Курс на Арктику

Солнце играло на медных поручнях и только что выкрашенной белоснежной надстройке «Зари». Но даже сверкающая новизна судна меркла перед сиянием дня и ликованием, заполнившим всю набережную. Казалось, весь Ленинград пришёл на проводы. Тысячи людей — от седых стариков до мальчишек, залезших на фонарные столбы, — теснились у кромки воды, махали руками, выкрикивали имена. Воздух дрожал от гула голосов, взрывов смеха, внезапных слёзных всхлипов и бравурных звуков духового оркестра, пытавшегося перекрыть эту стихийную симфонию. Аня вышла на шлюпочную палубу, и её охватило чувство, близкое к головокружению. Не от страха, а от масштаба момента. Она была частью этого. Её глаза скользили по знакомым и незнакомым лицам на берегу, по бескрайнему морю голов, увенчанному трепещущим лесом алых знамён и транспарантов: «Слава покорителям Арктики!», «Выполним план великих свершений!». Она отошла к борту, стараясь занять место потише, и в этот момент ощутила на себе чей-то взгляд — тёплый, внимательный. Она обернулась. Яков Штольман пробивался к ней сквозь группу весело галдящих студентов-практикантов. И Аня на секунду буквально задохнулась. Она видела его в рабочей гимнастёрке, в простой рубашке, но не видела вот таким. Сегодня на Якове была парадная форма американского пилота гражданской авиации: тёмно-синий, идеального кроя китель с рядом пуговиц и нашивками на рукавах, светлая, почти белая рубашка, галстук, брюки с заутюженными стрелками. На его груди поблёскивал небольшой, скромный значок пилота. Эта форма подчёркивала его стать, широкие плечи, делала его не просто симпатичным мужчиной, а представителем иного мира, профессионалом высшего класса. И в то же время в его глазах, когда он увидел её, было столько простой, почти мальчишеской радости, что вся эта официальность мгновенно таяла. Штольман подошёл, снял фуражку с лакированным козырьком. — Анна, — сказал он, и его голос звучал чуть глуше обычного, будто подавленный общим гулом. — Вы сегодня… вы сегодня необыкновенны. Аня почувствовала, как тепло разливается по щекам. Она сделала едва заметный реверанс, старомодный и лёгкий, доставшийся ей, должно быть, от той, другой жизни. — Спасибо, Яков Платонович. Вы тоже… очень представительны. — Приказано быть при параде, — он улыбнулся, махнув рукой в сторону официальной трибуны. — Для истории, наверное. Его взгляд задержался на её причёске. Сложная конструкция из кос, уложенная вокруг головы, перевитая белыми шёлковыми лентами. — Причёска… она особенная. Очень красивая. Это по-русски как-то называется? Аня, немного смутившись, дотронулась до гладких, туго заплетённых прядей. — Спасибо. Да, называется. «Корзинка». — Корзинка? — Яков прищурился, рассматривая. — Почему? — Ну… — Аня оживилась, найдя безопасную, бытовую тему. — Потому что волосы заплетаются в две косы, а потом укладываются слоями, друг на друга, вот так, — она сделала плавный жест руками, очерчивая круг вокруг головы, — как плетёная корзина. У кого на сколько длины и густоты хватит. У нас в деревне... да и в городе так часто делали на праздник. Аня говорила просто, без намёка на кокетство или тоску по прошлому, но Яков слушал с таким внимательным, бережным интересом, словно она раскрывала ему великую тайну. В его взгляде не было и тени насмешки, только понимание. — Корзинка, — повторил он, пробуя слово. — Очень метко. И очень идёт. Их минутное уединение нарушил громкий голос через усилитель. На трибуне, отделанной красным кумачом, появились официальные лица. Начался митинг. Выступал товарищ Жданов. Его речь, отточенная и пламенная, гремела над толпой. Он уверенно