? Товарищ Штольман приносит нам свои знания, свои навыки — это и есть то «лучшее»! А я, как ответственная за воспитательную работу, обязана налаживать с ним конструктивный диалог, чтобы он почувствовал себя частью коллектива, а не чужим! Иначе какой в этом интернационализм? Какой «пролетарский гуманизм»? Анна выпалила это почти не дыша, с горящими щеками. Процитировала не по памяти даже, а из самой сути того, во что искренне верила как учёный и гражданин. Этот пафос был её щитом и оружием. Лисин слушал, и гнев в его глазах понемногу сменился холодной, переоценивающей внимательностью. Он смотрел на неё, на эту юную, пылающую идеализмом фигуру, которая посмела ему возразить не капризом, а идеологически выверенными тезисами. И в этом был не только вызов, но и… подтверждение. Подтверждение того, что он не ошибся в её качестве. Она была не просто красива и умна. Анна была идейной в самом лучшем понимании этого слова. И этой идейностью, при должном направлении, можно управлять. Его лицо постепенно смягчилось. Строгость уступила место усталой, отеческой озабоченности. Он вздохнул. — Вы слишком горячи, Анна. И слишком… прямолинейны. — Лисин произнёс это почти с одобрением. — Ленинские цитаты по памяти — это хорошо. Но жизнь сложнее. Вы должны понимать, какое положение я занимаю. Какие глаза смотрят на меня, а через меня — и на вас. Малейшая тень, намёк на фамильярность с иностранцем… Этим могут воспользоваться. Не для того, чтобы дискредитировать его. А чтобы ударить по нам с вами. По нашему делу — экспедиции. Американец на борту — это бомба замедленного действия. Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Проявляйте сдержанность. Профессиональное уважение — да. Конструктивный диалог — конечно. Но не дружеские посиделки у будок с газировкой. Не на виду у всех. Понимаете? Аня, ещё взволнованная, но чувствуя, что накал спал, кивнула. Её праведный пыл схлынул, оставив после себя осадок усталости и горечи. — Я понимаю, Кирилл Владимирович. — Я в вас верю, — сказал Лисин, и его голос снова стал тёплым, почти прежним. Он положил руку ей на плечо — быстро, по-отечески, и тут же убрал. — Вы — наше будущее. И будущее должно быть чистым. Идите отдыхать. Завтра на борту будет первое рабочее собрание. Я рассчитываю на вас. Он развернулся и ушёл к своей машине, оставив Аню одну с двумя пустыми стаканами и давящей тишиной, в которой уже не было слышно ни визга свиньи, ни её собственного недавнего смеха. Только эхо его последних слов: «Будущее экспедиции». И тонкий, нестираемый холод от его прикосновения на плече.