говорил о подвиге, о долге перед страной, о победе человеческого разума над слепой стихией. Аня слушала, впитывая каждое слово, чувствуя, как её собственное решение укрепляется, обрастает плотью общего дела. И вот Жданов, сделав эффектную паузу, произнёс: — …и в этом великом походе плечом к плечу с нашими славными моряками и учёными будет идти представитель прогрессивной американской технической мысли, искусный пилот товарищ Яков Штольман! Его участие — яркий пример интернационального сотрудничества во имя науки! Яков, стоявший рядом с Аней, буквально вздрогнул. Он не ожидал, что его имя прозвучит с этой трибуны, в таком контексте. «Товарищ Штольман». Со стороны толпы, где-то недалеко от трибуны, раздались дружные, одобрительные аплодисменты, которые подхватили и на палубе. Многие оборачивались, искали глазами того самого американского пилота. Яков растерянно поклонился в сторону трибуны, потом — в сторону аплодирующих ему незнакомцев на берегу. На его обычно уверенном лице было искреннее, почти детское удивление, смешанное с лёгкой неловкостью. Он поймал взгляд Ани, и в его глазах читался немой вопрос: «Неужели это всё мне?». Аня в ответ лишь чуть улыбнулась и тихонько похлопала в ладоши — за него, за тот мост через океан, который он олицетворял. Затем её взгляд отыскал на причале Лисина. Он не был на палубе с командой. Он был там, внизу, в эпицентре официального внимания. В руках он сжимал огромный, пышный букет роз и гладиолусов. Им одарили его пионерки в белых фартучках. Лисин склонился к девочкам, что-то говорил, снисходительно и важно улыбаясь. Он ловил каждое слово Жданова, кивал в такт, был воплощением успешного, признанного руководителя. Для Ани это была естественная картина — начальник на своём месте. Но Яков, наблюдая ту же сцену, почувствовал лёгкий, холодный осадок где-то под ложечкой. В этой идеально выстроенной мизансцене было слишком много театральности, слишком мало от той суровой, честной работы, которая ждала их впереди. Прогремели последние призывы, пожелания счастливого пути. Когда Лисин поднялся на борт, настал самый главный момент. Раздался третий, прощальный гудок «Зари». Длинный, тоскливый, леденящий душу звук, прорезавший все речи и музыку. Наступила секунда почти полной тишины. Трап, связывавший корабль с землёй, зашевелился и пополз вверх. Это было физическое, зримое действие — разрыв. С берега рванул новый, уже отчаянный вал звуков: крики, плач, последние напутствия. В воздух взлетали шляпки, платки, цветы. Лес машущих рук качался у кромки воды. «Заря», дрогнув всем корпусом, медленно, величаво отчалила, постепенно набирая ход. Вода между бортом и причалом замутилась, запенилась, стала шириться, превращаясь в полосу, затем в проток, а затем и в целое море. Аня стояла у поручней, довольно сильно сжав их от волнения. Она не махала, не кричала. Она просто смотрела на удаляющийся, медленно поворачивающийся город. В ушах звучали не крики толпы, а её собственная мысль, чёткая и ясная: «Старт дан! Ленинград — Арктика — Владивосток.» Анна чувствовала рядом чьё-то присутствие. Не оборачиваясь, знала — это Яков. Он тоже молча смотрел на берег. На свой прошлый шаг, оставшийся там, на гранитных плитах. Нужно было идти вперед. Он думал об Аляске, об отце в мастерской, о матери… Но его периферийное зрение, весь его внутренний компас были настроены на белую точку платья с горошком у леерного ограждения. Аня, будто почувствовав этот безмолвный луч внимания, медленно повернула голову. Их взгляды встретились. Не было улыбок, не было жестов. Был лишь молчаливый, полный понимания взгляд двух людей, которые только что переступили общий порог. Порог, за которым оставалось всё старое, личное, мелкое. Впереди был только ветер, лёд и общая, неведомая судьба. Оркестр на берегу, уже далёкий, заиграл что-то торжественное и печальное одновременно. «Заря», набирая ход, разворачивала нос к простору Финского залива. Путешествие началось. ——— Кают-компания «Зари» гудела, как гигантский, празднично освещённый улей. Длинные столы, накрытые клеёнкой с ещё не выветрившимся заводским запахом, ломились под тяжестью не изысканной, но обильной и честной еды. Воздух был густым и вкусным: пар от только что вынутого из духовок рассыпчатого картофеля, дразнящий запах румяных отбивных, щедро посыпанных луком, сладковатый дух белого и ржаного хлеба, нарезанного толстыми ломтями. И поверх всего — тонкий, манящий аромат ванили от тортов, скромно дожидавшихся своего часа на отдельном столе. Шум стоял оглушительный, но радостный. Сотня голосов перекрывала друг друга, звенели столовые приборы, гремели тяжелые фаянсовые тарелки с казёнными синими ободками — всё новое, всё впервые. Люди, ещё два часа назад прощавшиеся с семьями, теперь, отплыв от берега, словно сбросили груз печали и отдались сиюминутной радости товарищества и начала приключения. Аня сидела не в центре, а чуть в стороне, за столом, где собрались в основном научные сотрудники и практиканты. Перед ней на тарелке дымилась отбивная, с хрустящей корочкой, по краям таяла горка картофельного пюре с луковой поджаркой. Она ела с аппетитом, которого сама от себя не ожидала, прислушиваясь к спору двух гидрологов о течениях в Карских Воротах. Её белое платье с горошком теперь было прикрыто сверху простой тёмной кофтой — практичность взяла верх над праздничностью. Через три стола от неё, среди механиков и старших матросов, сидел Яков. Его парадный китель был снят и аккуратно висел на спинке стула, осталась белая рубашка с расстегнутым воротником. Он участвовал в общем разговоре, кивал на какую-то шутку коренного помора-рулевого, но его внимание было рассеяно. Взгляд его раз за разом, будто против воли, возвращался к тому столу, где сидела Аня. Он наблюдал, как она аккуратно, почти изящно орудует ножом и вилкой, непривычными для такой простой пищи. Как она наклоняется, чтобы что-то сказать соседке, и та рассыпается в смущённом смехе. Как луч света от лампы под зелёным абажуром падает на её профиль, на тугую «корзиночку» из волос. «Понравится ли ей торт?» — пронеслось у него в голове совершенно нелепой, заземляющей мыслью среди общих разговоров о маршрутах и льдах. На столе десерта красовались несколько низких, обильно смазанных кремом бисквитных коржей, разрезанных на аккуратные квадраты. Скромно, но для первого дня — настоящий праздник. Штольман поймал себя на том, что ждёт, когда она возьмёт свой кусок, чтобы по выражению её лица понять, сладкоежка Анна или нет. В центре главного стола, под портретами Сталина и Ленина, царил Лисин. Он не ел много, скорее дегустировал, отодвигая тарелку с почти целой отбивной. Его роль сейчас была иной — роль радушного, но слегка отстранённого хозяина. Он вёл беседу с капитаном Ворониным и врачом экспедиции, его бархатный смех время от времени перекрывал общий гул. Его взгляд, тёплый и всевидящий, скользил по залу, отмечая, кто с кем сидит, кто как себя ведёт. На Ане он задержался чуть дольше, на её оживлённом лице, и тонкие губы Лисина тронула едва заметная, удовлетворённая улыбка. Всё идёт как надо. Его ценный актив в хорошем расположении духа. Нина, как буфетчица, не сидела. Она находилась в непрерывном движении, следя за официантками из числа младшего обслуживающего персонала. «Поднести хлеб к тому столу», «Собрать пустые тарелки», «Следить, чтоб чайники не пустели». Её причёска была безупречна, простенькое тёмное платье сидело безукоризненно. Её взгляд, быстрый и оценивающий, выхватывал детали: Лисин почти не ест, капитан хмурится, глядя на карту, а та самая Иванова оживлённо болтает с девчонками. «Умничка, — с лёгкой, снисходительной насмешкой подумала Нина. — Устроилась в своей стайке. Пусть сидит». Ревности пока не было. Было любопытство и чувство собственного превосходства человека, который знает, как устроен этот корабль и этот мир на самом деле. Когда последние тарелки с основным блюдом были унесены, наступила торжественная пауза. Все понимали, что сейчас будет. И вот, под ободряющий гул, Нина с двумя помощницами внесли и поставили на каждый стол подносы с нарезанным тортом. Это был не пир, а именно жест, символ. Раздался звон ножа о стекло. Все замолчали. Поднялся Лисин. — Дорогие товарищи! — его голос, без усилителя, звучал уверенно и тепло, заполняя зал. — Первый ужин в нашем плавучем доме. Он прост, как и всё, что ждёт нас впереди. Но он — наш общий. И этот торт — не просто сладкое. Это наша первая, маленькая победа над бытом, над трудностями сборов, над суетой берега. За то, чтобы таких маленьких побед у нас было как можно больше! За наш экипаж, за науку, за Арктику, которая ждёт! — Он поднял свой стакан с морсом. Грянуло дружное «Ура!». Зазвенели стаканы, застучали ложки по столам. На лицах сияли улыбки, у некоторых на глазах блестели слёзы. Простые, но такие важные слова попали точно в цель. Аня, услышав тост, улыбнулась и подняла свой стакан. Когда она отпила морс и поставила стакан, её взгляд на секунду встретился со взглядом Якова через головы сидящих между ними людей. Он тоже поднимал стакан, и в его глазах читалось не просто участие в общем ритуале, а что-то личное, обращённое именно к ней. Словно его «ура» было и за неё тоже. Она быстро отвела глаза, чувствуя, как снова теплеют щёки, и потянулась к своему куску торта. Яков, наконец дождавшись этого момента, наблюдал украдкой. Аня отломила вилкой небольшой кусочек, поднесла ко рту. И на её лице — сначала нейтрально-вежливом — появилось лёгкое, едва уловимое выражение удовольствия. Глаза чуть прищурились, уголки губ дрогнули. Она взяла второй кусочек, уже увереннее. «Нравится, — с глупой, чистой радостью констатировал про себя Яков. — Сладкоежка». И почему-то эта крошечная, никому не видимая деталь казалась ему важным открытием. Он и сам взял свой кусок, и торт внезапно показался ему удивительно вкусным, хотя крем был приторно-сладким, а бисквит слегка суховат. Ужин подходил к концу. Общий душевный подъём спадал, обнажая накопившуюся усталость, разговоры становились тише, переходя в тихие беседы. То тут, то там слышались зевки. Пора было расходиться. Но все знали, что сразу после ужина, как только столы уберут, здесь же начнётся первое общее собрание. Праздник заканчивался. Впереди была работа, правила, долгий путь. Аня доела торт, аккуратно сложила салфетку. Она чувствовала на себе чей-то взгляд, обернулась. Это смотрел не Яков, а Коробейников, сидевший с беременной женой Софьей у дальнего стола. Он поймал её взгляд и тепло, по-отечески улыбнулся, как бы говоря: «Ну вот и началось». Аня ответила ему лёгкой улыбкой. В этой улыбке была благодарность за простую человеческую теплоту, такую редкую в последнее время. Яков, видя этот безмолвный обмен, почувствовал лёгкую грусть. Он был здесь всё ещё немного чужой. Его взгляд снова вернулся к Ане. Она уже вставала из-за стола, помогая убирать тарелки. Деловито, спокойно. Шум стихал. Официантки начинали быстро и ловко снимать клеенки. Праздник закончился. Начиналась служба. Запах еды выветривался, его сменяли запах краски, махорки и плотного человеческого тепла. Праздничный гул угас, сменившись приглушённым, деловым гулом. Кают-компания «Зари» вновь собрала всех под своей зелёной палубой — теперь не для ужина, а для первого рабочего собрания. Свободного места не осталось: люди стояли вдоль стен, сидели на подоконниках, на полу у входа. В центре стоял Кирилл Владимирович Лисин. В его позе не осталось и тени радушного хозяина. Он стоял прямо, руки сцеплены за спиной, лицо было строгим, почти аскетичным. Лампа под абажуром бросала резкие тени на его скулы. — Товарищи! — начал он без преамбулы, и его бархатный голос, теперь лишённый всяких смягчающих обертонов, резал тишину. — Праздник отплытия окончен. Поздравления выслушаны. Торт съеден. Теперь начнётся то, ради чего мы все здесь находимся. Работа. Он сделал паузу, дав словам осесть. — Наш путь — не увеселительная прогулка. Это — долгий ледовый поход. Перед нами — тысячи миль незнакомых вод, льды, которые могут быть гостеприимными, а могут сомкнуться вокруг судна, как стальные тиски. Возможны шторма, туманы, обледенение. Возможна вынужденная зимовка. Возможны аварии. Мы должны быть готовы ко всему. В зале стало тихо. Весёлые, упитанные лица, ещё минуту назад улыбавшиеся, замерли. Кто-то перестал перешёптываться, кто-то выпрямил спину. — В таких условиях, — продолжил Лисин, и его голос стал ещё твёрже, металлическим, — выживает не самый сильный, а самый дисциплинированный. Дисциплина здесь — не пустой звук. Она — вопрос жизни и смерти. Всем. Каждого из вас. — Он обвёл зал медленным, тяжёлым взглядом, встречаясь глазами то с одним, то с другим. — Поэтому я буду говорить предельно ясно. На борту этого судна, с момента отхода от причала и до возвращения в порт приписки, я — начальник экспедиции. Мои распоряжения, касающиеся безопасности, судоходства, организации работ и порядка, обсуждению не подлежат и выполняются беспрекословно и немедленно. Он снова сделал паузу. В тишине было слышно, как где-то за стеной гудит вентилятор. — Уставом полярных экспедиций мне предоставлены широкие, чрезвычайные права. Вплоть до права единолично принимать решения в критических для жизни экипажа ситуациях. Вплоть до права применять суровые меры воздействия к тем, кто эти решения ставит под сомнение или саботирует. Слово «суровые» Лисин произнёс с особой, холодной отчётливостью. В ответ из глубины зала донёсся сдавленный, нервный смешок, тут же заглушённый. Это у кого-то из молодых матросов, не выдержав напряжения, сорвалось. Рядом с ним кто-то фыркнул в ответ. На несколько секунд по рядам пробежала волна лёгкого, смущённого хихиканья. Смеялись не над словами, а от неловкости, от нежелания верить в серьёзность таких разговоров в первый же вечер. На лицах многих читалось: «Да ладно, пронесёт! Мы же все свои!». Это были смеющиеся, но уже натянутые улыбки. Яков, стоявший у двери в машинное отделение, наблюдал. Он смотрел не на Лисина, а на лица. На моряков в тельняшках, которые слушали, не улыбаясь, лишь хмуря седые брови. На молодых механиков, которые уже перестали хихикать и смотрели сосредоточенно. На группу зимовщиков, крепких, молчаливых мужиков, кивавших в такт словам начальника. Их взгляды были прикованы к Лисину, и в этих взглядах Яков увидел не страх, а напряжённую, уверенную волю. Волю людей, которые понимали цену слов и были готовы идти до конца, подчиняясь выбранному лидеру, если это ведёт к цели. «Не придётся, думаю, Кириллу Владимировичу применять свои права», — мелькнула у Якова мысль, в которой была и надежда, и сомнение. Его собственная, подсознательная неприязнь к стилю Лисина отступила перед ясностью и железной логикой порядка. В небе, в экстремальных условиях, он и сам признавал только один закон — закон командира экипажа. Здесь — то же самое. Его взгляд, будто магнит, потянулся через толпу. Он нашёл Аню. Она сидела на стуле у правого борта, рядом с другими научными сотрудниками. И выражение её лица было не таким, как у других. Не было ни смущённой улыбки, ни напряжённой озабоченности. Её лицо было озарённым, вдохновенным. Она слушала и в её глазах горел тот самый огонь абсолютной веры в необходимость и правоту дисциплины. Для неё эти жёсткие слова были не угрозой, а декларацией долга, чёткими правилами для великого дела, в котором у каждого была своя, жизненно важная роль. Анна ловила каждый взгляд Лисина, каждый его жест, впитывая не страх, а силу. И в этот момент, будто почувствовав взгляд Якова на себе, она медленно повернула голову. Их глаза встретились через весь зал, над головами десятков людей. На её лице дрогнуло, мелькнула смущённая, быстрая, как вспышка, улыбка, тут же погасшая, когда Лисин снова заговорил. Но этого мгновения хватило Якову, чтобы что-то понять. Анна была здесь не по принуждению и не только из-за амбиций молодого ученого. Она была здесь по убеждению. И в этой убеждённости была её и сила, и уязвимость. Собрание длилось ещё полчаса. Обсудили распорядок дня, вахты, обязанности. Всё чётко, ясно, без лишних слов. Когда Лисин объявил собрание закрытым, люди стали расходиться — тихо, озадаченно, погружённые в свои мысли. Праздник окончательно закончился. --- Каюта, которую Яков делил со старшим механиком Геннадием, пожилым, молчаливым волжанином, была крошечной, как скворечник. Две узкие койки, одна над другой, шкафчик, крошечный столик, привинченный к полу. Пахло свежей краской, машинным маслом и табаком. Снизу уже доносился громкий, размеренный храп Геннадия, который, едва донеся голову до подушки, мгновенно заснул. Яков лежал на верхней койке, в полной темноте, если не считать тусклый отсвет ночного дежурного фонаря из коридора, падавший в дверную щель. Он не спал. В ушах ещё стояли слова Лисина. «Чрезвычайные права… суровые меры…». И лицо Ани, озарённое верой. Он перевернулся на бок, к переборке. От соседней каюты доносился приглушённый звук — кто-то тихо перебирал бумаги. Мысли возвращались к отплытию. Толпа на пристани. Её белое платье. «Корзинка». Аплодисменты ему, «товарищу Штольману», от которых стало и гордо, и неловко. Праздничный ужин. Торт. Довольное лицо Ани, когда она его ела. Потом собрание. Её вдохновенный взгляд. И поверх всего — фигура Лисина. Важная с букетом на причале. Радушная за ужином. Железная — на собрании. Умелый, умный, наделенный властью, опасный. Яков чувствовал к нему неприязнь, холодную и рациональную. Как к системе, к идеально отлаженному механизму власти, в который он, Яков, был встроен как необходимая, но чужеродная деталь. «Ничего, — подумал Штольман, закрывая глаза. — У меня своя работа. Свой самолёт. Свой долг». И мысленно добавил, уже совсем тихо, самому себе: «И она здесь. И она смотрит на всё это своими ясными глазами. И, кажется, верит». Храп Геннадия внизу слился с глухим, ровным гулом работающих где-то в глубине корпуса механизмов и лёгким поскрипыванием корпуса на первой, едва заметной волне Финского залива. «Заря» шла вперёд, унося Якова в сон, в котором смешались образы искрящегося льда, стального взгляда начальника экспедиции и быстрого, смущённого огонька в глазах девушки в белом платье.